Конец Квантунской армии

— В истории Советской Армии это первый опыт слияния регулярных войск двух стран под единым командованием. Управлять такой группировкой будет сложно. Но ваша задача во многом облегчится тем, что политическое руководство в Конно-механизированной группе будет осуществлять лично генерал-лейтенант Юмжагийн Цеденбал. Вашим заместителем по монгольским войскам назначен генерал-лейтенант Жамьягийн Лхагвасурэн. От вас, как командующего войсками, многое будет зависеть в укреплении боевой дружбы между советскими и монгольскими воинами, а это, в свою очередь, придаст Конно-механизированной группе большую внутреннюю силу.

Жизнь подтвердила слова командующего войсками фронта. Наша добрая дружба и согласованная работа с товарищем Цеденбалом и другими руководящими работниками монгольской армии действительно облегчили и ускорили решение многих сложных вопросов.

Вот и столица Монгольской Народной Республики. Перед нами в живописной долине на берегу реки Толы широко раскинулся Улан-Батор — Красный Богатырь. Некогда «войлочный город», теперь столица государства, обрел черты современного города. Хорошо видна площадь Сухэ-Батора, на восточной стороне которой находится белоснежное здание правительства МНР. В глаза бросились бывшая резиденция богдо-гэгэна, а также стоящий на возвышенности храм Гайдан.

К югу от города красуется величественная гора Богдо-Ула. С древних времен она считалась священной. Рядом с ней на левом берегу реки Толы стоит конусообразный холм Зайсан-Толгой. Это любимые места монголов.

Наш самолет встречали маршал X. Чойбалсан, генерал Ю. Цеденбал и другие военные и государственные деятели. Тогда же я познакомился с генерал-майором Доржпаламом, полковниками Доржем, Нянтайсурэном и другими даргами[4].

С аэродрома мы отправились в отведенный для нас дом русского типа. Во дворе его стояла юрта. Генерал-лейтенант Рубин — советник маршала Чойбалсана — сообщил нам, что в этой юрте иногда проводились совещания монгольских руководящих работников.

С монгольской стороны, кроме главы правительства, в нашей беседе приняли участие товарищ Цеденбал, министры и другие государственные и военные деятели. Беседа проходила в духе искренней и братской дружбы. Мы быстро уточнили все вопросы, связанные с созданием единого боевого организма Конно-механизированной группы советско-монгольских войск и использованием территории республики для сосредоточения армий Забайкальского фронта в исходных районах.

Во время беседы я с большим интересом посматривал на монгольских товарищей, будущих моих соратников в войне против японских агрессоров. Их молодые и энергичные лица располагали к себе. В дальнейшем мне доставило большую радость работать вместе с генералами Лхагвасурэном, Равданом и другими товарищами и открыть для себя их прекрасные дарования организаторов и военачальников.

С Генеральным секретарем Центрального Комитета Монгольской народно-революционной партии генерал-лейтенантом Ю. Цеденбалом прежде мне встречаться не приходилось, но я много слышал о нем. Ведь добрая слава имеет крепкие крылья!

Цеденбал уже тогда был выдающимся государственным деятелем. В 23 года он стал министром, а еще через год — Генеральным секретарем Монгольской народно-революционной партии. Генерал-лейтенант Цеденбал возглавил политическую работу в дивизиях Конно-механизированной группы. Нам вместе надлежало готовить войска к большой наступательной операции, а общие интересы определяли и наш первый разговор.

Мне понравилось, что Цеденбал глубоко знал нужды войск, и, что особенно важно, видел как сильные, так и слабые стороны, вытекающие из географических, экономических и социальных особенностей страны. Говорил он живо, образно, не боялся острых оценок.

Как-то, уже позже, один из даргов выразил сомнение, стоит ли держать дивизии в напряжении, если вблизи границ нет опасной группировки противника? Я насторожился: ведь дело касалось нашей боеспособности и боеготовности… Но Цеденбал опередил меня. Он подошел к командиру и что-то резко произнес, а потом сам перевел:

— Я сказал ему: «Если змея ядовита — все равно, тонкая она или толстая. Если враг коварен — все равно, близок он или далек».

«Пожалуй, лучше не ответишь», — подумалось мне.

Уже там, во время совещания, я твердо понял, что мы с заместителем и помощниками будем работать дружно, плодотворно. И первое впечатление не обмануло меня. В период пребывания в Монголии я постоянно чувствовал, что нахожусь среди близких мне людей. Я убедился, что монголы умеют дружить и хорошо знают цену дружбы. Недаром они говорят: «У кого друзей много, тот широк, как степь; у кого друзей мало, тот узок, как ладонь».

Хотя и говорят, что время в степи тянется медленно, для нас оно летело быстро и бурно. 19 июля был отдан боевой приказ войскам Конно-механизированной группы на сосредоточение к границе с Маньчжурией. Началась борьба за время и пространство.

Несколько суток заняло планирование операции. Разрабатывая задачи соединениям первого эшелона, мы исходили из того, что узлы связи и подразделения пограничных войск врага должны быть уничтожены внезапным коротким ночным ударом, а пустыня Гоби и отроги Хингана — преодолены в несколько раз быстрее, чем враг мог того ожидать. Ошеломляющие темпы нашего наступления опрокинут и сведут на нет замыслы вражеского командования, имевшего на нашем направлении численное превосходство, вызовут чувство растерянности, путаницу, а затем панику и обреченность. Сознание и волю всех бойцов и командиров следовало подчинить достижению этой цели.

Когда решение созрело, мы с товарищем Цеденбалом провели совещание руководящих работников штаба группы вместе с командирами советских и монгольских соединений. Среди старших офицеров монгольской армии мне встретились давнишние знакомые — полковники Цэдэндаши и Одсурэн. В 1936–1938 годах оба они учились в монгольском Объединенном военном училище. У меня с ними установились теплые отношения. Приятно было, что товарищи Мятаво Цэдэндаши и Мядагийн Одсурэн не забыли своего багши[5]. В дальнейшем они показали себя способными военачальниками, подготовленными к управлению соединениями в сложных условиях боевых действий. Недавно я получил от них письма, которые доставили мне искреннюю радость.

На совещании мы познакомили командиров с замыслом предстоящей наступательной операции. Особо подчеркнули, что подготовку к наступлению необходимо вести по возможности более скрытно и в самые кратчайшие сроки.

Это была сложная и трудоемкая работа. Необходимо было решать «тысячу проблем пустыни Шамо» и столько же проблем Хингана. Существовали трудности организационного характера, вытекающие из разного уровня боеспособности войск. Были в Конно-механизированной группе прославленные боевые соединения и части, прибывшие из Европы, и такие, которые все годы войны стояли в боевой готовности на дальневосточных границах. Они буквально рвались в бой. Важно было передать монгольским соединениям боевой опыт второй мировой войны.

Мне не терпелось побывать в войсках, проверить их боеготовность. Вначале решил посетить монгольские дивизии. Хотелось убедиться — смогут ли они выдержать предусмотренные планом столь высокие темпы наступления и напряжение стремительной, высокоманевренной операции.

Накануне отъезда случай помог мне встретиться со старым сослуживцем полковником Ф. 3. Захаровым. Узнав, что он состоит советником начальника штаба 6-й монгольской кавдивизии, я попросил его рассказать о соединении.

Приятно было услышать, что оно имело хорошие боевые традиции. Цирики[6] дивизии во время боев на Халхин-Голе проявили прекрасные боевые качества и высокий героизм. Свидетельством этому был орден Красного Знамени на знамени соединения.

6-я монгольская уже передислоцировалась в Онгон-Сомон. Расстояние около 450 километров конники преодолели организованно, с высокой маршевой скоростью.

— Все это хорошо, — удовлетворенно заметил я. — Но скажите, Федор Захарович, как обстоит дело со связью? Сколько, например, дивизия имеет радиостанций?

— Мало.

— Но ведь это значит, что при стремительном широкоманевренном наступлении могут возникнуть перебои в связи, а значит, и слабости в управлении.

После этой встречи я распорядился передать часть радиосредств из советских соединений в монгольские.

Смотр боевой готовности монгольских соединений мы начали с 7-й мотомехбригады полковника Дугэрийна Нянтайсурэна, старейшей воинской части, ведущей свою историю с 1922 года, когда был создан первый бронедивизион. Позже его преобразовали в бронеполк, который успешно участвовал в боях на Халхин-Голе, а в 1941 — в бригаду. Полковник Нянтайсурэн имел все основания гордиться своими даргами и цириками.

В бригаде насчитывалось до ста бронемашин с пушечным и пулеметным вооружением. Ей был придан также отдельный артиллерийский полк. Чтобы еще усилить ее огневую мощь, мы решили придать бригаде пулеметное и минометное подразделения.

Приятное впечатление произвела на нас четкая, слаженная работа штаба, возглавляемого майором Гончог Суру-ном. Хороший аппарат политработников был и у заместителя комбрига по политчасти полковника Содномжамца.

В бригаде мы встретили помощника начальника политуправления монгольской армии по ревсомолу полковника Цедендамба. Он доложил, что группа офицеров политического управления уже несколько дней работает в бригаде. Проведены сборы политработников и семинар секретарей партийных ячеек, партгруппы боевых подразделений укреплены членами партии и ревсомольцами за счет тыловых подразделений, подготовили агитаторов. Основной упор они делают на индивидуальную работу с каждым воином, серьезное внимание уделяют разведывательным подразделениям.

Смотр частей 5-й гвардейской дивизии генерал-майора Доржипалама в районе населенного пункта Дариганга, 8-й кавдивизии полковника Мядагийн Одсурэна в районе местности Баян-Гола и других частей и соединений убедил меня, что политическое воспитание личного состава монгольских войск проводится в целом правильно и успешно. Несколько слабее решались вопросы боевой подготовки, особенно отставали от современных задач отдельные стороны материального обеспечения.

Своеобразные трудности возникли в связи с переходом монгольских войск на снабжение Забайкальского фронта. В Монголии на душу населения приходится более двух десятков голов скота. Основу пищевого рациона населения составляют мясо, мука, молочные продукты. Поэтому рацион цириков значительно отличался от пайка советских солдат. В суточную норму монгольского бойца входило, например, более килограмма мяса, но крайне мало овощей и хлеба. Теперь им предстояло привыкать к новой пище.

Возникли и другие заботы. Однажды ко мне зашел расстроенный начальник продснабжения группы полковник Родин.

— Что случилось? — спрашиваю его.

— Цирики не могут есть русские блюда: говорят, невкусно. Сегодня я побывал в нескольких монгольских частях, попробовал обеды, и, должен сказать, претензии справедливы. Не могут монгольские повара готовить борщи, супы, гуляши, кашу…

— Значит, надо учить их!

Решили посоветоваться с поваром нашего штаба — хорошим кулинаром Сергеем Лазаревым.

— Обучать поваров в полевых условиях — дело безнадежное, — заявил Лазарев. — К тому же, по опыту знаю, что повару прежде всего нужна практика. Даже хороший ученик вначале готовит пищу неважно, а плохо приготовленное блюдо только оттолкнет монгольских солдат от русской кухни.

— Что же вы предлагаете?

Боец развел руками:

— Не знаю… Может, послать в монгольские части наших солдатских поваров?

— Как послать? — удивился Родин. — А кто же будет кормить советских солдат?

— Не торопитесь, — остановил я полковника, — по-моему, Лазарев дело предлагает. Простейшие блюда смогут готовить многие наши воины. Мы легко найдем замену поварам, направленным в монгольские части.

И напомнил такой случай фронтовой жизни. Однажды под Одессой я задержался у разведчиков, они угостили меня обедом. Когда я похвалил повара за вкусную пищу, солдат, принесший термос, расцвел.

— Это что, я сам готовил, — заявил он. — Вы бы попробовали обед, когда дежурит наш повар.

Я не понял:

— А где же ваш повар? Почему не дежурит?

Командир роты объяснил: их повар попросился как-то в разведывательный поиск и после этого надумал совсем податься в разведчики. Чтобы его отсутствие не сказалось на питании бойцов, стали действовать по принципу взаимозаменяемости: повар — разведчик, каждый разведчик — повар. На кухне дежурили по очереди и научились неплохо готовить.

— Ну что же, — согласился Родин, — не боги горшки обжигают. Попробуем и мы применить принцип «полной взаимозаменяемости».

В монгольские дивизии отправились наши лучшие кулинары. Большинство даргов и цириков быстро привыкли к русской кухне.

А мясную проблему мы разрешили с помощью маршала Чойбалсана. Направили ему письмо, сообщили о наших трудностях, попросили помочь. По его указанию нам вскоре пригнали несколько гуртов скота.

Были и некоторые другие трудности. В 6-й монгольской кавдивизии мне повстречался молодцеватый цирик, туго перетянутый монгольским поясом. Боец выглядел очень аккуратным: новые яловые сапоги его блестели, но гимнастерка и брюки до белизны выгорели под палящими лучами гобийского солнца. Поравнявшись со мной, цирик замер в стойке «смирно». Заметив, как я внимательно разглядываю обмундирование, машинально одернул гимнастерку и, засунув пальцы за ремень, развел назад складки и застенчиво улыбнулся.

Подошел командир дивизии полковник Цэдэндаши.

— Как у вас обстоит дело с обмундированием? — поинтересовался я.

— Есть, конечно, затруднения, да не это сейчас главное, — уклончиво ответил комдив.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что часть обмундирования требует замены, но необходимых запасов дивизия не имеет.

В тот же день Военный совет фронта получил мое письмо и распорядился выдать Конно-механизированной группе все, что требовалось.

Среди прочих забот особое беспокойство вызывало состояние конского состава. Еще во время моего первого пребывания в Монголии я обратил внимание, что кавалерийские части имели обычно по два комплекта лошадей: один комплект находился под седлом в постоянной боевой готовности, второй содержался в табунах, на подножном корму. И так круглый год — летом и зимой.

В военное время второй комплект лошадей двигался сзади на удалении одного перехода от войск. После нескольких суток напряженных боевых действий уставший конский состав заменяли одновременно по всему полку или дивизии. Это придавало монгольской коннице высокую тактическую подвижность. И лошади обладали отличными маршевыми качествами. Невысокий монгольский конь имеет крепкое сложение, короткие сильные ноги с небольшими прочными копытами. Он способен совершать суточные стокилометровые переходы. Вероятно, все это, вместе взятое, — возможность частой смены лошадей, их высокие маршевые качества, неприхотливость — и обусловило упрощенный уход за конским составом в монгольской армии. Лошади содержались в табунах. Расчистка копыт делалась редко и, что особенно беспокоило, лошадей не ковали. А ведь операция предусматривала такие высокие темпы наступления, что при всей выносливости некованые монгольские лошади могли «сесть» на передние ноги. Решили организовать ковку.

Приходилось приучать монгольских лошадей и к коновязи, и к новому фуражу — сену и овсу. Ведь нам предстояло действовать в пустыне, в горах, где нет никакого подножного корма.

В монгольские войска поступало новое улучшенное вооружение. Надо было быстро, основательно организовать его изучение. Командирам дивизий было указано обратить самое серьезное внимание на подготовку одиночных бойцов и мелких подразделений. Чтобы улучшить качество боевой учебы, мы подготовили и провели целый ряд показных занятий.

Генерал Ю. Цеденбал поручил работникам политуправления вместе со штабными офицерами проконтролировать ход огневой подготовки, проверить, как владеют оружием офицеры частей.

— Не давать передышки тем, кто плохо стреляет, — наставлял он. — И обратите внимание, чтобы во время учебы не было упрощенчества, послаблений и отступления от уставных требований.

Сам Цеденбал очень требовательно относился к себе и был непримирим, когда нарушал порядок кто-либо из подчиненных.

Вообще мы скоро убедились, что политическое руководство в монгольских войсках находится в надежных руках. Генерал Ю. Цеденбал зря времени не терял. Он направил в дивизии и бригады группы политработников во главе с начальниками отделов политуправления монгольской армии. Это было очень кстати, поскольку в монгольские части все время подходили маршевые подразделения.

Во время посещения монгольских частей я лишний раз убедился, что цирики крепки физически и духовно, необыкновенно выносливы, легко переносят жару, жажду и другие трудности. Каждый боец был прекрасным спортсменом-конником, обладал многими самобытными качествами: разумной смелостью, врожденной ловкостью, зорким глазом, умением ориентироваться в бескрайней однообразной степи и пустыне. Такими их воспитывала сама жизнь. Однажды, отъехав довольно далеко от населенного пункта, мы увидели ватагу конников, скакавших навстречу. У всех была «прилаженная» степная посадка. Каково же было удивление наших офицеров, когда всадники оказались детьми от восьми до двенадцати лет!

Для меня это не было удивительным. За время прежней службы в Монголии мне не раз доводилось присутствовать на конных состязаниях, которые проводятся обычно во время «надома» — ежегодного национального праздника в честь Народной революции. Начинается праздник 11 июля и продолжается несколько дней. Программа его включает традиционные виды спорта: борьбу, стрельбу из лука, скачки и так далее. Дистанция скачек зависит от возраста скакунов. Для годовалого жеребенка, например, она определяется в 10 километров. Для двух-трехгодовалых и так далее дистанция увеличивается. Взрослые скакуны соревнуются на расстоянии в 35 километров. Наездниками выступают дети — мальчики и девочки.

В безбрежной степи, устланной зеленым травяным ковром, в 30–40 километрах от Улан-Батора, выстраивается и стартует более тысячи всадников.

Первые километры наездники идут плотной массой. Но постепенно растягиваются: более сильные лошади вырываются вперед. Над степью стоит глухой гул сотен и тысяч копыт и многоголосый клич: «Гинго!», «Гинго!».

Родственники участников состязания скачут параллельно за кордоном конной милиции и подбадривают юных наездников криками, посвистом, гиканьем. Милицейские патрули строго следят, чтобы родные не подменили кому-либо из соревнующихся свежую лошадь. Вскоре многие «болельщики» отстают, а милиция передает эстафету охраны порядка очередному этапу.

Очень неприятно проиграть в такой скачке! Поэтому за несколько километров до финиша отставшие, как правило, предпринимают попытку ускакать в степь. За ними устремляются блюстители порядка. Настигнув беглецов, они вынуждают неудачников стать лицом к лицу перед тысячами зрителей.

— Посмотрите на этих лошадей и всадников, — шутливо выкрикивает глашатай. — Они тащились медленнее ожиревшего тарбагана!..

Зато победитель в блестящем бронзовом шлеме чемпиона трижды проезжает круг почета. Глашатай в это время восклицает:

— Смотрите на этого батора! Он мчался впереди ветра. Его конь, словно Улан-Кулан[7], летел на крыльях доблести! Слава всаднику и его родителям!

Чемпион и другие призеры получают пиалы кумыса и богатые дары, а их кони многократно повышаются в цене. Многие добиваются чести купить или выменять их.

Поистине трогательна любовь монгольского народа к горячему степному коню. Она видна во всем. Даже «добро пожаловать» звучит, как «шествуйте на коне».

Однажды кто-то из монгольских товарищей сказал мне: «Наша страна — это огромное ристалище. Бороться у нас начинают с первого дня рождения. А раз мальчик борется, значит, он уже боец». И действительно, стоит образоваться ватаге малышей, и сразу возникает круг, а в нем уже пританцовывают с раскинутыми ручонками борцы, изображая полет мифической птицы из народных сказаний «Хан Гарьди». Потом борцы с детской непосредственностью и резкостью мутузят друг друга до слез и победы.

У взрослых борьба обставляется более солидно. Борцы одеты в шудаги (плавки), зодоги (накидки со спиной и рукавами грудь открыта) и гутулы (сапоги с загнутыми носками). Тут и ритуалы иные. Побежденный каждого тура проходит под рукой победителя и выбывает из соревнований. А победителям присваивают почетные звания: «Сокол», «Слон» и «Лев». Если «Лев» — чемпион снова завоевал первое место, он удостаивается звания «Исполин».

Одним из популярных видов спорта является стрельба из лука. Стреляют из лука в Монголии стар и млад, мужчины и женщины. И если вам скажут, что пятнадцатилетний всадник на полном скаку убил из лука юркнувшего к норе тарбагана, не выражайте сомнений: мальчуган уже десять лет стреляет с коня.

И поныне в Монголии, как только ребенок становится на ноги, всеми его помыслами овладевает мечта вырасти хорошим наездником, борцом, стрелком из лука — словом, хорошим спортсменом, а значит, хорошим воином. Неудивительно, что в армию приходят смелые, ловкие, выносливые, сильные и стройные юноши. Юмжагийн Цеденбал говорил мне, что хороший наездник за летний день, сменяя коня, может проскакать до 300 километров!

Однажды монгольские друзья угостили меня мясным блюдом из тарбаганины. Прекрасное мясо: на вкус нежнее молодой свинины. Высоко ценится жир этого зверька. Но главное его достоинство — мех. Он выделывается под выдру, енота и высоко котируется на мировом рынке.

На тарбаганов охотятся осенью, когда они наберут вес, а мех обретет характерный блеск, а также и ранней весной, после зимней спячки. При этом используют обычно его медлительность и любопытство. Отсюда и два основных способа охоты.

Место охоты определяют заранее и занимают затемно. На рассвете тарбаган выходит из норы и внимательно осматривает неровности окружающей местности. Охотник в белом балахоне подкрадывается тем временем со стороны открытой местности. Белый цвет вызывает у зверька крайнее любопытство. Он усаживается на задние лапки и, внимательно наблюдая за необычной диковинкой, свистом выражает свое восхищение. Метров примерно с двадцати пяти охотник стреляет, стремясь попасть в ухо, чтобы не испортить шкурку.

Иногда охотятся с собакой, при помощи капкана и петель.

Обращало на себя внимание и еще одно немаловажное обстоятельство. В монгольских войсках высок авторитет младших офицеров и сержантов. Их приказ и личный пример, которым они часто и умело пользуются, способны увлечь цириков на любой подвиг. Легко понять поэтому, какой высокий боевой дух царил в армии.

В конце июля и начале августа мы провели строевые смотры всех советских соединений и частей. Войска производили хорошее впечатление. Многие из них были кадровыми соединениями полного состава, несколько лет занимались боевой подготовкой в условиях местного театра военных действий.

На смотре одного из лучших соединений — 27-й отдельной мотострелковой бригады полковника И. С. Дорожинского — присутствовали младшие и средние командиры монгольских частей, включенных в Калганскую группу. Здесь они почерпнули много полезного.

Бригада прибыла в Конно-механизированную группу в конце июля из 17-й армии, дислоцировавшейся в Монголии. Комбриг — кадровый офицер с большим опытом штабной работы произвел на меня впечатление вдумчивого, волевого командира. Представляя своего заместителя по политчасти подполковника Ф. А. Трембачева, начальника штаба майора М. И. Федоркова и командующего артиллерией майора И. К. Сентерева, он охарактеризовал их, как хорошо подготовленных, инициативных офицеров.

В день строевого смотра начальник политотдела 27-й бригады полковник Ф. А. Трембачев провел инструктаж пропагандистов и агитаторов. На нем присутствовали и пропагандисты 7-й монгольской мотобронебригады полковника Дугэрийна Нянтайсурэна и 3-го артиллерийского полка майора Ендонбалына Турху.

Поздно вечером ко мне зашел начальник политотдела Конно-механизированной группы полковник М. А. Сергеев.

— Только что из двадцать седьмой бригады, — доложил он, снимая запыленную фуражку. — Побывал на семинаре пропагандистов. Очень интересно прошло занятие…

Михаил Александрович рассказал, что после доклада Трембачева об истоках дружбы советского и монгольского народов слово взял один из агитаторов — старшина мотострелковой роты. Его отец воевал в этих краях против барона Унгерна и Резухина, был тяжело ранен и оказался на территории, занятой белыми. Монгольские араты[8] нашли его в степи и спрятали, а потом решили помочь ему добраться до революционных войск. В пути их перехватил белогвардейский разъезд, завязалась перестрелка. Двое монголов погибли, но русского друга спасли.

Среди монгольских пропагандистов нашлись такие, отцы которых были красными партизанами. Завязалась оживленная беседа о том, как стремя о стремя сражались русские и монгольские воины против белогвардейских банд Унгерна и Резухина. В августе 1921 года Резухина убили его же солдаты, а несколько дней спустя Унгерн был захвачен в плен. Барона Унгерна фон Штернберга 13 сентября судил чрезвычайный ревтрибунал в Новосибирске и приговорил к высшей мере наказания.

Немало оказалось в бригадах Дорожинского и Нянтайсурэна и участников боев на Халхин-Голе и у озера Хасан. Они рассказывали о коварных тактических приемах, применявшихся противником, рекомендовали ознакомить с ними всех бойцов.

— Все эти выступления записаны инструктором политотдела. Я распорядился размножить их для агитаторов на русском и монгольском языках, — доложил начальник политотдела.

— Очень важно, — поддержал я его, — чтобы советские солдаты и монгольские цирики знали имена тех, кто прославил оружие наших братских армий. Эта работа должна быть поставлена широко и активно.