Крик дафэна

Неделя пролетела незаметно. Я жил будто в тумане или гипнозе, изредка всплывая на поверхность, чтобы ещё раз убедиться, что творится что-то неладное. Я был рад и одновременно страдал, примерял новый костюм и задыхался в тугом воротничке. Увидев мою невесту (мою невесту? МОЮ???) в только что законченном прозрачно-облачном подвенечном платье (вроде плохая примета? А ей всё нипочем!..), не мог оторвать восхищённого взгляда, желая её как впервые и отчего-то опасаясь целовать в губы. Что-то было не так, неправильно, нелогично. Наши отношения перестали быть образцом совершенства — они утратили утончённый смысл. Я мучительно оппонировал сам себе, доказывая и утверждая прописные истины, путаясь в простом и раздражаясь на очевидное. Опоры больше не было, мир смазался и потёк, сворачиваясь и мутя рассудок. Я предприимчиво решил плыть по течению, остерегаясь резкими движениями ещё более усугубить ситуацию.

Новый глянцевый лист с шумом вырвался на волю и развернулся подобно зелёному победному флагу.

Пригласительные билеты на свадьбу были глубокого чёрного цвета с золотой витиеватой каймой по краю и двумя колечками посредине, накрепко соединёнными в бесконечность. Я отправил почти все. Осталось несколько, среди которых я вытянул один, предназначенный моей матери, решил не посылать, а отвезти и отдать прямо в руки: мы давно не виделись, и глупо было не использовать такой удачный момент и всепрощающий предлог. Не будет же она вздыхать и корить меня в столь знаменательный день. Сама же каждый раз не унималась — когда женюсь да когда внучатами порадую?

Старый трамвай полз по расхлябанным рельсам, грохоча на перекрёстках. Дорога на край города была неблизкой. Я наслаждался самим процессом ничегонеделания, глядя на проплывавшие мимо родные, но забытые улицы, низкие пяти- или трёхэтажные дома с осыпающейся штукатуркой на линялых фасадах, обломанные тополя, стёртую брусчатку пешеходных дорожек и новое, неуместное здесь кафе — слишком красочное, со слишком кричащей вывеской. Дворовые собаки казались ниже ростом и добродушнее, чем в центре. На остановке я заметил свою бывшую классную учительницу, постаревшую, в домашних шлёпанцах на подагрических ногах. В трамвай она не села, но, увидев моё лицо сквозь стекло, заулыбалась, и у меня впервые за последнюю неделю потеплело на душе.

К матери я вошёл, насвистывая и неся перед собой только что купленный торт. Начался переполох: захлопали соседские двери, и за пять минут я успел повидаться практически со всем населением нашего двора, лишь окно Динни осталось занавешенным. «Она скоро придёт», — торопливо сообщила мне мать, но, увидев моё изменившееся лицо, тихо добавила: «А ты разве не к ней приехал?» Я сердито оттолкнул блюдечко с тортом и процедил сквозь зубы: «Вот ведь… просроченный подсунули!» Потом вздохнул и, глядя в её озадаченное лицо, выложил пригласительный билет. «Красивый, — только и вздохнула она, но в руки брать не стала. — Ты как хочешь, Василёчек, но… Не пара она тебе, Люсинда эта, ох, не пара!» Я вскочил, опрокинув табурет, и сердито зашагал по комнате. Мать семенила следом и тараторила, будто у нас кончалось время на армейском свидании: «Васенька, не торопись, я ещё не завтра помру, будет у меня минута на внуков полюбоваться. А всё одно эта Люсин… да просто Люська!!! — Люська твоя никого тебе рожать и не думает, вот чует моё сердце!.. Беда… Ой, чует…». Она не выдержала и вдруг тоненько заголосила: «Мечтала, Диночку будем сватать… Она о тебе вот давеча опять спрашивала-а-а…» Я так резко остановился, что мать налетела на меня со всего маху, мягко толкнув бюстом, ойкнула, испугалась, увидев мои глаза, и осела прямо на пол, зажав рот ладонью. Я вышел, в сердцах так сильно хлопнув дверью, что ручка осталась в моей ладони. Я швырнул её прочь, чуть не выбив лестничное окно, и без того треснутое. Решительно пересёк пыльный двор. Ну, погодите у меня! Диночка, говорите?! Ладно!.. Сейчас я ей всё скажу!!!

Прохладная парадная приняла меня, как тысячи тысяч раз когда-то давным-давно. Я помнил здесь каждую ступеньку, каждую выбоину и царапину. Помнил и теперь ненавидел. Не было больше сил терпеть эту муку, враз проявившиеся ночные кошмары и былые детские обиды, несбывшиеся надежды и невысказанные даже самому себе потаённые желания — предала, ты меня, конечно же, предала! — всё, всё, всё, что так тяготило и разрывало мою душу.

А кругом дышал летний вечер — душный, пропитанный травами, цветами и жарившейся где-то неподалёку картошкой. После раскалённого суетного дня всё вокруг, наконец, расслабилось, замерло, оседая пылью, кружась и осыпаясь невесомым дождём одуванчиков. Из открытых окон неслась тихая мелодия — дом дружно смотрел сериал, пытаясь хоть на время отвлечься от сериала своей собственной жизни — милого безразличия однообразной повседневности.

Не помню, как оказался перед знакомой дверью. Злой, измученный, спина взмокла от пота — казалось, что это не я молотил кулаками, а ярость моя бушевала, пытаясь найти выход безумию, которым я был тогда болен.

Дверь распахнулась. Неожиданно. Долгожданно.

Я провалился внутрь — в благословенную прохладу.

И упал прямо к ногам Динни.

Упал, больно ударившись носом, запачкал пол кровью и от этого ещё более разозлился. Какого чёрта?!

И тут меня понесло. Кажется, я не хотел говорить и половины того, что сказал. Я вообще совсем не то хотел. А что?! Не знаю что! Может быть, душа моя вопила, молила о чудесном исцелении.

Я выплеснул на Динни свои страхи, боль, гнев, обиды и сплетни, нашёптанные нам в спину ещё в школе — всю ту ложь и фальшь, в которой я существовал, попавшийся и запутавшийся. Я орал, требовал какой-то отнятой у меня свободы, что-то доказывал, а потом не выдержал и разревелся — как последний идиот, как маленький потерянный мальчишка. Впервые за эти годы. Слёз почти не было — сухие раздирающие спазмы, скручивавшие горло и выдавливавшие из глаз одинокие капли. Как же я себя ненавидел! А заодно и её.

Динни стояла, смотрела на меня и молчала. Господи, опять молчала! Скажи же хоть что-нибудь!!! Почему ты молчишь?!.. Хрупкая, беззащитная, она едва доходила до моего плеча — когда я успел так вырасти? На фоне стены с цветочным узором она казалась феей, нереально прекрасной, нарисованной Боттичелли. Только глаза — огромные, влажные, понимающие и всё равно безмерно удивлённые — жили и любили меня, дурака, по-прежнему. Лишь в зрачках росла и множилась печаль.

«Ну, что ты смотришь на меня?! Чтоооо?!.. Уставилась… Не нравлюсь??? Приручила меня, как зверя!.. — я не мог остановиться. — Что ты вмешиваешься в мою личную жизнь?! Она моя!!! МОЯ!!! Слышишь??? Только моя!!! Тебе в ней не место! Ни в ней, ни в моих снах!!! Оставь меня в покое! Исчезни!!! Навсегда!!!»

Она не осуждала меня. Нет. Только вдруг что-то лопнуло, порвалось. Что-то жизненно важное, соединявшее её со мной и, более того, её — с этим миром.

«Исчезни!!!»

Будто я своими словами подтвердил какие-то сомнения и, не желая того, отпустил её на волю, туда, где затерялся настоящий дом.

«Исчезни!..»

Она судорожно вздохнула и закрыла лицо руками.

«Ис…чез…ни…»

Столько отчаянья и безысходности было в этом простом жесте, что я вдруг на секунду прозрел, будто всплыл на поверхность и глотнул свежего воздуха, враз приходя в себя. Растерянно замолчал, провёл по лбу ладонью. Морок, всё морок… Динни?!.. Динни, ты наконец-то рядом??? Я сто лет хочу сказать тебе — Дин, прости…

И, ещё не осознавая чудовищность потери, я шагнул к ней.

И, как водится, не успел.

Реальность заволновалась, словно водное зеркало, небрежно разбитое камнем, и, закрутившись в спираль, внезапно развернулась, разделившись на тысячи лепестков, жадных язычков, слизнувших окружающую действительность.

Боль, пронизывающая насквозь.

Крик. Чей?

Сознание возвращалось. Слишком медленно. Слишком быстро. Я сидел посреди разрушенной прихожей, вжав лицо в колени, и кричал, закрывая голову от оседавших на меня клочков обоев, штукатурки, щепок и листов рассыпающихся книг. Опустошенный от собственного бреда и ещё не понимавший до конца, что же произошло на самом деле. Рухнула входная дверь, забив горло пылью, окончательно и бесповоротно поставив печать на отпущенном мне времени. Некому было говорить те немногие короткие слова, так мало и так много значившие. Некому и незачем.

Динни исчезла, исполнив моё последнее желание.

Так же таинственно и безвозвратно, как и её бабушка.

Ещё один лист, ещё одна горькая страница.

Обратная дорога была бредом, сном наяву, маетой, смертью и возрождением. Я почти спятил, хотя давно не чувствовал себя столь ясно и болезненно чутко, замечая каждый камень под рельсами, каждый чужой взгляд, шоркнувший вскользь, каждое дуновение сквозняка, каждую вспорхнувшую за окном птицу. Где я пребывал все эти годы? Как смог перечеркнуть образ, когда-то спасший меня от меня самого? Что значат теперь мои полуистлевшие обиды, так трепетно и бережно хранимые всё это время? Тлен, пустота, бесполезность.

Дин! Ты была в моей жизни всегда, и я, где-то в глубине души, был уверен — прости! — что так и будет вечно. Привычное, близкое и родное не уберёг, не понял, не постиг. Права была мать, но что ей до того теперь. И что мне теперь до того, кто меня ждёт дома. Дома?.. Я ведь никогда не чувствовал себя у Люсинды дома. Я надолго задумался, очнувшись лишь у её парадной. Шаркая, как старик, неспешно поднялся на знакомый этаж и остановился у квартиры. Озадаченно уставился на ключ — он не соответствовал дверному замку. Позвонил, с удивлением вслушиваясь в чужие шлёпающие шаги.

«Кого-о-о?» — прокричал чей-то голос, и дверь приоткрылась, звякая массивной цепочкой. В щель выглянула подозрительная старуха, кутаясь в застираный халат и ногой не давая ускользнуть нечёсаному полосатому коту. — «Лю-юсю-ю?! Нет такой!.. И не было никог…да!»

Дверь скрипнула и гулко захлопнулась, дохнув на меня нафталиновым старческим духом. Изнутри недовольно поскрёбся кот и, обиженно мяукнув, затих.

Я ошарашенно огляделся вокруг: общее и частности на месте. Может, я и сошёл с ума, но не до такой же степени? Вот и у Кутькиных справа, как всегда, газета торчит из ящика. Они его на цифровой замок запирают, а почтальонша из вредности пихает, как она выражается, «прэссу» только наполовину. Слева хирург живёт — дверь блестящая, будто в операционное отделение. Грозится покрасить, но до сих пор так и не… Господи!.. Я вновь надавил на звонок.

«Кого??? — визгливо вопросил уже знакомый голос. — Хулиганы??? Счас милицию!..»

Шаги удалились. Я остался один. Теперь действительно один и на самом деле — окончательно и бесповоротно. Я, со всей широтой своей рыжей души, умудрился потерять сразу двух девушек, хоть ни одна из них по-настоящему и не могла бы называться моей.

«Добрый вечер, Вася», — дружно поздоровались старушки, высаженные в ряд на скамейке у парадной.

«Добрый… — непроизвольно откликнулся я и чуть не схватился за голову — они меня знали?!.. Притормозил около них и осторожно поинтересовался: — А в пятнадцатую кто-то новый переехал?»

«Что?! — не поняли хором старушки. — Там же Яфремовна! Она уж, считай, полвека в ней проживает, — они нестройно захихикали, — и ещё полвека проживёт! Назло всем нам!.. На свадьбу-то пригласишь?»

Я медленно, не отвечая (хватит уже вестись на провокации, нет смысла спрашивать о Люсинде и удивлённо узнавать, что я женюсь не на ней, а на какой-нибудь Клаве, кассирше из соседнего магазина. А здесь тогда что я делаю? Нет, стоп!), развернулся и пошёл в никуда, ибо другой дороги у меня отныне не было.

2

Цветок продолжал расти. Но вместо очередного листа вверх вытянулась аккуратная зелёная стрелочка, и на её конце неторопливо, торжественно завязался бутон.

Я сидел и смотрел на него, не в силах шевельнуться. Я чувствовал себя ребёнком, впервые попавшим в театр и поверившим, что на сцене разыгрывается настоящая прекрасная сказка.

Я сидел и ждал. Неотвязно крутилось в голове, что нужно зачем-то обязательно дотронуться до бутона. Он раскроется, и там окажется Дюймовочка. Пренепременно.

Время шло.

Это было трудно, немыслимо, желанно и почти невозможно — вот так взять и поверить, согласиться с тем маленьким мальчиком, который всё ещё жил внутри меня.

Цветок ждал.

Мальчик тоже.

Медленно, осторожно, опасаясь неизвестно чего, я прикоснулся к бутону. Он был прохладный и необыкновенно живой наощупь.

Вдруг что-то шевельнулось внутри него, нарушая зыбкое равновесие. Он качнулся.

Я тотчас отдёрнул руку. Уставился, соображая, что же мне делать. Додумать я не успел.

Раздался звучный хлопок, как будто выскочила пробка из бутылки шампанского. Цветок дрогнул и раскрылся.

Он походил на большую бело-золотистую лилию, очень крупную, с круглым синим пестиком размером с ажурное кофейное блюдечко.

Блюдечко было занято.

Существо, вальяжно расположившееся на нём, Дюймовочку не напоминало совершенно.

— Ну, и что ты таращишься на меня, как кикимóрра на вызревшую поганку? Я несъедобный, ни в сыром, ни в жареном, ни в гугельхуповом виде, — высказалось оно, глядя на меня с некоторым внимательным сожалением, лениво поскребло пушистый живот, икнуло и закинуло ногу на ногу. Чуть-чуть помолчало и, вздохнув, возобновило разговор: — А может, ты вообще говорить не умеешь? А?..

Выбор — это относительная смерть, уничтожающая, стирающая из жизни друзей, привычки, устоявшийся образ существования: любимые пирожки с капустой, газеты по утрам и вечерние телефонные звонки, герань на окне и старого кота в измятом кресле. Раз — и ты уже летишь в пропасть, неизвестно куда, непонятно зачем, с пустыми руками и тревогой в сердце… И лишь единицы прыгают в эту пропасть сами, следуя тайным велениям души, зову зерна истины, устремляясь в чудесный полёт за мечтой, наконец убеждаясь в том, что всегда умели летать. Лишь они используют свою привилегию выбора, пытаясь осознать и постичь смысл происходящего с ними, чтобы потом вновь уяснить, что и этот шаг был им предопределён изначально.

ГЛАВА 2. Привилегия выбора

Достоин мир звенящей пустоты единожды несказанного слова… Взмахнувши бровью, улетела ты, прорвав собою целостность былого. Лэ По

1

Его звали Врахх.

Если точнее — Уль Враххильдóрст зинф Дóфрест из рода потомственных почтовых дóфрестов, которые с самого начала великой лесной Династии обладали привилегией доставлять информационные семена. Данное послание было передано мне конфиденциально, попросту говоря, тайно. От некой влиятельной персоны с пометкой «совершенно секретно».

Врахх был необыкновенно горд своей миссией и считал, что выполнил ее великолепно.

Как же он ошибался! Но об этом мы узнали гораздо, гораздо позднее.

А пока мы удобно устроились прямо на поляне и мило болтали. Спасибо Враххильдорсту, терпеливо дождавшемуся, пока схлынут первые яркие впечатления, так потрясшие меня до глубины души — иные существа?.. да! ну, конечно же, живут по соседству… только вы их не замечаете… так сказать, параллельные миры?.. ну, что ж, и не без этого!.. ой, чего только не сыщется, если оглядеться повнимательнее! — и вот я уже сидел, как ни в чем не бывало, совершенно спокойный, — да здравствует моё пристрастие к фантастическому чтиву!.. спасибо Лему и Рэю Бредбери! — будто всю мою жизнь газеты и письма мне бросали не в ящик, а приносили и отдавали прямо в руки всякие диковинные существа.

На первый взгляд дофрест напоминал миниатюрного дракончика размером с шиншиллу, не больше, — такой же толстый и пушистый, — но с полагающимися для дракона кожистыми крылышками, на которых редкие волоски топорщились серебристыми мягкими иголочками, и гребенчатым хвостом, длинным и гибким, служившим ему дополнительной опорой, так как перемещался он исключительно в вертикальном положении. Однако вместо драконьей морды у дофреста имелось самое натуральное лицо — да-да, именно лицо! — выразительная и весьма гротескная физиономия с налётом загадочной многозначительности и в подвижных бровях, и в глубоко посаженных глазках (видимых из-под этих самых бровей только благодаря перекатывающимся в зрачках красным бликам), и в саркастически поджатых губах, впрочем, без труда растягивающихся в широкой улыбке. Его изящные лапки-ручки с чуткими пальцами пианиста во время разговора постоянно пребывали в движении, лишь изредка замирая сложенными на круглом животе. Он понимал всё с полуслова, обладал чувством юмора и отличался отточенными манерами пожилого мажордома, мудрого и немного уставшего от жизни.

А жил он очень давно, помня те времена, когда вместо нашего города было заросшее лесом болото — богом забытая дыра. На философско-историческом факультете, на котором я учился, представляя не лучшую половину четвёртого курса, он мог бы читать блестящие лекции. Я улыбнулся и сказал, что студенты, справившись с первой неадекватной реакцией, вызывали бы его на «бис», и аудитория ломилась бы от благодарных слушателей.

Врахх долго смеялся, растягивая рот и комично хлюпая носом. Потом обозвал меня умелым притворщиком, качал головой, хихикал и говорил, что я далеко пойду, ой как далеко-о-о-с, и что со мной не всё так просто, как кажется с первого взгляда.

— Василий, друг мой. Разговор наш, конечно, очень занимателен, но время идёт, а вместе с ним и нам пора собираться в дорогу. Ты нам нужен. Зачем? По пути я частично введу тебя в курс дела — прямо скажем, весьма необычного. Более подробные объяснения ты получишь по прибытии — от того, кто меня послал. Его имя я пока назвать не уполномочен, но, поверь мне на слово, что в высших кругах нет более влиятельной и значимой персоны. Естественно, после её Величества — пресветлой Королевы Великого Леса.

— Врахх, друг мой, — я никак не мог начать воспринимать дофреста серьёзно, не до конца ещё осознавая смысл происходящего. — Ну, почему я должен куда-то идти? Мне что, нобелевскую премию дадут и по телевизору покажут, в смокинге и блестящих ботинках? И если я вам нужен, то зачем был устроен этот розыгрыш с птицей?

Я спрашивал и спрашивал, пытаясь засыпать словами образовавшуюся неизвестно откуда бредовую ситуацию. Говорил, говорил и говорил… Идти — куда, почему? Какая королева?.. Я им нужен. Кому им? Зачем? И откуда они про меня столько знают? А?..

Ответом мне была тишина.

Дофрест сидел, неспешно разглаживая пушистое колено, раскладывая шерсть на идеально ровный пробор. Откровенно скучая.

Я решил выдержать классическую паузу и тоже надолго замолчал. Это не произвело на него никакого впечатления и не прервало его методичного занятия.

Вокруг шумел лес. Плавно качались деревья, размышляя о чём-то своём, глобальном и незыблемом. Самоотверженно стучал дятел, совершенно не заботясь о драгоценном содержимом своей красношапочной головы. Наперегонки носились, сверкая на солнце, лёгкие вертолётики-стрекозы. Монотонно шуршала под ветром трава, перетряхивая в своих плетеных лабиринтах стрекочущих кузнечиков. На краю поляны беззастенчиво буйно, пьяняще ароматно цвела сирень, пенисто-розовая и фиолетовая. Стоял месяц май.

Всё казалось бы сном, пустым наваждением, если бы не маленькое сказочное существо, ждущее рядом.

— Я не сказочное существо. И совсем не маленькое. Мы, дофресты, живём гораздо дольше вас, людей. И ещё вопрос — кто кому снится? Хм. И — хи-хи! — кто проснётся в холодном поту?

Врахх немного помолчал, потом небрежно взъерошил шерсть на колене, испортив при этом свою длительную, почти ювелирную работу, встал, потянулся и внимательно, грустно посмотрел мне прямо в глаза.

— Почтовые семена, мой юный друг, просто так не рассылаются! — веско изрёк он. — Кто же по пустякам беспокоит почтенных дофрестов? Когда мы берёмся доставить письмо — а это очень дорого стоит! — посылающий должен быть совершенно уверен, что оно дойдёт в полной неприкосновенности. Мы быстры, неподкупны, надёжны, и нас невозможно отследить. Ты зря смеялся над передаточной птицей. Настоящего посыльного легко поймать и убить, а маленькое семечко практически невычислимо и всегда находит адресат. Просто и элегантно. В данном случае, задача была более сложной и ответственной. Я прибыл лично и должен не только объяснить, но и сопроводить тебя, помогая в пути, указывая дорогу, по-возможности, оберегая.

— По-возможности… Очень мило. Многообещающе! — я хмыкнул.

— Не надо иронизировать. Легко отказываться от того, чего никогда не видел, и, представь себе, о чём совершенно ничего не знаешь. И если ты не мечтаешь и ни во что не веришь, а все твои желания выражаются одной незатейливой фразой — жить, чтобы просто жить! — то, я прибыл не по адресу. Жаль!

— Жаль? Вы предлагаете мне неизвестно что?.. И вам жаль?

— Я предлагаю тебе жизнь, полную чудес, опасностей и… любви. Если это слово ещё хоть что-нибудь для тебя значит. А оно значит, иначе ты не сидел бы на этой поляне и не твердил бы зацикленно имя нашей пресветлой Королевы.

Врахх замолчал, видимо решая, стоит ли вообще продолжать этот затянувшийся разговор. Но потом, увидев моё лицо, ставшее в одно мгновение напряжённым и сосредоточенным, он вздохнул и снова пожал плечами.

— Ну, хорошо. Об этом я хотел поговорить несколько позднее — в том случае, если бы ты дал своё согласие на совместную прогулку. Вопрос выбора пока ещё стоит перед тобой, так сказать, остро назревающий. Ладно. Наверное, с этого надо было начинать, — дофрест поёрзал на месте, устраиваясь поудобнее. — Мы знаем о твоём горячем желании увидеть одну особу, некогда исчезнувшую из поля зрения, кстати, по твоей же вине. Да-да! Из-за твоей глупой безрассудности, несдержанности и амбиций. Здоровый юношеский максимализм, знаешь ли, может быть хорош и своевремененно результативен, но причём же здесь очаровательная барышня, чьё положение оставляло желать лучшего, а, попросту говоря, нуждалось хотя бы в эпизодической дружеской поддержке, которой, с некоторого момента, ты её не баловал… Не перебивай!

— Я не желаю обсуждать это, да ещё с крылатым болтливым комком шерсти, — разговор начал меня раздражать, а с другой стороны это странное создание что-то явно знало и умалчивало.

— Ни слова больше, Василий. Это же всего лишь некий экскурс в прошлое, ни о чём не говорящий, только констатирующий некоторые факты. В конце концов, ты действительно прямо сейчас можешь встать и отправиться домой к своему дивану и незатейливому распорядку дня под названием «дежавю». Вот только про меня тебе придётся забыть — раз и навсегда. И сюда потом не приходи! Никаких птиц больше не будет! Нет? Тогда изволь дослушать меня до конца. Идёт? Вот то-то и оно!.. Никто тебя ни в чём не упрекает. Можно сказать, ты даже сыграл нам на руку. Так или иначе, время вернуться назад пришло. Я говорю о девушке. (Я только теперь до конца начал сознавать, что наш разговор — не шутка сознания и ведётся об исчезнувшей… Динни?! Всё-таки о ней! Или мне просто этого хочется? Я окончательно запутывался. Да, я хочу вновь увидеть Дин, но при чём же здесь весь этот бред? Королевы, дофресты и передаточные зёрна?) А с твоей помощью этот процесс прошёл хоть и болезненно, но зато естественно и быстро. Свой выбор она сделала добровольно. Тем более, это совпадало с нашими целями.

— Цель оправдывает средства? — я размышлял, пытаясь сопоставлять несопоставимое, соединяя весь свой институтский опыт по философии, весьма скромный, и опыт жизненный, тоже не глубокий, а вообще-то, банально выигрывая время. — И цель, наверное, великая. Может, нужно спасти человечество? — я сделал резкий выпад, в принципе не зная — зачем, но так или иначе пытаясь схватить дофреста. Ладони больно хлопнули по пустому месту.

— Не так резво, молодой человек, не так резво, — Врахх продолжал сидеть, даже не поменяв позы, только теперь не с левой, а с правой моей стороны, непонятно как успев переместиться на два метра вбок. — И что бы ты предпринял, окажись я в твоих руках? Крылья бы повыдёргивал и вставил вместо них теннисные ракетки? Обрил наголо в шахматном порядке, выкрасив в сине-буро-малиновый цвет, или что?

— Или что, — буркнул я, так глупо никогда ещё себя не чувствуя. Раздражение вдруг куда-то улетучилось, уступив место странному чувству успокоения, окутавшему меня подозрительно быстро. — Ну… хорошо. Сдаюсь. Запутался. Объясняй мне с самого начала.

— Вот так-то гораздо лучше. А то я начал уже беспокоиться, что ты никогда не поверишь до конца в моё существование. А сначала-то как восторгался… Фантастика! — кричал. — Фантастика!.. Ну, хорошо. Если не возражаешь, я, всё же, расскажу тебе сказку. Не вздыхай — короткую. Про симпатичную девочку, беззаботно жившую вместе с бабушкой в одном городе. Бабушка, как водится, её очень любила и всячески баловала. А когда она сшила внучке модную зелёную шапочку…

— Мне помнится, что шапка была красной!

— Это носы у алкоголиков поутру красные, а шапочка была умопомрачительного зелёного цвета, да ещё и с вышитыми цветочками по краю, — улыбнулся Враххильдорст. — Надо ли говорить, что, когда девочка надевала шапочку, даже кровожадные серые волки были готовы стричься под овечек и маршировать рядом с ней в торжественном почётном карауле. Все птицы и звери выполняли любое её желание, потому что девочка была заколдованной принцессой великого лесного королевства и пряталась в городе от злых-презлых колдунов, претендовавших на престол. Они искали её, чтобы убить. Шапочка же обладала волшебным свойством делать своего владельца невидимым для врагов. И сказка сказывалась бы как нельзя лучше, но у принцессы появился друг, с которым она проводила свободное время. Они росли вместе, наслаждаясь смешными безобидными глупостями, делающими детей такими счастливыми — шалили, купались, загорали, воровали яблоки…

— Абрикосы. Мы воровали абрикосы, и не было у неё никакой зелёной шляпки!