Скворцы (авторский черновик)

— Пузыри… А людям на головы закаплит.

— Бабы мужиков животами к стенке, конечно, припирают. Но и наоборот — ого как работает.

Олеся при слове «замуж» вздрогнула, но занятие своё не оставила.

— Эх, курилка. Ну, на уж…

Она лилась по длинному широкому тоннелю звенящим потоком, отражалась от низкого потолка, плескалась под ногами. Звала, ласкала и сопереживала каждому открывшемуся навстречу сердцу.

Купила новые горшки для цветов, накопала и притащила им свежей земли с речной поймы — пересадила всю зелень. Ах, какие же счастливые они — наши меньшие… За ушком почешешь — мурчат! Водички свежей нальёшь — цветут! Вот отчего не умеют люди быть такими — просто счастливыми?

Для любви не существует запретов — любит она случаться не там, не тогда и с теми, кто совершенно об этом не просил.

Солнце ещё высоко держало свою кудлатую и любопытную голову, ещё калило огненными пальцами асфальт Садового кольца и городские крыши. Аля неторопливо шла по Сретенке к метро. И столь же неторопливо думалось ей о том, как хорошо — солнце! простоя у ребят нынче не было! Простоя не было — значит, скоро и четвёртую крышу сдадут дяде Лёше, а то, видишь ли, испугались они дождей и собрались забить на первую часть семестра — доделывать! Чего удумали — Сашка тут что-то даже про академку шептал… фигушки! Надо доучиться уже, наконец — и так с этими рейсами по нескольку дней пропадал, пропускал лекции! В летнюю сессию только на светлой голове и выехал!

— Ого! Вот это библиотека!

— Здравствуйте! Значит, это ваши друзья тут гудят дни напролет? А вы им еду принесли? Ну, кто бы мог подумать, совсем по-старинному, по-крестьянски… Не стойте на пороге, заходите!

Самым своим честным голосом произнесла!

Две старушки, о чём-то мирно судачившие до сих пор, уже совсем неодобрительно покосились на группу молодых людей и на всякий случай покрепче прижали к животам тощие авоськи.

— Я не просил этого! — с усилием выговорил Сергей. Береза недоверчиво качнула макушкой, а произнесённая боль затуманила стекло.

— Девушка, — протянул он саркастически, — вас вообще-то друзья с ложками ждут.

Так бы хотелось поездить по стране, посмотреть, как люди живут, но я знаю, ты будешь очень тревожиться, если… поэтому я по-прежнему буду любоваться из окна цветущими черёмухой и каштанами, топать по московским улицам и мечтать, мечтать, мечтать…

И вообще, плохо, когда сгоряча что-то делается, правда? Но, с другой стороны, бывают ситуации, когда надо решать моментально, никого не спрашивая, не дожидаясь ничьего совета. Сам и только сам должен ты принять решение, и никто, кроме тебя, не будет отвечать за твой выбор. Наверное, ты бы улыбнулась сейчас и сказала бы: «Максималистка». Да, мамочка, верно. И от этого тоже больно, а умные дяди в умных книгах зовут это «болезнь роста». А я такой, наверное, до самой смерти останусь.

Что ж, оставим их пока — пусть они себе глядят друг в друга, пусть радуются знакомым лицам; да, молодые умеют даже при виде какого-нибудь пустяка легко и самозабвенно щебетать, а всё же, а всё же… те мальчик и девочка заслужили немножко радости посреди топкого и гиблого времени, в котором пришлось им взрослеть.

Никогда.

— А вот тут что?

Так же было и на сей раз. Расплатившись с водителем и вбежав в пропахшую кошачьими секретами душную прохладу подъезда, Лиса спохватилась, что ложки — забыла! Ух, дырявая твоя башка-а!

Нинель тогда чуть жальце не прикусила от Сашкиной резкости — раньше он себе с ней такого не позволял… и сейчас любитель остренького Кот не преминул это припомнить. На что Лиса отмахнулась ручкой: плен оно всё, и ты мне лучше скажи, Котяра — люди боятся показаться или оказаться?

Что же было, Серёжа? Почему — мы? Ведь если бы не вираж истории — у нас с тобой не было бы ни одной, ни малейшей возможности узнать друг друга так, как узнали. Изгибы моей судьбы, повороты твоей… мы могли не — мы не могли! — встретиться никогда.

Пока всё хорошо, о ней не вспоминают — ни власть, ни жители города, который имеет честь быть столицей огромной и удивительной страны. И лежит площадь, царственно спокойная, пышная. Но стоит стране почуять над своей головой бедовые ветры — о, тут же встревоженным сердцем начинает биться Красная площадь… Полнится людом — и лицом к лицу оказываются тогда кормчие и те, благодаря кому они могут рулить.

«Ни черта я не здоров…»

Младшая возмутилась:

Только-только пришедшая в себя Лиса снова злостно смутилась — а с нею такого давно не случалось — да так и застыла с поднятыми удивлённо бровями. Возникшая тишина вдруг показалась неловкой, как слон в фарфоровой лавке.

Браун только глянул тепло на подругу и вполголоса попросил:

— Сергей Петрович. Лучше просто — Сергей.

— Что болит? — Сашка решил вернуть-таки разговор в практическое русло.

Павильон метро встретил привычными, с привкусом креозота, сквозняками — тёплыми, чуть душными, — и слабым пока подвыванием отбывавших от станции составов. Тётенька-контролёр равнодушно махнула взглядом по проездным билетам Лисы и Нинели. Девчонки прошли за турникеты и дожидались ребят, которым пришлось маяться в очереди за зелёными леденцами жетончиков.

— Теперь бы ты никуда не ушла?

Почти всё в жизни женщины начинается с предчувствия — и порой не хватает умения отвести провиденную беду от тех, кто рядом.

Блюститель порядка молча ткнул подбородком в сторону дверей. С протяжным воем поезд вылетел из тоннеля на станцию. Подгоняемые взглядами милиционера и других людей, бомжи старчески медленно поднялись и вышли на перрон.

Лиса вошла в залу и еле удержалась, чтобы не присвистнуть. Три стены от пола до потолка, в том числе и над дверью, занимали самодельные книжные полки — широкие и крепкие, как и тот, кто их сделал. Но всё равно, казалось, книгам места не хватает — несколько стопок стояло на подоконнике и на письменном столе, который примостился в углу, как раз под полками. До чего уютно! Сидишь себе за столом под клетчато-рыжим абажуром, работаешь, пишешь что-нибудь умное, а понадобилась книга посоветоваться — только руку протяни.

— А что нынче у мальчиков в меню?

Женщину хлебом не корми — дай о ком-нибудь позаботиться. Особенно о том, кому нужна помощь.

Оплату обещали сдельную, но минимальные расценки впечатлили всех. Кот с Сашкой прикинули, что в сентябре каждый сможет позволить себе по новенькому компьютеру. Озадачился и Лёша — деньги семье ой как необходимы. Браун тоже посчитал для себя совершенно незазорным потрудиться кровельщиком-герметчиком четвертого разряда — тем более, что для бригады как раз не хватало одного человека. Чем брать кого-то со стороны — уж лучше самому. Да и присмотреть надо за ребятами — чтобы заказчики не обдурили их при расчётах. На том порешили — и в последнюю неделю июня они в порыве неофитского энтузиазма уже обдирали крышу четырнадцатиэтажки на улице Народного ополчения. Потом-то узнали, что можно было и малой кровью обойтись, но опыт приходит вместе с шишками.

Кирке не спалось. Бывает — за день накорячишься, наломаешься, в постель бревном — бух, а сна ни в одном глазу. Тонкая нервная организация у вас, однако, господин рыцарь золотого пера.

— И что же ваше святейшество изволят наблюдать? Останется?

Кот поймал блеск Лисиных глаз и отвернулся.

От любви и родного тепла кто-то гнал её прочь, по дворам проходным да туманами мимо дорог, гнал сквозь дремлющий лес, через мост над змеицей-рекой — и спасалась беглянка в шальную весеннюю ночь. «Убегаю — мой дом превратился в холодный острог, и душа навсегда позабыла, что значит — покой. Мне ни дьявол, ни бог, ни герой не сумеют помочь, потому что безликому злу на прицел мой попался висок».

— Лиса! Открой.

Взрослая ответила ещё одним смешком:

Алька уткнулась лицом в Сашкину шею — не смотреть, не смотреть!

— Это сон, милая. Ничего со мной не стрясётся.

Но ещё Александр Сергеевич намекал: с замыслившей что-то женщиной даже чёрт не сладит…

Лиса смотрела на них и думала, что вот она бы так не смогла: максимум, на что её хватало в общественных местах — это держаться за руку. Она вздохнула. Зря, наверное, она такая застенчивая — Нинель-то вон не утерпела, оставила на губах просиявшего Брауна лёгкий оттиск алой помадой. И молодец! Вот и правильно!

И знаешь, что обидно? Не знаю совершенно, что могу конкретно в этой ситуации сделать я. У меня ничего нет, я так мало умею и знаю. Всё, что я могу — это просто любить этих людей и всем сердцем желать поскорее выбраться из всей этой дряни.

Возле дома, на котором работали ребята, тональность изменилась: добавился гул аэродрома, а воздух словно пропитался тяжёлой смолистой сладостью с привкусом злой химии. Два месяца спустя Лиса перестанет замечать и этот запах, и монотонное пение горелок, забудет думать о том, как оно напоминает вой взлетающего самолёта. Но не станем бежать впереди паровоза — это, в лучшем случае, неинтересно.

Подумал и добавил:

— Так, тут хорошо, — пробормотал он, заглянул в расквашенное лицо, — эх, промыть бы тут всё поскорей. И — холоду бы.

Словно со стороны увидав, насколько нелепы и шёпот её и вид, девчонка расправила плечи, отклеила взгляд от тапочек визави, втянула побольше воздуха… И, хотя голова ещё кружилась, — от резкого притока кислорода, конечно же, — она сумела произнести не то, что разборчиво, а вполне великосветски:

— А жена сказала, что тех воров поблагодарила бы — от барахла нас избавили, место освободили.

— А что это вы так на меня смотрите? Са-а-аш? Что-то не так?

Сашка молчал, остальные тоже. Хотя замечали — замкнулась их мать-кормилица, на любые вопросы отвечала односложно, и джинсы, ещё недавно сидевшие в облипон, вдруг как-то пообвисли. Такой, как сегодня — открытой — давно не показывалась. Но это же Лиса — скажет только, если сама захочет.

Она быстро кивнула, круто развернулась…

Обедали буханкой чёрного хлеба вприкуску с воблой или килькой в томатном соусе, запивая всё это дело пивом — и были счастливы, как только могут быть счастливы двадцатилетние мужчины, у которых есть хорошее, нужное людям дело.

Как всегда, в минуту волнения, горло будто широкой и плотной лентой перехватило, отчего поначалу у Олеси получилось что-то вроде:

— Ого! — снова сказала она, — Блаватской увлекаетесь?

Если вы думаете, что Лиса сильно этому сопротивлялась, то глубоко ошибаетесь. Она бы и для чужого старалась, буде понадобится, а уж о своих заботиться — реально самое то.

— Зато вкусней…

Однако у Нины, похоже, был целый план, и она этот план старательно претворяла в жизнь.

Брат с сестрой и Кирка тоже отвели взгляд — но куда сложнее оказалось не видеть людей, которые, словно по команде «Равняйсь!», повернулись в сторону бесплатного зрелища. Стоявший у противоположной двери парень в косухе, разве что рот не раскрыв, наблюдал за несчастной женщиной. А та уже пальцами разбирала пряди, выкапывая и раздирая колтуны.

— Души.

И сейчас Танечка ходила по крохотной кухне пустой берлинской квартирки, не находя себе места в тревоге за дочь. О Саше волновалась тоже, но, по крайней мере, чувствовала — сын здоров и весел. И это успокаивало. Татьяна Николаевна не верила в давние мамины страхи, даже слушать их не желала и очень сердилась, когда та начинала причитать, что не живут у них в роду мужчины долго из-за проклятия, на их пра-прабабку завистницей насланное. Чушь, суеверия! Куда больше тревожила Олеся… ей что-то грозит, какая-то опасность подстерегает девочку.

Но тогда Олеся этого знать не знала и знать не могла. Не знала она, и сколько бессонных ночей провёл Сергей, ожидая жену то с вернисажа, то с вечеринки, то из командировки… Отвечал на звонки — мужские голоса требовали его женщину, и посмел бы он сказать, что её нет дома. Забрала бы сына, и лови ветер в поле… объясните мне, почему лишь близкие люди могут истерзать нас так, как не под силу целому миру? Вот он и ждал её долгими-долгими, бесконечно лживыми ночами. Сидел, забившись в угол под стеллажами — и читал. Караулил сон сына — и готовился к лекциям. Думал, решал, взвешивал — и записывал приходившие в голову рифмоплётства. И так уже много лет.

Откуда мама узнала такие подробности, Татьяна Николаевна так за всю жизнь у неё и не спросила — а только, не раз просыпалась ночами от тихого поскуливания и сдержанных рыданий мамы. Даже во сне оплакивала она Коленьку. И во сне ползла к нему — под пулями. Во сне она видела, как на груди взрывается алым гимнастёрка, как беспомощно взмахивает он руками, прежде чем рухнуть навзничь в пыль белорусского просёлка. И во сне она вытаскивала мужа из-под огня…

Лисе даже пришлось переспросить — показалось: не расслышала.

Вот и гудел Васильевский спуск, гудел как море. И вольными парусами над ним взвились российские триколоры. Один из них развевался в руках Альки, которая восседала на крепких Сашкиных плечах. Она едва успела разглядеть мужичка, вручившего ей флаг:

Сергея не обманула эта видимость спокойствия, но взрослым куда чаще, чем хотелось бы, приходится принимать милостыней поданную ложь.

И льётся, и льётся, и льётся свет — за волной волна. Они несут, качают — ликующе, трепетно, звонко… и всё-таки на долгий-долгий миг теряется дыхание… Тьма…

Храни вас бог покинуть своих птенцов раньше времени — тем более, в эпоху перемен.

Разговаривая сама с собой примерно в том же духе, она незаметно одолела неизменный атрибут всех хрущёвок — лестницу. Чуть запыхавшись, притормозила на площадке пятого этажа, разглядывая потолок. Подвернула джинсы до колен — жарковато что-то стало… Попутно её осенило, что могло подсказать Малевичу сюжет его самой знаменитой картины — люк уже был открыт, ребята ждали её. Лиса привычно вскарабкалась на чердак с полной кастрюлей, но полностью влезать не стала: ноги на ступенях, сама — по пояс там. Торопливо поставила сумку с едой на бетонный пол и юркнула вниз.

Иногда Олесины добры молодцы тревожно посматривали на небо — уже приплывали с севера высокие-высокие запятые пёрышек, и предтечей снегов повисала над городом серая влажная бахрома…

Ежедневно вдруг стала мыть полы. Позавтракает — и давай наяривать тряпкой по углам. Смотрела на всё это Алька, смотрела, и однажды не утерпела:

Ох, какими знакомыми показались Сашке и сияние её взгляда, и жеребячья порывистость. Но сомневаться в Олесе? Ему и в голову не могло прийти, что сестра очертя голову мчится домой к незнакомому, женатому и очень-очень взрослому человеку. В противном случае никто бы не сдобровал.

Тут и она словно заново всмотрелась в искажённое ударами и перемазанное кровью лицо.

Обнаружилось оно и у Сашки, поэтому он вспомнил поинтересоваться — а что его сестра забыла в этом адском чаду и вообще?

И в качестве пропуска предъявил бутылку «Алиготэ», пару минут тому назад купленную в круглосуточно торговавшем ларьке у подъезда.

На мытье окон и пересадке цветов ощутившая себя вдруг совсем большой маленькая хозяйка не остановилась. Пошуровала в бабушкином сундуке, который долгое время служил Коту подставкой для его ненаглядной «Яузы», основательно пошуровала. И извлекла из необозримых глубин симпатичный солнечно-рыжий ситчик в тонкую лимонную полоску. Конечно же, некогда ситчик предназначался совсем для другого, но Олесе захотелось изобразить из этого занавески на кухню. Изобразила. А поскольку ткани было столько, что хватило бы всю квартиру обзанавесить, она подумала, подумала и сшила ламбрекен. И как-то ухитрилась пришпандорить его к тонкой металлической струне, на которой крепились занавеси. Смотрелось, впрочем, неплохо.

Но однажды Олеся всё-таки рискнула задать один-единственный вопрос — и ответ услышала в подробностях, без утайки.

— Народ, нужны люди — крыть крыши.

— Но у неё же Сашка!

— О-о-о, — сочувственно протянула она, а Сергей вдруг засмотрелся на явленную во плоти букву.

Умные обычно догадываются обо всём с первого щелчка (уж конечно, ещё не затвора), и скоренько приучаются мыслить вполголоса, смотреть под ноги, дышать тихо и только верхушками лёгких. И походка у них становится медленная, размеренная; всем существом своим показывают: никуда не спешу, никуда не рвусь, моё дело маленькое — прожить, как положено, отмеренный срок, и на том спасибо, спасибо, аллилуйя, осанна, омммммммм. Стражники и успокаиваются на их счёт: им хватает работы на других участках, а с опытными кадрами, как всегда, напряжёнка. Чем же занимаются умные за спиной умиротворенной охраны, мы умолчим — ведь вы и сами всё знаете не хуже нас?

Окружающие радостно подхватили крик, волной покатился он вперёд и, нахлынув на дощатый берег сцены, пришёлся как раз к последним словам выступления.

— Ты это куда? — сурово поинтересовался Сашка при виде запыхавшейся Олеси, которая торопливо поставила кастрюлю на перевёрнутый ящик и рванула обратно к люку.

И она, окрылённая доверием, — так же восторженно взлетала её душа, когда вместе с Олесей и Киркой несла Аля почётный караул у знамени Таманской дивизии перед приехавшими в школу ветеранами, — окрылённая этим доверием, самозабвенно размахивала девушка пружинившим на ветру древком и под плеск трехцветного полотнища ликующе вопила «ура» в сторону сцены.

И протянул ей огонёк в ладони, который она с благодарностью приняла. С наслаждением вкусила первую затяжку, улыбнулась:

— В замуж, не в замуж, а мужчина тебе нужен. Хороший. Чтоб холил, нежил и на руках носил. Взять, к примеру, меня… Чем я тебе не?

Олеся помолчала, размышляя, как объяснить всё так, чтобы не пришлось рассказывать всю жизнь. Она и раньше-то задумывалась не только над внешней стороной вопросов, а узнав Сергея — и подавно обрела ещё несколько окон в мир.

Стоявший по соседству человек в распахнутой курточке из засаленной варёной джинсы оглянулся на говорившего, потом зыркнул из-под нависших век на ребят и вызывающе сплюнул в сторонку.

Первым опомнился Кот, сгонял за своей ветровкой и заботливо расстелил её на нераспечатанном пока рулоне:

Любовь — вот чего нам всем так не хватает сейчас, мама.

Олеся поблагодарила его улыбкой и принялась есть — борщ и правда, удался. Впрочем, вкусна та еда, которая приправлена любовью.

— Жену зовут работать во Францию — с возможностью остаться насовсем.

Хитрят не только леди всех возрастов и национальностей — у мужчин свой способ противостоять и женским чарам, и женской же опеке. Которая, что уж греха таить, бывает порой чрезмерна. Это не носи, так не стой, того не говори, сего не ешь… Короче, во всём надо знать меру.

Она перевела взгляд на ребят — взглянуть, как готовится площадка к работе. Лёша и Браун в четыре руки скидывали в помойку Карлсона пласты отслужившей своё гидроизоляции. Внизу, правда, стоял контейнер специально для всего этого мусора, но не возить же его на лифте? Трам-тарарам от грохающихся во двор кусков поднимался, хоть беруши вставляй, — так ведь, и мы тут не загораем! К тому же, лето — большая часть жильцов если не на работах, то наверняка в отпусках. Сашка тем временем ногой раскатывал рулон, вымеряя нужную для пока ещё лысого участка длину. А экстремал Кот запалил горелку зажигалкой, причём с нарушением всех возможных правил ТБ, да ещё и прикурил потом от ревущего пламени свою излюбленную беломорину. Одно слово — красавцы.

— Я… в общем, помочь там… попросили — один человек!

Браун… Давид ты мой Микеланджельский… чёрт!!!!!!!!