Скворцы (авторский черновик)

Скворцам же ещё только предстояло поумнеть настолько, чтобы не летать над асфальтовой коростой городов, а неторопливо ходить на своих двоих, не распевать во всё горло, а говорить тихо… и так всякий раз — за поколением поколение. Если мамы-папы вовремя простых этих истин не вколотят — сей недочёт исправится тем, что с нелёгкой руки вестимо кого называется жизнью. Однако проходит виток — и всё повторяется. Ох, но неспроста это, помяните моё слово — неспроста. Если из века в век одно от другого зажигаются и светят ясным, неподкупным огнём сердца, значит — так нужно. И однажды, однажды… однажды свет этих маяков спасёт идущие в штормовом море корабли; а пока — храните огонь, скворцы.

С которой в данный момент неслось что-то отрывистое — Лиса изо всех сил пыталась разобрать не только слова, но и увидеть выступавшего. Сделать это возможным не представлялось: эстрада хоть и стояла на возвышении между кремлёвской стеной и храмом, но спуск есть спуск — да и местечко скворцам сотоварищи нашлось только ближе к угловой крепостной башне. С учётом того, какая толпа стояла перед ними, и сколькие ещё напирали сзади, плюс апрельский ветер в микрофоны…

Очень хорошо понял. И снова отложил уже назревший разговор. До сентября ещё целых семь дней…

«С ума сойти, какие мы привереды, — яд из внутренней пакости прямо-таки сочился. — Эта девочка — женщина, женщина, чёрт всё возьми! Так что формулируй чётче: просил, но не этого».

— Полежите — не ворочайтесь, не говорите ничего, дышите тихонько носом и молчите. Я посижу с вами. Всё будет хорошо.

Мелькнуло — и растаяло, и вот уже спешит она к метро, и вот уже влажная, жаркая людская толчея затягивает Алю в свои лабиринты, но мягко разгорается в неведомой глубине её тела крохотная звёздочка — а через шестнадцать дней придёт и обычное женское подтверждение этому.

Спокойно, мягко и толково объяснял он подруге основы своего ремесла — сам-то уже был без пяти минут программист, чем старался гордиться как можно незаметнее. Но гордился — и Олеся понимала это даже не из его слов, но из отношения к делу. Сама она с той же силой уважала свою профессию, по увлечённости юношеской не обращая внимания на подводные камни и теневую сторону. Их осознание — трудное, как всегда, и болезненное — придёт чуть позже, а пока даже гнусный эпизод с потерей работы не омрачил Олесиного энтузиазма, и не ослабела прежняя уверенность, что делать книги и газеты — торжественный и благородный труд на радость признательному человечеству.

— Серёжа?

У Олеси имелось одно-единственное объяснение — первый за лето жаркий денёк. Ну, и настроение ему подстать. Вот и…

Он с трудом поднял руку и поскреб пальцами у порванного воротника рубашки.

Лето пришло в двадцатых числах мая, спалило весь свой эн-зэ дней за десять и плавно превратилось в некое подобие августа. А на Лису накатила странная блажь — она ни с того, ни с сего занялась тем, что взрослые замужние женщины привычно делают изо дня в день. Принялась наводить в доме порядок.

Кто-то однажды сказал, что можно бесконечно смотреть на горящий огонь, текущую воду и чужую работу. Правоту острослова Олеся в тот день осознала сполна.

Дверь распахнулась, а он, не дожидаясь, пока Лиса войдёт, шагнул из чисто символической прихожей в столь же махонькую кухню. Зашумела вода.

Что такое было… что вообще бывает, когда одной и той же стрелой пронзает мужчину и женщину? На взгляд стороннего человека, забывшего эту головокружительную, до слёз щемящую отраду — чушь полная! То возятся, хихикая и щекоча друг друга, куда попадёт, то словечками невозможными обзываются. То шагают с нездешним видом, то мечтами фонтанируют — прекрасными и забавными, но всё равно прекрасными, поскольку к одному-единственному слушателю обращённые. А то, лежат и вместе в потолок смотрят:

У каждого в жизни случались дни, когда успеваешь прожить столько, сколько иной раз и в месяц не удаётся. Вот и Лиса на всю жизнь запомнила восьмое июля девяносто третьего.

— Пьян? Избили? — тревожно прошептала Алька.

Дом опустел. Померк и опустел. Но нашлись силы выбраться из постели, навести порядок в комнате, выйти в кухню, заварить чай… и ещё не раз найдутся — во все последующие годы.

— Да?

Лиса усмехнулась:

— А хтой-та? — невозмутимо откликнулся тот же басок.

За несколько прошедших дней ребята сработались до состояния команды — причём, если Кот и Скворцов уже знали друг друга, как облупленных, то Брауну и Лёше пришлось сложней. Но — они справились.

— Сон я видела…

Олеся приподнялась на локте. Положила ладонь Сергею на грудь. Дрогнули её губы, не зная, плакать ли будет хозяйка, улыбнётся ли… Не улыбнулась, глянула пристально. Как приходит к нам, ещё здоровым, тоскливое предчувствие недуга? Нежно, до боли нежно целует он её в последние дни, но веет от его губ хмельной прохладой листопада. Не давая сказать ни слова, прижимает к себе, лишь закрывается входная дверь… а нередко они и остаются там же, в узенькой, как девичья постель, прихожей. И дарит такую ласку, и так дарит ласку, как только на прощание и бывает.

Старшая подруга чуть сбавила обороты:

— Люди, — простонал парень, — не… надо… Щас я… щас…

— Понятно: свой человек — покладисто ответил басок и прогудел что есть мочи, — ура-а-а-а!

Ещё пару минут он по всякому мусолил эту мысль, иронизируя над собой — на таком бычаре целину бы пахать да Сибирь покорять, а этот бычара не умеет ничего лучше, чем рефлексировать на разные лады, девчонок от шестнадцати до шестидесяти длинным языком дразнить, и сплетать словеса про что и как скажут. За каким хреном понесло его в журналистику, Кирка к четвертому курсу не столько подзабыл, сколько уже не понимал.

Каждый шедший мимо попадал под внимательный взор Нинели, а Лиса, тогда ещё не знавшая слова «сканнер», пыталась представить, что же видит подруга. Осмотр меж тем поражал автоматизмом. Вот взгляд пристально вцепляется в зрачки, после быстро, однако не упуская подробностей, движется по фигуре всё ниже и ниже, до шагающих ступней, и финальным штрихом облизывает её всю обратно — к лицу.

Большинство, в полном соответствии с расхожей шуткой, покупало на рубли деньги и складировало «зелень» под матрас. Кого-то дёрнула нелёгкая сыграть в ваучеризацию, кто-то хорошо наварил на разницах курса, кто-то потерял даже остатки имущества… но к началу осени того года основная идея существования постепенно сформулировалась заново: работать надо, работать, работать. А в переводе на тогдашний язык — торговать-рекламировать-перепродавать. Прогрохотали и на время унялись пирамидальные страсти. Август — сложная в России пора, но тот август порадовал затишьем.

Чертовски повезло с погодой — держалась сухая и прохладная. Благодаря этому четырнадцатиэтажку сделали за каких-то десять дней — впрочем, там и площадь невелика.

Бывалые рокеры со своих фотографий добродушно улыбнулись подслушанному откровению. Дрогнули губы и у Лисы — но в улыбке сочувствия. Ответить она ничего не ответила, но уже не первый раз взгрустнула над судьбой старшей подруги.

Но взгляд отвёл.

— Ли…

Нинель плотнее прижалась к своему спутнику, который уже изготовился на ближайшей станции перейти в соседний вагон. Что они и сделали вместе с несколькими другими пассажирами.

— Как… Андрей Дмитриевич… — донёсся до Лисы низкий, с хрипотцой заядлого курильщика, голос, такой знакомый ещё по прорывавшимся через глушилки передачам «Свободы» и ВВС.

Пошёл дождь. Отныне и навсегда исцелённый от одиночества, смотрел Сергей в окно и просил у неба благословить дорогу его утраты.

— Да скучно стало дома одной сидеть. Решила вас проведать.

— Давай-ка, девонька, ты высОко там…

А сама наклонилась к человеку, послушала, как дышит, запястье нашарила. Но, то ли пальцы с перепугу замёрзли и не чуяли ничего, то ли и вправду пульс был такой редкий и слабый… в общем, недолго думая, Лиса стукнулась коленками об асфальт и пробралась ладонью к сердцу лежавшего. И замерла, сосредоточенно внимая ощущениям. На миг ей показалось, будто она слышит, как потерявшийся в темноте и немыслимой дали радист стучит и стучит, посылая ей, ей одной едва различимые точки и тире: спаси — наши — души.

— Оставь девушку в покое, Лёх, — наставительно промычал сквозь еду Кот, — она влябилась.

Обычно Аля покупала один, а тут попросила сразу два початка — при виде их жизнерадостных улыбок губы сами причмокнули, да и желудок не просто попросил — визгливо потребовал: «Дай-ай-яй!!!!» Подёргивая коленкой, она дождалась сдачи и вприпрыжку направилась к забору, окружавшему вросшую в землю церквушку. Там, ожидая подаяния, сидели немытые и нездоровые с виду попрошайки. Их кирпичного цвета кожа едва не отбила у Али аппетит, но благоухание кукурузы победило всё и вся. Поэтому оголодавшая женщина тут же забыла о неприятном соседстве. Вожделенно сияли тугие, лакированные зёрна… она жадно и крепко впилась в их упругие бока…

Эскалатор царственно возносил друзей к выходу. Шурики обнялись как попугайки-неразлучники, да так и простояли всё время, пока лестница тянулась вверх — целовательное настроение куда-то подевалось. Сумрак на лице Нинели не могли развеять даже самые новые анекдоты про Шварценеггера и Сталлоне, как Браун ни старался. А Кот взял Олесину ладонь и принялся плести из её пальцев всяческие неприличные фигуры — уж очень хотелось, чтобы она улыбнулась. Она и улыбнулась — как расшалившемуся ребёнку, которого очень не хочется наказывать. И отстранилась. Кирка чуть-чуть распереживался по этому поводу, но тревога улетучилась, стоило ему шагнуть в прохладу и сумрак тоннеля. После душной роскоши подземного дворца и тягомуторной сцены в вагоне свежесть воздуха оказалась ой как кстати. И живая музыка — тоже.

Олеся глубоко вздохнула — её охватило странное чувство… словно бы голод, но — не голод. Прозвучала неповторимой красоты мелодия — и унеслась дальше, и заболело без неё под сердцем — нежно заболело и сладко.

Сергею ничего не осталось, как признать правоту совести. И ответить ей безапелляционной и злой банальностью:

«Мамочка, здравствуй!»

Лиса уже в который раз обводила приветствие. Буквы растолстели, залоснились, выехали за пределы строки, а на вершине восклицательного знака расцвёл цветок. Как много хочется сказать… и ведь не скажешь всего. Даже не потому, что чужие глаза могут прочесть — какое нам дело, до этих — чужих — глаз? Сложнее другое. Мне больно, мама. Мне так больно. Мне больно и горько за страну, за мою родину — она сейчас как старушка немощная и больная, стоит на паперти и трясущейся рукой милостыню собирает. Вот такой она мне сейчас кажется — и это больно. Мне страшно за людей, с которыми встречаюсь каждый день. Они стали такие… другие. Улыбки пропали с лиц, мама. Всё вокруг серое какое-то, голодное, всё время чувство, будто сосёт под ложечкой. В ларьках у остановок и у всех станций можно купить сигареты, водку, «Сникерс» с «Марсом» или «Виспу» — их иногда берут на закусить. Беру и я — пока бегу от метро до института, успеваю сжевать. И тогда не так хочется есть, когда сидишь на лекциях. А лекции, мама, как же там здорово! Институт — самое светлое, что у меня сейчас есть. И ребята, которых люблю всех, всех, всех. Если бы не они все, мама, наверное, я бы уже рехнулась или окочурилась попросту — так мне больно. И не вижу я просвета, мама. Вот вроде были мы на митинге — и что? Пошумели, песни попели, а дальше? Такое чувство, будто ничего не меняется, будто мы ничего не решаем и ничего конкретного не делаем. Народ валит — то про одного узнаёшь, что документы подал, то про другого — что уехал. А бомжей сколько! У вокзалов, у станций метро, в метро! Откуда? А болезней у них, говорят! Не пойму — разве этого мы хотели нашей стране?

— Очень похоже на то, что мы, нашими собственными голосами, позволили сотворить монстра, и теперь, кто как может, пытаемся сбежать от него, — он придвинулся, обжёг объятием и жаркой просьбой, — душа моя чудная, уезжай к маме. И Германия с Францией рядом…

— Ты чего, опять не выспалась? — сочувственно спросил Лёша, на что она рассеянно и как-то невпопад качнула головой.

Она вопросительно посмотрела на него — и уже приготовилась мчаться по аптекам в поиске нужного лекарства, трезвонить по знакомым врачам и вообще, и в борще, и в частности.

— Вы, конечно же, вместе?

Вся фигура Кота, ещё мгновение назад вальяжно курившего в дембельском стиле, подобралась, жикнула «молния», — и расхристанная порыжелая куртка теперь вполне сошла бы за мундир — тем более, что на левом рукаве красовалась вышитая Лисой эмблема бойцовых котов. Ну, а как господин Васильев умудрился кроссовками щёлкнуть, словно первостатейный белогвардеец, остаётся загадкой до сих пор.

Лиса возмущённо кинула в ту сторону:

Олеся улыбнулась и назвала себя.

Наощупь положила трубку на кольнувшие холодком рожки рычажков и прильнула к любимому. Провела ладонью по его щеке, к седому виску — и пальцы согрелись в тепле волос. Мужчина закрыл глаза, склонил к ней лицо. Звенящим туманным серебром обволокло мысли, потянуло в тёплый омут. Но всё-таки в тот невыносимо острый и упоительный, в тот отчаянно краткий и жестокий миг женщина ещё сумела устоять. Она прикоснулась поцелуем к морщинке между бровей, к доверчиво закрытым векам, к губам. Напоследок успела изумиться тому, с какой силой и как созвучно бьются сердца. А потом — взлетела.

Олеся не запомнила ни чая, ни угощения — смотрела и слушала, как говорит Сергей. А он говорил, говорил — почему-то ему очень хотелось, чтобы эта девочка не нашла повода уйти. Пусть сидит вот так, на табуретке между плитой и столом, неловко притулившись плечом к подоконнику, и смотрит, и слушает. А он расскажет ей и про любимую работу — преподавателем литературы, и про половину деревенского дома под Торжком, и про самую лучшую в мире чернику, и про своего одарённого ученика, и про то, как весной к ним залезли воры…

Для тех, кто забыл — нет места более приспособленного для головокружительных поцелуев, чем неторопливо ползущий эскалатор. Старший братец и его… да, да — жена — принялись доказывать эту простую истину, как только лестница-кудесница повлекла их вниз. Теперь Алька уже не тянулась на мысочках за Сашкиными ласками — их лица оказались ровнёхонько друг напротив друга. Ах, век бы с этих эскалаторов не слезать! Ещё всего лишь год назад Алька жутко стеснялась посторонних и далеко не всегда доброжелательных взглядов, когда Сашка начинал… ну, начинал, в общем. А теперь ей всё было нипочём. Радовалась, даря любимому радость — и лучилась во все стороны света любовью.

Олеся невозмутимо, будто строгий тон брата относился вовсе даже не к ней, извлекла из висящей на плече сумочки золотистую пачку «Винстона» — да, разорилась вот на «сотку». Медленно появилась на свет длиннючая сигарета, картинно поплыла к бантиком сложившимся губам… Быстрее всех среагировал Лёша:

Улица Народного ополчения встретила её летней городской симфонией — протяжную руладу вывел троллейбус, продребезжали на ухабах деревянные борта грузовика, а вот, разгоняясь от светофора, фыркнула вишневого цвета «четвёрка». Во дворах цвели липы, и в причудливые духи смешивался дурман их цветов с пыльным угаром разморенного полуднем асфальта.

Легонько сопела во сне тёплая июльская ночь, горизонт со всех сторон окаймляла непроницаемая темнота, содрогаясь иногда в рыжих тревожных зарницах. А двое странных детей странного времени сидели на балконе, удобно устроившись на битком набитых древним барахлом коробках — чем не кресла? Вино в кружках, свеча на блюдце и старый добрый друг рядом… до чего хорошо знать, что есть в мире тихий островок, в гавань которого можно зайти — отдохнуть от печали. Вот только жить на этом острове нельзя. Почему? Да вы и сами знаете.

Да всё бы, в общем-то, и ладно, но соседи всё время пристают с дурацкими вопросами — когда, мол, и мы с Сашей уедем к тебе, а мне это та-а-ак дико. Не хочу уезжать! Здесь мой дом — как же могу я бросить его? Да и ты же его тоже не совсем оставила — и обязательно вернёшься в свой дом. Ведь он — живое существо, он тоже нас любит… песенки нам колыбельные поёт. Здесь каждый уголочек чем-то да отмечен. Вон царапина на паркете — это мы с Сашкой решили мебель подвигать. Ты ещё была очень недовольна тогда, помнишь? Сказала, что мебель вы так с папой поставили, и что мы могли бы у тебя сначала спросить. Ты права, мама, конечно, надо было спросить. А мы, как всегда, сгоряча.

Лиса взяла его руку в свою. Успокаивающе погладила, стараясь не касаться ободранных фаланг:

Пока я тут рассуждала, эти двое успели сделать несколько скованных шажков бочком — в сторону книжных полок. Олеся, внезапно оказавшись как-то очень рядом с Сергеем, потупилась, и на глаза ей попался бордовый фолиант с тиснёным золотом заголовком «Тайная доктрина».

— Тебе стричься пора, — сообщила она подруге. — Шея уже закрыта, а такую длинную — нельзя. Надо показывать. Лёша на тебя засматривается, да и Кирка неровно дышит. Думай, девушка.

Церемонный полупоклон одного восхитил романтичную натуру другой едва ли не сильней библиотеки… сердце, ждущее любви, готово восторгаться любой мелочью. Поймём и женщину, пожалуй?

Нинель в то лето похорошела до того, что взором горящим жгли её вьюноши бледные — словом, ребята куда младше Брауна. И тот, всегда проповедовавший свободу, — от ревности, в том числе, — вдруг почувствовал, до чего ему не нравятся эти взгляды. Но наедине с собой ему доставало честности признать, до чего льстит — такая женщина, и не с кем-нибудь, а с ним.

— Я? — удивилась вслух. — Да? Ох, господи, хорошо бы как!

Олеся запихивала дневник в диванную щель и сминала изнывшейся головой подушку. Рассматривая плавающие под закрытыми веками чёрно-зелёные круги, пыталась представить себе Сергея — чем-то ты занят сейчас?

На втором перегоне, раздвигая народ в проходе, до бомжей добрался милиционер и выразительно встал напротив них, поджидая третьей остановки — чтобы высадить этих людей. Женщина, наконец, откинула кое-как прочёсанные волосы, и открылось лицо — обветренное, смуглое, с точёным подбородком. Вид высоких широких скул и прямого короткого носа вызвал в буйном воображении Лисы знойную припылённую степь, жёлтое закатное небо и гортанную перекличку кочевников. Светло-зелёные глаза женщины безо всякого выражения посмотрели на милиционера, а её крупный, обмётанный струпьями, но даже в таком виде красивый рот выплюнул усталую, безнадёжную и ни к кому, по сути, не обращённую брань.

— Да чёрт его знает, — так же глухо ответила Лиса, — Шур, давай обождём его без ребят ворочать.

И украсились белоснежные подоконники Олесиной спальни колючими стрелками алоэ, вьюнком неизвестной этиологии (так его бабушка окрестила) и ещё одной труднопроизносимой ползучкой — трындысканцией. Эта переселённая с кухни фиолетовая доходяга благодарно выпустила крохотные сиреневые цветочки как только, так сразу.

Спросите любого москвича — что такое Москва, и чего вы только ни услышите! Кто-то, конечно же, вспомнит Арбат, а кто-то — его современную инкарнацию. В пяти случаях из десяти при этом процедит, по-столичному слегка бравируя своей фрондой: «А, эта вставная челюсть!» Кому-то Марьина роща или ВДНХ первым делом на ум придут. Кому-то — Нескушный сад или Серебряный бор. Кому-то — родные Пироговка, Крылатское или Нижние Котлы. Если вам очень повезёт — услышите редкие ныне: «Сивцев Вражек» или «Собачья площадка». Но чего вы точно не услышите от москвича — так это про Красную площадь. Красная площадь — это не Москва. Красная площадь принадлежит всей стране.

В ответ Нинель получила такой взгляд, что ей на мгновение послышался натужный свист боевого топора. Она поправила прядь над ухом и неожиданно расхохоталась. Хохотала долго, с наслаждением, придерживая животик, словно боялась не дойти до уборной. Отхохотавшись, выговорила:

Кирка глубокомысленно изобразил из себя пыхающего дымом дракона:

— Ещё неизвестно, что у него с почками и животом…

— Видишь, трещинка в углу? Какой сердитый гном!

Hинель и Лиса схватились за животы и тихо угорели в сторонке. Браун отвернулся, но плечи его заметно потряхивало. Шура-квадрат оторвался от увлекательного своего занятия и в обе глотки заливисто ржал. Человек в очках — тоже. Дядечка в «варёнке» не утерпел — усмехнулся. Даже у хмурых старушек разошлись от переносиц брови — ничего так малой, борзый! А смешинки всё прыгали себе и прыгали каучуковыми мячиками по асфальту, и разлетались с их пути всполошённые голуби.

— Здравствуйте! Мы тут у вас крышу кроем, а ложек я не захватила! Не найдётся ли у вас минут на тридцать ровно пять ложек?

А наутро он уже ждал звука Олесиных шагов. Ждал и на другой день. И на третий слушал, как она топает по лестнице, и бренчат, бренчат, чёрт всё возьми, бренчат о кастрюльку ложки.

Она явно колебалась, но несчастный вид стоявшего напротив человека помог справиться и с волнением, и с совестью, и с той самой стыдливостью, которая всегда так выручала её. А на этот раз… она чуть слышно попросила у него разрешения ему помочь. Что он ответил — догадаться нетрудно.

— Ложечка соды на стакан воды и две-три капли йода, — назидательно изрёк медицинский ребёнок, — или фурацилином…

Зато других мыслей имелось — с лихвой. «Кто его жена? Чем, как, они ещё держатся вместе? Нескладуха у них какая-то — почему? Ведь художница же — значит, душевная», — нервно строчила Олеся в дневнике ночами, мучительно стараясь не уснуть, пока не запишет всего, о чём так хотелось бы поговорить с мамой. Ныл наморщенный лоб, в груди посвистывал жаркий сквознячок, мельтешила перед глазами тошнотворная рябь… Но Олеся жмурилась, размазывала эту рябь по щекам, и кидала, кидала мысли поленцами в жадный огонь бумаги. «Что же она, не замечает его потерянности? Не хочет замечать? Но, если они всё-таки когда-то поженились, значит, всё не просто так. Значит, любили друг друга. Детей хотели. Сына родили… Что же, что? Ведь С. же такой… сказочный — неужто она забыла об этом? Он стихи пишет!!! Умный, добрый, весёлый, сильный, как можно его — такого!!! — разлюбить??!! Вот я никогда, никогда, никогда НЕ разлюбила бы своего мужа. Такого мужа не разлюбила бы никогда!!!!!»

— Что ты хочешь увидеть? — Лиса всё-таки решила, что спрос не грех.

«Раз, два, три, четыре», — Татьяна Николаевна шагами мерила кухню. Муж нынче уехал до вечера — в Потсдам: выступить на мероприятии, посвящённом историческому событию, которое в сорок пятом году определило дальнейшую судьба мира — и всех, кто в нём жил, живёт и очень бы хотелось верить, будет жить. Михаил готовился к лекции более, чем тщательно, днями просиживал во всех доступных на тот момент библиотеках, а уж волноваться начал за неделю до.

— Вам надо в больницу, — затараторила Лиса, — мы побудем с вами, пока «скорая» не приедет, не волнуйтесь.

Лиса только ахнула. Он же, вдохновленный её состраданием, вдруг неожиданно для себя произнёс зло, и ещё воздух ладонью рубанул:

О, я прямо вижу, как кто-то хмурится, вспомнив про официоз, которым покрыта Красная, словно дворцовые паркеты — мастикой. Да, мастикой здесь пахнет изрядно, но ведь и мы не об официальном. Беды официальными не бывают — но обрушиваются девятым валом, и тут уже не до церемоний.

Его прошило пулемётной очередью, но мама всю жизнь полагала, что ранение не было смертельным, что Коленька бы выжил, если бы под тем обстрелом уцелел хоть кто-нибудь…

Тому же, кто в упор не понимает эзопова языка судьбы — кирпичом по слишком бурлящему котелку, для начала. А если уж и такие намёки недостаточно ясны, что ж… или на дольче вита подсадить, или — если этим не соблазнится — контрольный выстрел.

Вы когда-нибудь хватались за телефон как за спасательный круг? Ну и хорошо, если нет. Дрожа — как же медленно крутится этот диск! — Олеся набрала номер.

«Ну, почему, почему, — тихонечко в канун смерти спросила бабушка замёрзшую от рассказанных снов Олесю, — почему я сразу же не пошла на фронт — ведь медик же! Ну и что, что детский?»

— Может, вам каких лекарств купить надо?

— Спасать!

— Ну, мать-кормилица, почему ещё не на вахте? — Нинель, как обычно, не отказала себе в удовольствии мягонько подколоть Лису. Та уже попросту пропускала эти шпильки мимо ушей — на каждый чих не наздравствуешься.

— Танечку расти. А вернусь — сына мне родишь.

— Дикарка, дикарушка. Почему столько отчаяния?

Романтический хмель конца восьмидесятых выветрился из головушек как раз в девяносто третьем. Часть головушек — что похитрей да половчей — как обычно, хорошо присосалась к кормушке новых властителей жизни. Но были и те, кто предпочёл держаться от всей этой грязи подальше. И просто жить, делая свою повседневную работу, в глубокой глубине сердца веря в то, что жизнь непременно наладится — она не может не! Да, всё в заднице, производство загнулось, вокруг руины прежней — такой непростой, но в целом-то, положа руку на сердце, вполне налаженной жизни, народ если не мрёт и не пьёт, то спасается бегством или торгует, на улицах по весне не видно женщин с круглыми животиками, чуть застенчиво, но весело распирающими одёжки — их просто нет сейчас, этих женщин! Они либо в очереди на аборт сидят, либо успевают предотвратить зачатие. На тех, кто решается рожать, смотрят сочувственно, как на умалишоток, даже врачицы-гинекологини. Но всё это сейчас, которое кажется безумно длинным, потому что — новое. На самом деле, пройдет лет пяток — и всё изменится. Надо просто потерпеть. Как прадеды терпели, и деды с отцами. Просто потерпеть. И не забывать при этом — жить.

— Да, да, а вон там — дым от его трубки.

Уже на следующий день Олеся приехала пораньше, чтобы побыть с Сергеем до обеденного у ребят перерыва. Какими скрытными делаются женщины, когда обзаводятся тайной, а уж какими изобретательными! И ещё через день, и на шестой, и через десять… Она вставала спозаранку — вместе с Сашкой и Алей, стряпала обед своим мальчишкам и вылетала из дома сразу же после того, как Нинель удалялась из поля оконной видимости. Остатки цыплячьей безалаберности в счастливое то время истаяли окончательно: Олеся не только успевала держать в чистоте дом, готовить и стирать, но по пути к ребятам ещё и по магазинам пробегалась в поисках съестного. Тогда ей удавалось подольше задержаться у Сергея… В общем, если женщине есть, что таить — никто и ничего не узнает до тех пор, пока она сама не захочет. А ежели силой входить в скрываемое женщиной — ничего, кроме боли, это не принесёт. И женщине — тоже. Олеся не сомневалась, что делает что-то нужное, полезное, но вредное и неправильное. Потому и таилась — на высокой скорости заметна лишь часть дороги. Чтобы понять всё, на что смотрел, но не видел, нужны время и уединение. Но и того, и другого всегда в обрез у безоглядно и взаимно влюблённого человека.

Настала её очередь удивлённо посмотреть на него. Мужчина и женщина встретились глазами, — ох, и долгий же это был взгляд! — и улыбнулись.

После Сашка, которому медицинские гены бабушки тоже перепали чуток, присел около пострадавшего и аккуратно ощупал его плечи, руки и ноги.