Конец Квантунской армии

Оказалось, что противник, заметив на фоне заката наших солдат, открыл огонь. Бойцы развернулись в цепь, залегли, а затем стали приближаться короткими перебежками. Напряжение огневого боя быстро росло.

Лобанов нервничал от того, что момент внезапности был утрачен. И вдруг над степной равниной вспыхнул яркий свет. Лучи света, обшаривая складки местности, быстро приближались.

Японские солдаты и дэвановцы прекратили стрельбу и обреченно подняли вверх руки. Разведотряд захватил населенный пункт и поторопился сообщить: «Вода имеется». Только на следующий день мне доложили, что японскому офицеру удалось и этот колодец отравить стрихнином.

«Если сегодня все дивизии и бригады достигнут своих рубежей в плановые сроки, — думалось мне, — значит, войска обрели свою боевую форму, значит, можно рассчитывать, что на рубеже озер Арчаган-Нур и Далай-Нур мы появимся раньше, чем баргутские кавалерийские и японская танковая дивизии».

В полдень командиры отдельных танковой и механизированной бригад полковники Иванушкин и Попов доложили о выполнении задачи дня. Почти одновременно на левом фланге овладела своим рубежом и дивизия полковника Доржи. На правом фланге Конно-механизированной группы умелыми действиями блеснула дивизия генерала Доржипа-лама. К исходу дня главные силы группы углубились в территорию Маньчжурии на расстояние свыше ста километров.

Учитывая успешное развитие наступления, командующий войсками фронта приказал создать[16] подвижные механизированные группы и еще более увеличить темпы. К исходу 14 августа нам предлагалось овладеть городом Чжан-бэй, а 15 августа — сильным Калганским укрепленным районом. На главном направлении Конно-механизированной группы участь города Долоннора должна была решиться 15 августа. В последующем предстояло развивать наступление в горах Большого Хингана на город Жэхэ[16].

Во многом мы предвосхитили этот приказ. Впереди обеих наших группировок с самого начала наступали сильные высокоподвижные танковые и механизированные группы. Они действовали на 15–20 километров впереди главных сил, а временами уходили и дальше. По оперативным масштабам обычного театра военных действий — это незначительное расстояние, но в условиях пустыни, где цена каждого шага в десятки раз весомее, оно отвечало интересам боевой задачи.

Новые повышенные темпы вызывались необходимостью сложившейся обстановки. Все еще существовала угроза флангового удара дэвановских кавдивизий из района Бан-дидагэген-Сумэ. Могли подойти и главные силы япономаньчжурских войск, сосредоточенные в пространстве между Долоннором и Жэхэ. Сохранялась еще и вероятность столкновения с сильной группировкой противника, которая могла выдвинуться из района Шанду, Чансыр.

Достигнутые успехи открывали перед нами исключительно выгодные перспективы стремительного глубокого наступления через пустыню и внезапного выхода в долину реки Луаньхэ.

Приказы командования Забайкальского фронта нацеливали Конно-механизированную группу на наиболее полное использование этой перспективы.

Подготовка боевых распоряжений соединениям облегчалась тем, что их задачи остались прежними, изменились только сроки. Чтобы не томиться в ожидании боевых донесений из соединений первого эшелона и передовых частей, передовому командному пункту лучше было находиться в первом эшелоне, а с рубежа озера Арчаган-Нур — в одном из соединений мехгруппы.

Перед выступлением на Долоннор у нас появился новенький «додж» с радиостанцией. Сопровождавший его представитель отдела связи фронта доложил, что машина прислана генерал-полковником Леоновым для того, чтобы обеспечить мне связь со штабом фронта. Невольно вспомнился последний разговор с А. И. Леоновым перед операцией. Тогда он пожелал мне успеха, а на прощание сказал:

— О связи с фронтом не беспокойся, я тебя всюду найду.

В душе поблагодарил Алексея Ивановича за своевременную помощь. Нам предстояло совершить решительный бросок к отрогам Хингана, и эта радиостанция прибыла весьма кстати.

Перед рассветом, как всегда, прохладно. Выручает фронтовая спутница — бурка. Одна пола — постель, — другая — одеяло. Но спать уже некогда. Через час должно возобновиться наступление. Густая гобийская тьма постепенно растворяется, бледнеет. И вот уже слышатся команды, раздается шум моторов. Ритм боевой жизни усилился.

Оперативная группа двинулась в голове главных сил Долоннорского направления. Инженерная разведка доложила приятную весть: местность впереди более проходима. Нам предстояло наступать по голой степи, лишь кое-где пересеченной увалами да небольшими высотами и солончаковыми лощинами. Но эти, казалось бы, малозначительные дороги, ускользнувшие от внимания инженеров, и преподнесли нам неприятные сюрпризы. Твердый грунт, усыпанный галькой, оказался не таким уж удобным для движения. Первой почувствовала это не полностью подкованная монгольская конница. Еще хуже пришлось мотоциклетным подразделениям. Попадая под колеса, галька бросала машины из стороны в сторону, выбивая руль из рук. После часа такой езды руки немели от напряжения. Не легче было и тем, кто сидел в кузовах автомобилей: тряска изматывала до колик в животе.

А с востока уже медленно и грозно накатывалось гобийское солнце. Степь покрылась темными штрихами теней от приземистого кустарника — горчака и лебеды. Потом, как бы испугавшись беспощадных лучей знойного властелина пустыни, тени стали сжиматься и прятаться под растения. Из-под колес то и дело выскакивали полевые мыши, суслики и с писком исчезали в норах. Вдали мелькали пугливые тарбаганы. Здесь, на безлюдье, их было особенно много.

Перед мысленным взором вставала карта с оперативной обстановкой, уже в который раз думы возвращались к различным вариантам встречного боя на рубеже озер Арчаган-Нур и Далай-Нур. «Только бы упредить князя Дэ-вана в захвате этого рубежа!» Особенно беспокоило отсутствие новых сведений о танковой дивизии японцев, которая находилась в районе Калган. Быть может, она выдвигается по горной дороге от Калгана через Гуюань к Долоннору?..

Увлекшись своими мыслями, я перестал замечать и тряску, и жару.

Неожиданно послышался тревожный крик наблюдателя:

— Слева — конница противника!

Машины двигались близко друг от друга, уступом, чтобы не глотать пыль, поднятую впереди идущими. Поэтому сигнал услышали все. Остановились. Вдали, от горизонта, на нас надвигалась серая масса, окутанная облаком пыли. Ничего определенного о боевом порядке конницы сказать было невозможно.

— Батареи к бою! — скомандовал командир артиллерийской бригады полковник Диденко.

Показалось странным, почему так далеко развернулась кавалерия для атаки и сразу перешла в карьер? Ба! Да это… Свою догадку я не высказал вслух. Хотелось понаблюдать за поведением спутников.

Машины развернулись на одной линии, образовав цепь. Солдаты укрылись за ними, приготовившись к бою.

— Дикие козы! — закричал мой шофер, первым разглядевший надвигавшуюся на нас лавину.

Многотысячное стадо, не дойдя до нас, описало широкую дугу и понеслось на запад.

Необычайный эпизод вызвал веселое оживление среди солдат и офицеров.

Вскоре мы достигли монастыря Богдо-Сумэ, захваченного передовыми частями рано утром. Нам рассказали, что и здесь противник был так ошеломлен внезапностью удара, что не оказал серьезного сопротивления. Передовые отряды танковой и механизированной бригад, не задерживаясь, двинулись к озеру Арчаган-Нур.

У ворот монастыря нас встретила ламаистская знать. Мне некогда было заниматься торжественными церемониями, и я только спросил у возглавлявшего встречу:

— Сколько монастырь может поставить нам коней в кредит?

Лама назвал внушительную цифру. Один из табунов он даже предложил в дар советско-монгольским войскам.

Любезность «святых отцов» была вызвана, надо думать, не симпатиями к «красным безбожникам», а скорее всего страхом. Но мясо подаренного ими скота от этого не стало хуже, а лошади были хорошим пополнением для кавалерийских дивизий.

Монгольский журналист Ч. Ойдов поведал читателям газеты «Улан-Од» о патриотическом поступке арата по имени Нибвон, подарившем полковнику Доржи сорок пять верблюдов. Арат сказал, что хочет внести свою лепту в разгром ненавистных самураев.

По этому поводу конники шутили:

— Аратские богачи непременно хотят, чтобы их лошади и верблюды приняли участие в разгроме японского империализма:

С искренним радушием встретили нас бедные араты. Они верили, что, освободившись от японской оккупации, обретут лучшую долю. Многие из них уходили в горы и вливались в отряды красных партизан.

От рубежа, на котором был получен приказ командующего войсками фронта, до Долоннора — около трехсот километров. Наши войска должны были преодолеть это расстояние за трое суток и, как уже известно, 15 августа овладеть городом.

В боевом распоряжении штаба фронта коротко давалась общая оперативная обстановка в полосе наступления главных сил. Успехи забайкальцев радовали и воодушевляли. Уже далеко в тылу 39-й армии остался блокированный Ха-лун-Аршанский укрепрайон, и ее передовые части дерутся на подступах к городу Солунь. Уже преодолела Большой Хинган и вышла на просторы Центральной Маньчжурской равнины 6-я танковая армия. Успех сопутствовал и нашему непосредственному соседу — 17-й армии. Но все это левее, северо-восточнее полосы наступления Конно-механизированной группы. А вот правее обстановка оставалась угрожающей.

Суйюаньская армейская группа все еще сохраняла возможность нанести удар по нашему правому крылу. Не исчезла перспектива и встречных боев на рубеже озер Арча-ган-Нур и Далай-Нур, если, конечно, противник успеет выдвинуть к нему силы, расположенные на линии Долоннор— Жэхэ. Эти свежие боеспособные войска не были скованы и могли свободно реагировать на наши действия.

Вскоре после того, как мы покинули Богдо-Сумэ и отправились к озеру Арчаган-Нур, намереваясь догнать передовые части, в небе появился краснозвездный самолет-разведчик. Он летал низко и что-то высматривал.

— Не иначе нас ищет, товарищ командующий, — догадался Семенидо.

Тем временем самолет пронесся чуть правее, качнул крыльями, что должно было означать «вижу», и, сделав еще круг, удачно приземлился недалеко от нас. Мы подъехали. Летчик доложил:

— Со стороны Бандидагэгэн-Сумэ на рысях движется конница противника.

Предположительно, это могли быть передовые части 1-й кавалерийской дивизии армии князя Дэ-вана.

Мне не было свойственно недооценивать противника и его стремление к активным боевым действиям. Но, право же, безрассудно было бросать кавалерийскую дивизию без танковой и артиллерийской поддержки и воздушного прикрытия наперерез нашей Конно-механизированной группе. Роковая ошибка князя и его японского советника полковника Саваи Тецуба!

Не вызывало сомнения, что боковой отряд, состоявший из кавалерийского дивизиона, усиленного танковыми и артиллерийскими подразделениями, своими силами разобьет дэвановские части. Его нужно было только предупредить, чтобы на ход боя не повлиял фактор внезапности. Взглянув на карту, я убедился, что встреча отряда с княжеской конницей возможна не раньше, чем через два-три часа. Времени оставалось более чем достаточно.

Вызвал офицера связи:

— Передайте командиру бокового отряда, что впереди слева появилась вражеская конница. Продолжать движение в готовности к встречному бою.

Что же все-таки задумало вражеское командование? Быть может, оно решило вывести главные силы дэвановских войск из-под удара и двинуть их к Большому Хинга-ну? Там они вместе с Суйюаньской группой и юго-западной группировки Северного фронта в Китае могли бы встретить наши войска на более выгодной для обороны горной местности.

Отсюда вытекала задача — упредить противника в захвате важнейших пунктов Большого Хингана в полосе наступления Конно-механизированной группы. Многое теперь зависело от того, насколько полно и правильно будут использованы передовые танковые и мотомеханизированные соединения.

Утро 12 августа было обычным. Из-за Хингана неторопливо выкатывалось солнце, похожее на огненный шар. С его появлением обитатели пустыни стараются держаться ближе к своим норам и пристанищам, сухостойные кустарники и травы сжимаются и прячут под себя тени. Все вокруг затихает. Наша маленькая автоколонна, обогнав дивизию генерала Коркуца, приближалась к ставке князя Абагачжасага, расположенной на покатой сопке. Донесения, полученные из передовой мехгруппы, радовали меня: рубеж озера Арчаган-Нур взят! Подразделения противника, не оказав серьезного сопротивления, отошли к озеру Далай-Нур.

Неожиданно подул резкий, каленый ветер.

— Песчаная буря! — крикнул кто-то.

Действительно, по лицу и рукам начали хлестать колючие, как крапива, песчинки. Еще мгновение — и все вокруг заволокло вздыбленной песчаной завесой. Ни вздохнуть полной грудью, ни глотнуть воды.

Песчаная буря — тяжелое бедствие пустыни. Мы еще раз ощутили на себе дикую силу первозданной природы.

Шофер натянул на капот машины чехол, мы все укрылись под плащ-накидками. В ушах неистово гудело, на тело давила упругая тяжесть ветра и песка.

Буря, продолжавшаяся несколько часов, стихла столь же неожиданно, как и началась.

С трудом скинув бурку, я расправил омертвевшие мышцы, потянулся и… замер от изумления. Пустыня преобразилась. Редкая и приземистая растительность исчезла. Вокруг лежало бескрайнее море барханов — и ни одной живой души. Это было так неожиданно, что какое-то мгновение я не мог понять, куда девались люди, почему я оказался один среди песчаной пустыни. Но вот рядом что-то зашевелилось, и из-под осыпавшегося песка показалась плащ-палатка. Скинув ее, передо мной предстал сержант Король. Вид у него был не очень бодрый. В следующий момент пески заколыхались, и, словно по мановению какой-то таинственной силы, барханы на глазах мгновенно преобразились в воинов. И будто ничего не было. Снова гнетущая неподвижность раскаленного воздуха.

Все тропы, колонные пути через трудные участки, колодцы, которые мы начали рыть, — все оказалось засыпано песком. Но войска возобновили наступление и с еще большим упорством пробивались вперед.

А каково сейчас положение бокового отряда Корзуна? Своевременно ли он оправился от нападения нашего «противника номер 2», нанесшего удар песчаной бурей? Успел ли приготовиться к встречному бою с дэвановцами?

Связываюсь по радио с командиром истребительного авиаполка Островским:

— Немедленно поднимайте на воздух две эскадрильи. Атакуйте кавалерийские части противника, двигающиеся от Бандидагэгэн-Сумэ. Свяжитесь с нашим боковым отрядом. Установите взаимодействие с ним.

Прошло немногим более тридцати минут, и над нашими головами появились самолеты. Они приветливо покачивали крыльями и, развернувшись влево, вскоре растаяли в знойной дымке.

Как мне потом рассказывал К. Д. Корзун, в его отряде своевременно обнаружили приближение песчаной бури и приняли меры для укрытия оружия и боевой техники. И как только буря миновала, подразделения изготовились к бою.

С высоты сопки, за которой развернулся отряд, был виден широкий «шлейф» пыли и колыхавшиеся под ним плотные ряды всадников.

Корзун спокойно наблюдал за приближавшейся дэвановской конницей. Он получил приказ атаковать противника и успел продумать план боя. Начнет артиллерия. Она нанесет огневой налет по середине колонны. Тем временем танки с конницей совершат обход и атакуют врага с фланга и тыла. Уверенный в успехе боя, командир отряда представлял себе, как «тридцатьчетверки» ворвутся во вражеские колонны и начнут в упор расстреливать и давить гусеницами растерявшегося противника, а кавалерия будет добивать тех, кто не сообразит сразу сдаться в плен и окажет сопротивление.

Наши истребители налетели внезапно и яростно обрушились на части 1-й кавалерийской дивизии армии князя Дэ-вана. Рев моторов наводил ужас на людей и лошадей. Плотная конная масса металась из стороны в сторону, еще больше сбиваясь и уплотняя строй. Обезумевшие кони шарахались друг на друга, сбрасывая седоков и мчались по степи, унося тех, кто чудом удержался в седле. Поле оказалось усеянным трупами дэвановцев.

Самолеты разметали основную массу дэвановцев. Лишь небольшой части конницы удалось отделиться. Она пыталась спастись бегством в сторону Долоннора.

Корзун приказал батареям нанести по беглецам удар. Одновременно наперерез им устремились наши танки и кавалерия. Одно из подразделений дэвановцев неожиданно спешилось и залегло. Но тут же один из солдат вскочил и начал энергично махать над головой куском белой материи…

Пленные — в большинстве жители племени чахар — смотрели на наших воинов и офицеров со сложным чувством внутреннего напряжения, любопытства и страха. Допрос в одной из групп вел, насколько мне помнится, начальник политотдела 8-й кавалерийской дивизии подполковник Гомбодорж. Опытный, вдумчивый политработник, он быстро развеял у пленных чувство страха и напряжения. В их раскосых глазах затеплилась надежда, и, как обычно бывает, возникло желание выразить свои беды, чаяния, стремления.

— Японцы превратили нашу страну в шархад[17], а народ стал похож на раба с дэнгой[18] на шее, — горестно говорил пленный дарга. — Мы долго молились барханам и хубилганам, но это не помогло. Мы знали, что наши братья по ту сторону границы свергли богдо-гэгэна, разогнали асман-банди[19] и сами зажили как бейлы и бейсы[20], с достатком и достоинством.

Какой далекой и беспросветной стариной повеяло от этих уже полузабытых слов! Товарищу Гомбодоржу пришлось долго и терпеливо рассказывать пленным о светлой жизни современной Монгольской Народной Республики, об успехах ее экономики, сельского хозяйства, культуры… Многие солдаты попросили разрешения вернуться в дивизию, чтобы рассказать об этом своим землякам и убедить их сдаться в плен.

— Но вас ведь могут арестовать и расстрелять. Это опасно, — предупредил Гомбодорж. — Подумайте.

Цирики заулыбались:

— Люди нашего племени друг друга не выдают. Японские инструкторы не знают, что делается в подразделениях. Они пьют хурдзу и развратничают.

О предложении пленных начальник политотдела доложил товарищу Ю. Цеденбалу, и это дело сразу было поставлено на широкую и хорошо организованную основу.

Наше дальнейшее продвижение к Арчаган-Нуру было предельно изнурительным. Можно понять, с какой радостью мы увидели глянцевую гладь озера. С востока в озеро впадает речка Хибгин-Гол. Увидев ее, многие, словно по команде, схватили свои фляги и, захлебываясь, мгновенно опорожнили их. У речки нас встретил офицер.

— Вода отравлена, товарищ командующий, — доложил он. — За озером лежит бескрайнее пространство сыпучих песков. Танковая и артиллерийская бригады стоят отсюда километрах в тридцати.

Слово «стоят» насторожило меня.

— Покажите на карте, где они?

— Бригады полковника Диденко и полковника Попова сразу за монастырем Бор-Хошуну-Хурал, а бригада полковника Иванушкина на несколько километров дальше, вот на этом рубеже.

Я посмотрел на карту. От монастыря на юг значилась полевая дорога через Фынто-Сумэ и другие населенные пункты к Долоннору.

— Значит, этой дороги не существует?

— Дороги нет.

Через некоторое время, когда мы прибыли в район, где находились части передовой мотомехгруппы, все стало ясно: на юг нам не пробиться. «Противник номер два» — пустыня Гоби — вновь, в который уже раз, поставила перед нами сложнейшую проблему.

Возле монастыря к нам подошел командир 14-го артиллерийского полка подполковник П. Н. Ратинский из истребительно-противотанковой бригады. Он настолько загорел и обветрился, что сам уже походил на жителя гобийской пустыни.

Доложив обстановку, подполковник сделал вывод: «В этом направлении к Долоннору не пройти».

Подъехал полковник В. Ф. Попов. Вот уж на ком, казалось, не отражались адовые условия пустыни. Он не только сохранил бодрость духа, но даже не изменился внешне. Не расплавился «металл» в голосе. Судя по его докладу, 25-я отдельная механизированная бригада находилась в хорошей боевой форме, и вынужденная остановка угнетала личный состав.

— Почему, в таком случае, зря время теряете?

— Представитель штаба бронетанковых и механизированных войск фронта приказал двигаться за танковой бригадай, но она, кажется, застряла в песках у высоты «1236». Вот уже несколько часов ждем…

— С моря погоды? Передайте приказ командиру танковой бригады немедленно вытягивать полки на караванную тропу, идущую к озеру Далай-Нур. Командирам бригад выдвинуться вперед на рубеж передовых частей и прибыть ко мне в Бор-Хошуну-Хурал.

Тут же майору Васильеву была поставлена задача выехать с группой разведчиков в направлении озера Далай-Нур и разведать возможные обходные пути на Долоннор. Одновременно такую задачу получил командир авиазвена. самолетов «У-2».

В ожидании командиров мы решили ознакомиться с монастырем. Нас встретил местный хутухта — высший духовный сан этого храма. Я ожидал увидеть женоподобного ламу с выщипанной бородкой и щелками оплывших жиром глаз. Но настоятель монастыря оказался довольно сухощавым юрким старичком. Со впалых щек и острого подбородка свисал десяток тончайших волосинок, которые колыхались при малейшем движении воздуха. На нем был традиционный желтый дэли с красным орхимжо — широкой полосой материи, переброшенной через левое плечо.

Главные ворота, через которые мы вошли, обращены к югу — таково требование буддийской религии. Во дворе стоят кумирни с остроконечными крышами. Внутри их мы увидели расположенные в два ряда деревянные полированные колонны, напротив входа — алтарь и на возвышении — позолоченная статуя Будды. В помещении много картин с изображением разных буддийских святых.

— А богомазы ничего, с пониманием, — оценил капитан Семенидо.

— Что ж тут удивительного, у каждого народа есть свои живописцы, как у нас были Андрей Рублев и Дионисий Глушицкий.

Запомнилась картина «Сансарыйн хурдэ». Один из восьми гневных божеств держит картину, на которой изображены три круга. Не помню, что было изображено во внешнем и средних кругах, а во внутреннем нарисованы свинья, змея и курица. Они символизируют собой три основных порока: невежество, гнев и сладострастие. Все они, видимо, были присущи настоятелю монастыря. Действительно, стоило кому-либо из нас обратиться к ламе, он мгновенно соединял кисти рук и начинал издавать звук, удивительно похожий на хрюканье свиньи. Это упоительное хрюканье выражало, по-видимому, чувство подобострастного внимания и удовлетворения. Но вот, кто-то, кажется, заместитель комбрига подполковник А. И. Буров, указывая на молитвенное колесо — хурдэ, спросил: