Конец Квантунской армии

На правом фланге ударной группировки фронта наступала 17-я армия генерал-лейтенанта А. И. Данилова. Войска ее устремились двумя группировками на города Цзин-пэн и Линьси. На крайнем левом фланге фронта 36-я армия под командованием генерал-лейтенанта А. А. Лучинского прорвала Чжалайнор-Маньчжурский Ур, а затем с двух направлений — севера и запада — нанесла удар по Хайларскому укрепрайону и овладела им.

На всех операционных направлениях армии Забайкальского фронта развили высокие темпы наступления. Под их ударами рушилась тщательно подготовленная долговременная оборона японцев. 30-я, 44-я полевые и 4-я отдельная японские армии теряли связь, управление войсками и взаимодействие, в их войсках нарастала паника.

Успешно развертывалось и наступление 1-го и 2-го советских Дальневосточных фронтов. В штабе Квантунской армии главнокомандующий Квантунской армией генерал Отодзо Ямада отдал приказ войскам отступать в глубь Маньчжурии, рассчитывая отвести войска на линию железных дорог Тумынь — Чанчунь, Чанчунь — Дайрен и попытаться на этом рубеже не допустить прорыва советских армий на Ляодунский и Корейский полуострова. Для более надежного и непосредственного управления войска императора Маньчжоу-Го были подчинены японскому командованию. Генерал Ямада готовился дать генеральное сражение в глубине Маньчжурии.

Успехи советских войск вызвали замешательство не только у военного командования, но и у правительства Японии. Высший военный совет страны немедленно собрался, чтобы решить вопрос о капитуляции. Премьер-министр адмирал Кантаро Судзуки сказал: «Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны»[13].

Вечером того же 9 августа в работе Высшего военного совета принял участие император Хирохито. Ночь пролетела в ожесточенных спорах, и только к утру правительство наконец решило принять условия Потсдамской декларации. Правда, оно еще пыталось выторговать сохранение императору суверенных прав.

Вторжение Вооруженных Сил Советского Союза в Маньчжоу-Го, или, как ее называли китайцы, Дунбэй, предопределило, таким образом, быстрый и решительный разгром империалистической Японии, окончательную победу союзников в войне на Дальнем Востоке. Каким же варварством в этом свете выглядит атомная бомбардировка японских городов Хиросимы и Нагасаки — центров судостроительной, машиностроительной и текстильной промышленности. Удары эти явно нанесены не по военному, а по классовому, политическому противнику — пролетариату важного экономического района Японии.

Складывалось впечатление, что США решили ценой тысяч жертв произвести экспериментальные взрывы атомных бомб с целью определения их действий в условиях густонаселенных городов. И уж, конечно, убедительно подчеркнуть свою военную мощь, чтобы иметь повод заявить, что одержанная ими победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром, и сделать союзников сговорчивыми.

Но вернемся к событиям, последовавшим непосредственно после заседания Высшего военного совета. Принятие императором указа о капитуляции было объявлено по радио и в печати. В тот же день все японские вооруженные силы в Китае и Юго-восточной Азии получили приказ о прекращении боевых действий. Но, несмотря на эти официальные сообщения, войска Квантунской армии продолжали «императорский путь справедливости», выполняя «вечный долг перед монархом». Ныне известно, что командующий Квантунской армией генерал Отодзо Ямадо получил через принца Такеда директиву правительства продолжать боевые действия. Это было запоздалое признание точки зрения прежнего премьер-министра принца Фумймаро Коноэ, который считал, что лучше капитулировать перед США и Англией, чем продолжением бесперспективной войны способствовать созданию благоприятных условий для коммунистической революции. «Сдержать советские войска в Маньчжурии, капитулировать перед США» — таково было стремление японского империализма.

Снова едкий «гобийский» пот разъедает тело, снова грудь заливает «расплавленный» воздух, а в желудке и в горле пересохло настолько, что, кажется, плесни туда кружку воды — назад ударит паром, как из парной. Но никакие тягости и испытания не могут ослабить наступательный порыв.

При вторжении войск Конно-механизированной группы в Маньчжурию была достигнута полная оперативная внезапность.

Слева части 7-й монгольской кавалерийской дивизии полковника Генденгийна Доржа в предбоевых порядках, расчлененных по фронту и в глубину, поднимались по отлогому гребню, протянувшемуся на несколько километров между двумя приграничными озерами (вода в них горько-соленая). Правда, вдоль ряби мелких высот, пересекающих границу, оставили свои следы танковые и механизированные соединения. Они уже скрылись за дальним гребнем, и лишь лениво оседающая пыль говорит, что это произошло совсем недавно. Я смотрю в сторону горы Хиб-Обо, откуда начала свое движение 59-я советская кавалерийская дивизия. Там первозданная тишина, будто никого и не было. Генерал Коркуц бросок через государственную границу сделал в хорошем темпе. Правофланговую 5-ю кавалерийскую дивизию мне не видно, но ее комдив генерал Доржипалам доложил, что полки прошли перевал приграничного хребта у горы Ала-Обо. Наступление успешно развивается в направлении монастыря Алан-Сумэ.

Убедившись, что главные силы советско-монгольских войск начали наступление организованно и в отличном темпе, наша небольшая оперативная группа офицеров двинулась в предбоевых порядках первого боевого эшелона в последний путь второй мировой войны.

Со мной были офицеры оперативного отдела, начальник разведки полковник Чернозубенко, начсвязи полковник Зак, радисты и мои давние фронтовые спутники майоры Семенидо, Васильев, капитаны Чуланский, Тюлин и другие. Нас сопровождало подразделение охраны. Мы быстро обогнали полки кавалерийской дивизии генерала Коркуца и настигли передовые части.

Контрасты всюду и во всем. Десятки тысяч войск, советская боевая техника, бескрайние просторы пустыни Шамо — мертвой пустыни… Вот гроза пустыни — скорпион — самоотверженно бросается на гусеницу тацка, двигающегося ему навстречу. Хвост воинственно взметнулся над головой в готовности вонзить жало со смертоносным ядом в броню. Но проходит мгновение, и скорпион исчезает под гусеницами танка. А мне представилось: конная орда феодального князя Дэ-вана также будет раздавлена Конно-механизированной группой советско-монгольских войск.

Дорога, по которой двигался танк, на топографической карте значилась улучшенной полевой дорогой. Но даже богатое воображение не увидит ее в еле заметной тропе, пробитой копытами верблюдов. Этот караванный путь — немой свидетель многовековой истории русско-китайских торговых отношений. Он мог бы рассказать, как в далекие времена XVII века к границам Маньчжурии подошли русские землепроходцы и купцы. Они образовали торговые миссии и пустили первые караваны верблюдов с товарами. Шли из Верхнеудинска, через Кяхту, Маймачень (Алтан-Булак), через Ургу и дальше на Чэндэ. Затем направлялись к портам Ляодунского залива и в Центральный Китай. Веками протаптывали караваны верблюдов эти пути, но пустыня засыпала их следы. Люди были упрямы. Они ставили вехи, рыли колодцы, шли все чаще и чаще, караванные пути вновь воскрешались, и пустыня как бы привыкла к ним…

В первый же день мы не на шутку разуверились в точности карт. Они составлены в 1942 году по японским картам издания 1935 года, потому путаницы в них было с избытком. А когда в дальнейшем оказалось, что город Долоннор стоит именно там, где обозначен, в штабе шутили: «Значит, и Жэхэ может оказаться на своем месте».

В этих условиях резко повысились «акции» авиаразведки. Она ориентировала войска на местности и вела наблюдение за правильностью движения разведывательных отрядов и всех органов боевого обеспечения, веером развернувшихся по пустыне. Удаление их достигало пятидесяти и более километров.

Сведения, полученные от разведотряда, поисковых групп и авиаразведки, позволили сделать вывод, что паника в частях противника усиливается. По всему было видно, что они уже не имеют надежной связи и управления. Этим и объясняется, что отдельные подразделения и части, появлявшиеся в полосе наступления Конно-механизированной группы, не успевали организованно вступить в бой, оказывались разгромленными передовыми и боковыми отрядами и панически бежали в юго-восточном направлении.

Около полудня подъехали к скоплению автомашин. Представившийся нам молодой лейтенант Лобачев доложил, что его саперная команда расчищает колодец.

Я подошел к работающим. Обвязанный веревкой солдат, опустившись в колодец, наполнял ведра разжиженным грунтом. Ведра быстро поднимали на поверхность, а содержимое выливали на землю. Вокруг растекались потоки жидкой грязи.

— Зачем выбрасываете воду? — спрашиваю Лобачева.

— Какую воду? — удивился тот. — Эта грязь никуда не годится.

— Так вы пропустите ее через песочный фильтр и получите воду. Для заливки радиаторов она пригодна наверняка. А при хорошем фильтре подойдет даже для питья.

Лейтенант тут же приказал продырявить дно в двух ведрах. В эти своеобразные «сита» насыпали песок, а на него вывалили вынутую из колодца жижу. Жидкость, процеженную через первое ведро с песком, пропустили через второе «сито». Из него потекла относительно чистая вода. В крайнем случае ее можно было и пить.

Этот способ, усовершенствованный в дальнейшем, широко использовали в частях.

Однако уже в первый день наступления мы не смогли удовлетворить потребность в воде даже по крайне бедным нормам. Для оборудования новых колодцев не хватало строительных материалов. Правда, кое-что мы везли с собой, но этих запасов хватило лишь для ремонта имеющихся водоисточников. В результате войска оказались на голодной норме.

Многое теперь зависело от того, успеют ли высланные вперед отряды захватить родники и колодцы юго-западнее Нарто-Сумэ.

Движимые этой заботой, мы отправились дальше. По пути решили проверить, как развернулись зенитно-артиллерийские части, которые должны прикрыть с воздуха первый эшелон группы на очередном рубеже.

Мы знали о том, что в полосе нашего наступления и в прилегающих к ней районах противник располагает густой сетью аэродромов и взлетных площадок. Солнечные дни создавали условия для действий вражеской авиации.

Проверка еще раз убедила нас в том, что мы тоже имели прекрасно подготовленные советские зенитно-артиллерийские полки, истребительные авиационные части и авиационную дивизию МНР. Кроме того, в случае необходимости в интересах группы могла быть использована истребительная авиация 12-й воздушной армии маршала авиации С. А. Худякова (у нас находился его представитель с радиостанцией).

Машины тяжело идут по только что проложенной колее. Чтобы ослабить гнетущую тяжесть палящего зноя, увеличиваем скорость. Но упругий горячий воздух еще больше сушит губы, обжигает потное лицо и тело. Семенидо не выдерживает, тянется к фляге, но, взглянув на меня, только поправляет ее и облизывает потрескавшиеся губы. Все это невольно вызывает спазму в горле и тошноту. Невыносимо хочется пить.

— Вода-а! — раздается неожиданный, как выстрел, крик.

Мы выехали на холм и к великой радости увидели перед собой обширное озеро. До этого я много слышал о миражах в пустыне и боялся поверить своим глазам. Но на этот раз воду видели все, видели и что есть духу кричали: «Вода-а! Вода-а!». И я поверил сотням людей, видевшим перед собой воду. А она голубела и плескалась прямо перед нами, от нее несло свежестью и прохладой. Нет, эта чудесная водная гладь не мираж! К озеру быстро направились несколько автомашин. Мы с нетерпением ждали их. Вот когда сможем наконец вдоволь напиться, восстановить возимые запасы, залить машины. Многие авансом опустошали свои фляги. Но что это? Автомобили достигли берега и… раздвоились. Верхняя часть поплыла по волнам, хотя колеса продолжали двигаться по песку. Потом вдруг нижняя часть машин вынырнула из воды, «прилипла» к кузовам, и они, как в сказке, помчались по «водной глади». Пустыня Гоби преподнесла нам один из своих сюрпризов.

С тяжелой душой двинулись мы дальше. И снова пески, бескрайние сыпучие пески. А ведь где-то здесь должны быть позиции артиллерийского зенитного полка. Жестом останавливаю машину и выхожу, чтобы сориентироваться.

Пока рассматриваю карту, неожиданно появляется подполковник Шматков.

— Товарищ командующий, — докладывает Денис Иванович, — полк занял очередной рубеж и готов выполнить возложенные на него задачи.

Только теперь, внимательно всмотревшись в песчаные холмы, расположенные невдалеке от нас, замечаю едва уловимые приметы огневых позиций зенитного полка. У первой батареи нас встречают заместитель командира майор Н. Н. Булавин и начальник штаба капитан А. В. Исаев. В сопровождении их бегло осматриваю огневые позиции. Маскировка безупречна. Полк в полной боевой готовности, но чувствуется, что развернулся он недавно. Почему так поздно? Ведь наступление началось в два часа ночи?

— Полк занял этот рубеж в двенадцать часов, — отвечает Денис Иванович. — Часто приходилось на руках проталкивать машины и боевую технику через труднопроходимые участки. Да и на более благополучных продвигались с огромным трудом. Приходилось двигаться на второй и третьей скорости, моторы «съели» по две-три заправки горючего, а воду просто не успевали доливать в радиаторы — она мгновенно выпаривалась.

Все это, конечно, не было для меня новостью. Но в данном случае стало яснее, так сказать, материальное выражение гобийских трудностей. Истратить столько горючего, воды и при таком напряжении людских сил продвинуться за день только на шестьдесят километров — это не тот темп, который мог удовлетворить нас и обеспечить оперативные козыри в борьбе за время и пространство. Пока не было верной гарантии, что мы упредим в захвате города Суйюаньскую группировку или 3-ю танковую дивизию противника, которая, по нашим сведениям, могла выдвинуться из Калгана. Да и оперативные резервы, дислоцирующиеся в районе города Жэхэ, могли быть двинуты на Долоннор…

К вечеру начали прибывать из соединений офицеры оперативной группы. Их лаконичные доклады дополнили картину развивающихся событий. Главные силы наступают организованно. Механизированная группа из советских соединений, действующая в первом эшелоне главных сил, продвинулась на семьдесят километров. За нею — кавдивизия генерала Коркуца. Наступающие уступом вправо от нее монгольские кавалерийские дивизии полковника Цэдэндаши и генерала Доржипалама овладели рубежом Цаган-Ула и Алан-Сумэ. Левофланговые соединения полковника Одсурэна и полковника Доржи, поддерживаемые 3-м танковым полком майора Давагдоржа, продвинулись километров на шестьдесят и заняли район восточнее Шеншинга-Обо и колодца Тайпу-Усу. Возле этого колодца временно развернулся штаб Конно-механизированной группы.

Части Калганского направления наступали вдоль границы по тяжелой пересеченной местности и поздно вечером достигли района озер. 7-я монгольская бронебригада с 19 часов втянулась в бой за опорный пункт в Цаган-Обо-Сумэ.

Мы стояли у груды камней и делились впечатлениями о первом дне операции.

— Вы знаете, Исса Александрович, мне кажется, что японцы уже не способны драться в истинном ямато дама-шин — японском духе, — оживленно говорил Цеденбал. — Я беседовал со многими пленными и убедился в том, что все они менее всего верят в то, что их самопожертвование повлечет за собой перевоплощение после смерти или погружение в блаженное небытие — нирвану. Быстро у них размагничивается боевой дух.

Не все, однако, радовало Цеденбала. Он побывал в нескольких подразделениях и убедился в том, что там еще медленно преодолеваются настроения, укоренившиеся в период мирного обучения войск. Вода поступала в части с большим опозданием и в ничтожно малом количестве. Появились затруднения с горюче-смазочными материалами, питанием. Ю. Цеденбал навел там порядок и серьезно предупредил ответственных за боевое обеспечение. Посоветовавшись, мы тут же вызвали нескольких офицеров штаба и политуправления группы, проинструктировали их и направили во все дивизии для проверки работы тылов и организации помощи на местах.

Офицеры разъехались, но Цеденбал был все еще озабочен. Я поинтересовался, что еще его беспокоит.

— Взаимоотношение с местными жителями, — ответил он. — Мы знаем, что значительная часть населения Маньчжурии, в том числе и многие состоятельные люди, не поддерживают агрессивную политику японской военщины и своего реакционного правительства. Однако не все жители правильно понимают цели и задачи наших войск. Некоторые попались на удочку вражеской пропаганды. Иные просто выжидают. Особенно важно сейчас, чтобы советские и монгольские воины вели себя как подлинные освободители, ни в коем случае не ущемляя интересов населения, не унижая его человеческого достоинства, не оскорбляя религиозных чувств.

Товарищ Цеденбал считал необходимым усилить воспитательную работу с бойцами и разъяснительную среди населения. Мы тут же сформировали основные пункты, регулирующие отношения военнослужащих с местными жителями.

Я заметил, что оперативность и конкретность решения любых вопросов и проблем — характерная черта в работе генерала Ю. Цеденбала.

Первый день наступления в полосе главных сил был характерен серией тактических боев в зоне погранзастав и некоторых опорных пунктов. Благодаря внезапности ударов передовых и разведывательных отрядов, подавляющему превосходству в быстроте маневра и в силе огневых ударов эти бои протекали скоротечно и не снижали общего темпа наступления наших войск.

Наступление на второстепенном направлении Конно-механизированной группы имело свои особенности. Участок Калганского тракта от колодца Гашун-худук (20 километров юго-западнее Эрдэни-Сомон) и до монастыря Сумэ, то есть на протяжении 85 километров, шел вплотную вдоль границы. Поэтому первое время движение 27-й отдельной мотострелковой бригады полковника И. С. Дорожинского и 7-й мотобронебригады полковника Нянтайсурэна велось по территории МНР^ а по ту сторону границы действовали разведывательные и усиленные боковые отряды. Они разгромили погранзаставы в Баин-Обо-Сумэ, Тэрэхоцу-дока, Цаган-Обо-Сумэ, к. Алан-худук.

Не все здесь шло так, как было спланировано. Усиленный боковой отряд под командованием майора Титаренко должен был наступать, по самостоятельному маршруту, правее Калганского тракта, и, обогнув озеро Сибхулин-Нур, перейти границу у восточной окраины урочища Бархан Тала. За солончаками, расположенными южнее Эрдэни-Сомона, лежала цепь непроходимых скалистых высот, преодолеть которые отряд не смог. Поэтому комбриг решил продвигать его до города Эрляня, а отсюда вывести на свое направление.

Не более как в десяти километрах от границы был расположен монастырь Цаган-Обо-Сумэ. Здесь под крылышком гостеприимных лам приютились пограничный отряд маньчжуров, японская миссия агентурной разведки и банда диверсантов. Многие годы «святые отцы» благословляли отпетых головорезов на преступления против Монгольской Народной Республики.

Полковник Нянтайсурэн был весьма рад, что воинам его бригады доверена почетная задача — уничтожить этот опорный пункт противника.

Подразделение 7-й мотобронебригады, которым командовал офицер Бадарча, подошло к монастырской впадине поздно вечером. Командир бригады Нянтайсурэн и его советник гвардии полковник Е. И. Болдырев остановились на холме, чтобы наблюдать, как Бадарча поведет разведку боем.

Бронемашины медленно приближались к монастырю, обстреливая с коротких остановок засеченные огневые точки. Святая обитель неожиданно заискрилась столь плотными вспышками выстрелов, что стало ясно — там укрепился сильный гарнизон. Выяснив путем разведки боем систему огня и инженерных заграждений противника, полковник Нянтайсурэн дал сигнал закрепиться, пока главные силы бригады подготовятся к атаке монастыря.

Подобная тактика передового отряда вызвала у меня серьезную озабоченность. Непростительная медлительность сидеть несколько часов у какой-то богадельни, когда впереди перед нами десятки тысяч войск противника!

— Если мы у каждого монастыря будем топтаться только по часу, противник сумеет подтянуть силы из глубины. Возникает опасность затяжных боев, неизбежны большие потери.

Бригаде было приказано с ходу, стремительно атаковать монастырь и, смело маневрируя на фланги и в тыл, разгромить засевшего там противника.

К исходу ночи Нянтайсурэн подтянул к монастырю два батальона и артиллерийскую батарею. Ночная атака монгольских подразделений была проведена дерзко, неотразимо. Цаган-Обо-Сумэ был взят.

Начальник политотдела бригады полковник Содномжамц с помощью своих работников собрал служителей монастыря и местных жителей. Он рассказал им об освободительной миссии советских и монгольских войск в Маньчжурии. Особенно заинтересовало слушателей сообщение о сущности народной власти и социалистических преобразованиях в Монгольской Народной Республике.

Беседа продолжалась не более тридцати минут, пока части получали новую боевую задачу и подкреплялись. Но и этот короткий правдивый разговор согрел души людей.

— Японцы никогда не говорили с нами о жизни, — заявил один из слушателей. — Захватчики лишь требовали дань наран-хуну[14].

Провожая войска, бедняки восклицали:

— Саин байну-у, улан цирики Сухэ[15]!

Второй день наступления.

По-прежнему идет борьба с вражескими частями и пустыней — «противником номер два».

Солнце свирепствует. Даже полевые мыши, тарбаганы, суслики и другие обитатели Гоби не выходят из своих глубоких нор. Впервые в жизни мы смотрели на солнце не глазами друга: оно обрушило на нас столь тяжкие испытания.

К середине дня меня начало серьезно беспокоить состояние личного состава. Обгоняя предбоевые порядки 59-й советской кавдивизии, я увидел, как один из солдат вяло наклонился к шее коня, обхватил ее, но не удержался и свалился наземь. Двое бросились на помощь, с трудом приподняли упавшего.

— Вы ранены? — спросил я.

— Нет, — чуть слышно произнес он припухшими, потрескавшимися губами. — Не могу понять, что со мной.

— В бою советский солдат падает только мертвым. Возьмите себя в руки, встаньте!

Усилием воли конник заставил себя подняться. Теперь нельзя было отказать ему в товарищеском участии.

— Вы нашли в себе силы побороть крайнюю усталость. Это ваша первая победа. Не роняйте же чести и достоинства советского воина.

— Слушаюсь, товарищ командующий…

Мы увеличили скорость и обогнали передовые танки и механизированные соединения. Двигаться по пути было мучительно трудно: галька, камень, неровности почвы и трещины грунта создавали невыносимую тряску.

Каждая встряска — словно удар по нервам. Выпить бы хоть глоток воды… Но вместо живительной влаги в горло течет густой, как плазма, поток раскаленного воздуха. Временами кажется, что задыхаешься.

Часам к двенадцати достигли Спаренных озер. На карте они обозначались как два небольших водоема, сообщавшихся протокой. Но это только на карте. В действительности нашему взору представились два высохших озера.

Команды водоснабжения, выделенные от гидророт, начали рыть колодцы. Я вышел из машины. Невыносимо захотелось пить. Взгляд невольно задержался на фляге адъютанта. Стоит сделать жест — и он протянет ее мне… Глотаю жесткий шершавый комок и отворачиваюсь. Невольно перед мысленным взором возникли привольные места родного Иристона: холодное дыхание его ледников и перевалов, бодрящая свежесть живописных ущелий; первозданная красота обильных субальпийских лугов, сотканных из изумрудной зелени трав — фиолетовых примул, розовых анемонов, голубых незабудок, маков, герани… А что может быть благодатнее воздуха древнего Иристона и кристально чистой воды его горных родников?.. От этих воспоминаний почудилось мне, будто владыка водного царства древних нартов Донбеттыр дал мне глоток живительной воды Геналдона, но она во рту мгновенно испарилась и превратилась в горячий песок… Я очнулся.

Саперы вырыли три колодца, но воды не нашли. А мы так надеялись на эти озера!

Впереди по маршруту на карте значился маленький населенный пункт Улан-Усу. Если судить по слову «усу» — там есть вода. Туда и двинулся разведотряд старшего лейтенанта Лобанова.

До поселка оставалось добрых десять километров. Кто знает, сколько из них разведчикам придется проталкивать свои машины по гобийским пескам, выдерживать мучительную тряску?

Религиозные люди связывали ярость пустыни с проклятием небес. Помню, встретившийся нам бадарчин-странник, идущий на богомолье, сказал:

— Никто еще не нарушил безнаказанно покой Гоби в такое время года. Всевышний превращает пустыню в раскаленную сковородку и заживо жарит грешников…

Путь разведчиков Лобанова к Улан-Усу действительно оказался очень трудным. Каково же было их огорчение, когда они увидели, что все глинобитные мазанки пусты, а в колодце лежит труп верблюда. Жители остались без воды и покинули свои лачуги.

Еще один источник находился километрах в двадцати южнее, около Парей-Хоб.

— День клонится к вечеру, и если японцы отошли в этом направлении, то на ночь остановятся у колодца, — рассудил Лобанов. — Надо захватить их врасплох.

Двинулись дальше, отсчитывая расстояние по спидометру. Машины по ступицу зарывались в песок, и люди, обливаясь потом, вытаскивали их на руках. Когда до места осталось четыре-пять километров, разведчики сошли с машин. Лобанов посмотрел на часы. Для памяти записал на карте: «18.30».

С теневой стороны вдоль бортов выстроились солдаты.

Старший лейтенант расстегнул ворот гимнастерки, надел пилотку и вышел к строю.

— Дальше пойдем пешком. Ехать опасно: шум моторов выдаст нас. Нужно не только дойти до колодца, но и сохранить силы для боя. Кто способен на это — два шага вперед!

Сзади никого не осталось. Так уж у нас повелось. На трудное дело вызываются добровольцы. Лобанову требовалось несколько человек, но отобрать их оказалось не так-то просто: добровольцами оказались все!

Вскоре небольшой отряд, захватив автоматы и гранаты, ушел к колодцу.

Томительно тянулось время. Не зря, видно, говорят: ждать да догонять хуже всего. Прошло минут тридцать.

Начало темнеть. Кто-то тихо сказал:

— Может, подтащим, машины поближе?..

Все будто ждали команды. Поднялись, подошли к автомобилям и начали толкать их вслед за ушедшими товарищами. Падали, поднимались, бросали под колеса плащ-палатки, шинели и вновь толкали, изнемогая от усталости.

Услышав выстрелы, разведчики уселись в машины и, включив фары, двинулись к колодцу. Они успели вовремя.