Это был голос старика. Чувствовалось, что он мудр и осторожен, но в то же время готов к решительным действиям. Безымянному капитану очень хотелось убедить себя в том, что с ним разговаривал необразованный да к тому же еще и помешанный человек, но все же он не мог отделаться от тягостного ощущения, что слышал голос самого главного их командира. После этого телефон умолк, а когда Безымянный капитан напустился на офицера саперного взвода за нерадивость, погасло и электричество. И почти одновременно раздался мощный взрыв, который возвестил солдатам армии Великой Японской империи, вступившим в долину, что линии электрической и телефонной связи взлетели на воздух.

Передача по телефону воли руководства партизанского отряда была осуществлена вскоре после того, как саперный взвод прибыл в долину, с помощью аппаратуры телефонного подслушивания, установленной инженером лесного оружейного завода, а последовавший затем взрыв – с помощью им же созданного взрывного устройства. Предупреждение Безымянному капитану сделал, разумеется, один из стариков, но мы, дети, были убеждены, что не кто иной, как Разрушитель, являвшийся в снах и руководивший пятидесятидневной войной, проник в телефонную трубку и разговаривал с Безымянным капитаном. А отец-настоятель утверждал, что телефонный разговор просто пригрезился Безымянному капитану, который видел сны наяву. Значит, Разрушитель проник в сон вражеского командира. Безымянный капитан, сестренка, устроив после капитуляции деревни-государства-микрокосма судилище, лично опрашивал всех стариков и установил, что ни у кого из них голос не похож на тот, который обращался к нему по телефону. И его охватило отчаяние: он подозревал, что истинный руководитель пятидесятидневной войны, пройдя через девственный лес, скрылся в далеком городе, но капитулировавшие держат это в секрете...

4

На следующее утро после вступления в долину Безымянный капитан, несмотря на то что накануне допоздна не сомкнул глаз, встал спозаранку и в сопровождении пятерых офицеров и унтер-офицеров, прихватив для охраны солдат, поднялся на возвышающийся над долиной утес. В символическом смысле этого действия можно увидеть параллель с легендой о том, как Разрушитель, превратившись в великана, каждое утро обозревал отсюда долину, высматривая, не вторгся ли внешний враг. Утес, видно, обладал некими геоморфологическими свойствами, которые привлекали к нему людей, обладавших верховной властью в долине. Повернувшись спиной к тополю-великану и топча мох, покрывавший утес, Безымянный капитан взирал на расстилавшуюся далеко внизу долину. Особенно заинтересовал его рельеф горловины. План разрушить горловину – вход в эту мешкообразную впадину, – осуществленный Безымянным капитаном после пятидесятидневной войны, видимо, родился у него еще во время того утреннего осмотра. Потом он поднял голову и, словно упиваясь горным воздухом, оглядел девственный лес. Поворачиваясь, он запечатлевал в памяти панораму в целом. Некоторые утверждали, что, кружась вокруг собственной оси, он мелко переступал, точно капризный ребенок, от нетерпения топающий ногами.

Однако, сестренка, разве не должен был молча топтавшийся на одном месте Безымянный капитан, как профессиональный военный, сдерживать себя, чтобы не показывать, какие чувства вскипают в его сердце? В ярких лучах утреннего летнего солнца вечнозеленые растения поражали пышностью, деревья трепетали ярко-зелеными нежными листочками, так контрастирующими с их могучими стволами. Если смотреть с утеса, чуть откинув голову, то можно увидеть, как в непроглядную даль уходят волны леса, и нет им конца. Даже удивительно, что в этом море девственного леса был вырублен участок и понастроено жилье для людей. Разумеется, сестренка, если говорить о нашем крае, то лишь потому, что нашлось такое место, созидатели, ведомые Разрушителем, и смогли обрести землю обетованную, а с другой стороны, только благодаря руководству Разрушителя стало возможным создание здесь деревни-государства-микрокосма.

В этот необозримый девственный лес и ушли жители долины и горного поселка, забрав с собой всю живность, вплоть до собак. Совершив перед этим невиданное предательство – соорудив огромную плотину, не остановившись даже перед тем, чтобы утопить долину, они устроили чудовищную самоубийственную акцию – наводнение, которое уничтожило роту армии Великой Японской империи. И сколько ни старался Безымянный капитан проникнуть взглядом в девственный лес, он не мог даже представить себе, где там могут обитать живые люди, а ведь там был укрыт – ни много ни мало – завод сверхсовременного оружия. Поздно ночью вернувшиеся в долину саперы доложили, что видели в горах огонь, но мы с тобой, сестренка, понимаем: это кремировали тело Человека, не слезающего с дерева, а обнаружить прячущихся в лесу мятежников невозможно даже днем, при ярком свете солнца. Но Безымянному капитану надлежало выполнить свой долг – вытащить из этого необъятного девственного леса старых и молодых мужчин и женщин и устроить проверку книги посемейных записей.

Безымянному капитану неудержимо захотелось закричать, обратившись к лесу:

– Эй, выходите! Все, кто прячется, выходите, да побыстрей! Зачем вы затеяли это бессмысленное дело?

Правда, ему не удалось еще понять, в чем состоит их план сопротивления, зачем и почему старики и дети, мужчины и женщины, даже скот и собаки попрятались в лесу. Безымянный капитан, заняв со своей ротой долину, казалось бы, весьма активно осуществлял наступательную операцию, но на самом деле в этой войне он пока что только оборонялся. Рота, которой командовал его однокашник по школе пехотных офицеров, в самом начале боевых действий была уничтожена. После этого повесили одного унтер-офицера из его роты, а четверых солдат разоружили. Солдаты, посланные на усмирение партизан, так и не смогли обнаружить противника, но многие из них были тяжело ранены, попав в расставленные капканы. Пятерым напрочь отрезало стопу, и их пришлось отправить в тыл. Рота, понесшая такие серьезные потери, теперь уже сама не захочет отказаться от продолжения войны. Операция, которую ведет Безымянный капитан, командуя своей ротой, должна завершиться беспощадной битвой, даже если противником окажется гражданское население. Но все равно война эта будет для него оборонительной.

Возможно, я повторяюсь, но подобный характер войны объяснялся тем, что Безымянный капитан блуждал как в потемках: он не мог взять в толк, во имя чего сражающиеся с ним мятежники оказывают сопротивление. Действительно, жители долины и горного поселка, замыслив урезать наполовину бремя налогов и воинской повинности, со времени пересмотра поземельного налога прибегли к уловке с двойным ведением книги посемейных записей – на двоих делалась одна запись. Они долгие годы пользовались этим по-детски наивным изобретением, и до сих пор никто не обнаружил их хитрости. Но теперь во имя престижа, во имя интересов Великой Японской империи, особенно ввиду сложившихся чрезвычайных обстоятельств, бунтарству следовало положить конец. Именно такая миссия была возложена на армию, посланную для восстановления общественного спокойствия. И все же никому вначале в голову не могло прийти, что армии будет оказано сопротивление и оно положит начало тотальной войне. Рота должна была вступить в деревню и, утвердив тем самым господство над местными жителями, заставить их осознать, что саботаж предусмотренного законом ведения книги посемейных записей представляет собой антигосударственную акцию. После этого предполагалось прибытие соответствующих чиновников префектурального управления для проверки книги и внесения в нее необходимых исправлений. Затем полиция должна была заняться выявлением и наказанием виновных. Таким представлялся ход проведения операции. Ожидалось, что при ее осуществлении роль посредников возьмут на себя прежде всего деревенский полицейский, школьные учителя, а также настоятели буддийского и синтоистского храмов. Но началось все с того, что сводная рота, посланная для восстановления общественного спокойствия, была уничтожена наводнением, преднамеренно устроенным жителями долины. Затем, когда в долину вошла вторая рота, все жители деревни, скрывшись в девственном лесу, ясно продемонстрировали непреклонную решимость вести войну. А как же те посредники, на которых возлагалась вся надежда? Если они не справятся, то императорская армия должна будет начать изнурительную борьбу с укрывшимся в лесу партизанским отрядом, которому ничего не стоит ее уничтожить – в их распоряжении и капканы, и одичавшие собаки, и в довершение какое-то невиданное, сверхсовременное оружие. Обдумывая это, Безымянный капитан, стоя на утесе, топтался на месте – разве его поведение не было естественным?..

Ну а как же, сестренка, вели себя тогда те, кто должен был выступить посредниками между армией Великой Японской империи и мятежниками, называвшими себя «не поклоняющимися чужим богам непокорными японцами»? Роль посредников предназначалась чужакам – тем, которые хоть и жили в долине и горном поселке, фактически не принадлежали нашему краю. Поскольку настоятель буддийского храма появился в долине в незапамятные времена – во всяком случае, когда произошло первое восстание Мэйскэ Камэи, он уже жил там – и участвовал в уловке с двойным ведением книги посемейных записей, его считали человеком, принявшим сторону деревни-государства-микрокосма; но, по мнению прихожан, в пятидесятидневной войне он все же остался в стороне: отправлял заупокойную службу, вместе с врачом и дантистом лечил раненых – в общем, делал то, чем обычно занимается Красный Крест. Деревенский полицейский в тот день, когда старикам пришло первое предостережение Разрушителя о пятидесятидневной войне, куда-то исчез и с тех пор ни разу не появлялся. Он либо убежал, тоже увидев во сне Разрушителя, либо его убрали старики. Таким образом, среди тех, кого армия Великой Японской империи наметила в качестве посредников, а долина считала «враждебными элементами», главное место занимали учителя, выходцы из других мест, а также отец-настоятель, наделенный особыми полномочиями. «Враждебные элементы» во время пятидесятидневной войны содержались в концентрационном лагере, среди девственного леса. Но это не означает, что все они были посажены за колючую проволоку и изолированы от жителей нашей долины. Их расселили среди людей, живших в палатках. Эти палатки, выпускавшиеся в Германии для молодежного туризма, были заблаговременно ввезены в достаточном количестве, не меньше одной на семью, и заранее выкрашены желтовато-зеленой краской – именно в такой цвет, каким под лучами солнца, пробивавшегося сквозь крону огромных деревьев девственного леса, окрашивались кусты и травы.

Лагерь, где поселились люди нашего края, был достаточно мобильным: по указанию патрульного отряда, наблюдавшего за передвижением войск неприятеля в долине, палаточный городок мог быстро передислоцироваться. Исключение составлял лишь оружейный завод, который не мог обойтись без стационарной постройки, где был установлен станок. На каждую семью ставилась одна, а иногда и две палатки, и всякий раз, когда в военных действиях наступала передышка, дети возвращались в палатки родителей и семья собиралась у уютного домашнего очага. В другое время все дети жили в школьном лагере. Он находился на противоположном конце леса, у самого его края, далеко от долины и горного поселка, где шла война. Школьный лагерь, кроме того, служил базой, куда доставляли продовольствие и лекарства и откуда в больницу соседней префектуры транспортировали раненых и больных, когда в передвижном лесном госпитале не могли оказать необходимой помощи. Впоследствии разведка донесла об этом Безымянному капитану – правда, сведения были весьма смутные, и он не попросил штаб полка развернуть военные действия со стороны соседней префектуры в направлении девственного леса. Прежде всего, он опасался, что такое расширение фронта приведет к тому, что общественности станет известно о войне, которая была ограничена пока пределами долины, спрятавшейся глубоко в горах; кроме того, военная этика подсказывала Безымянному капитану, что вовлекать детей в орбиту военных действий не следует. Правда, насчет проявления высоких моральных качеств Безымянного капитана, сестренка, люди говорили и другое: он, мол, принял это решение, готовясь еще к одной войне, ночной, – к встрече во сне один на один с Разрушителем – и не хотел оказаться беззащитным...

Итак, отправив детей в школьный лагерь и расселив в палатках супружеские пары преклонного возраста, удалось создать прочный тыл. Кроме того, в лесном лагере были разбиты палатки, в которых жили молодые парни – бойцы партизанского отряда, затем палатки для девушек, занятых на подсобных работах, и, наконец, палатка оперативного штаба, состоявшего из стариков. В самом начале войны Безымянный капитан лишь в редких случаях посылал солдат в глубину леса, поэтому в перемещении лагеря особой необходимости не возникало. Но тем не менее лагерь был хорошо приспособлен к быстрой передислокации в условиях меняющейся обстановки.

Учителя начальной школы из числа «враждебных элементов» жили рядом с детьми. Под неусыпным наблюдением своих коллег, уроженцев нашего края, они находились в лагере учителей, расположенном так, чтобы легко можно было следить за лагерем учеников, и занимались преподаванием, как и в мирное время. Если бы «враждебные элементы» задумали коллективный побег, то остальные учителя, уроженцы нашего края, которых было намного меньше, вряд ли смогли бы помешать этому. Правда, они были вооружены, но на глазах учеников стрелять в своих коллег-учителей, пусть даже и чужаков, конечно, не решились бы. А учителя-чужаки, если и ориентировались в наших местах, вряд ли имели достаточные навыки, чтобы преодолеть чащу девственного леса. Но не это являлось причиной того, что учителя из числа «враждебных элементов» даже не помышляли о подобном коллективном побеге. Ведь вместо того, чтобы устремиться в лес, им было бы проще спуститься в долину под защиту армии Великой Японской империи. Их не остановило бы даже то, что район от школьного лагеря до Дороги мертвецов находился под постоянным наблюдением патрульного отряда нашего края и у кромки леса им угрожали капканы и собаки.

Размышляя об этом, сестренка, я считаю, что должна была существовать какая-то другая, позитивная причина, удерживавшая этих чужаков от попытки бежать из школьного лагеря. Старики нашего края не настаивали на том, чтобы они сражались на стороне деревни-государства-микрокосма. И по собственной воле они не стали бы этого делать. Но, по-видимому, чужаки не питали доверия к стране, которая, посчитав врагами жителей далекой горной деревни, отправила для расправы над ними целую роту. Питая недоверие к Великой Японской империи, они не порицали ее открыто, но, видимо, приняли решение выразить свой протест тем, что будут работать в школьном лагере, расположенном в девственном лесу. Коллеги, уроженцы долины и горного поселка, заботясь об их дальнейшей судьбе и стараясь оградить учителей-чужаков от возможных преследований со стороны Великой Японской империи за измену и сотрудничество с врагом, делали вид, будто насильно принуждают их заниматься преподаванием.

Основанием для моего предположения служило поведение одного человека, чужака, который встал на сторону деревни-государства-микрокосма и с огромным энтузиазмом отнесся к пятидесятидневной войне. Это был пожилой вдовец и единственный – хотя специального диплома он не имел – преподаватель малочисленного старшего класса. Всех своих учеников он целенаправленно обучал лишь земледелию и счетоводству – остальные предметы игнорировал. Его учебная программа по земледелию не имела ничего общего с привычной земледельческой практикой нашего края. Он говорил, что крестьянскому труду, которым им придется заниматься, можно прекрасно научиться у родителей. Преподаватель организовал научное общество, призванное улучшить сорта сельскохозяйственных культур и породу скота и усовершенствовать ирригационные сооружения; в общество он привлек отцов и старших братьев своих учеников. На небольшом опытном участке он выращивал новые сорта и, не допуская туда учащихся, давал советы их родителям и старшим братьям. Он знакомил их с основами молочного хозяйства, с европейскими методами садоводства, обучал единственному, что было непосредственно связано с жизнью наших мест, – оригинальному способу производства растительного воска, заложившего основы богатства и процветания нашего края в последние годы перед реставрацией Мэйдзи, создал артель, занимавшуюся промышленным производством воска. Во время войны она, разумеется, развалилась. Он рассказывал ученикам об изготовлении сыра, о выращивании яблонь, а заодно и обучал предмету, не связанному с крестьянской жизнью, – способу рафинирования воска путем сливания его по каплям в воду, производству его в товарных количествах, организации системы сбыта.

Подобные уроки создали ему среди учеников репутацию зануды. Между тем горе-учитель, которого никто всерьез не принимал, восторженно поддержал выработанную в самом начале пятидесятидневной войны тактику превращения долины в запруду. Особый энтузиазм он стал проявлять с того момента, как началось сооружение плотины; когда же все жители ушли в лес, а юноши и взрослые мужчины начали партизанские действия, и вовсе превратился в слепого апологета войны.

– Я даже представить себе не мог, что вы способны на такое! – восхищался горе-учитель.

Сильно заикаясь, что раздражало тех, кто его слушал, – это, кстати, была одна из причин его непопулярности в классе, – он уговаривал стариков доверить ему хоть какую-нибудь работу, лишь бы она была на пользу войне. Однако, вспоминая, как сложилась судьба пожилого горе-учителя после окончания пятидесятидневной войны, можно заключить, что люди нашего края не позволяли ему участвовать не только в сражениях, но даже в их подготовке. Тогда горе-учитель, самодовольно ухмыляясь про себя – мол, никому и в голову не пришло бы, что мне удастся сделать такое! – приступил к осуществлению собственного плана. Когда-то для обеспечения повышенного курса обучения учеников старших классов он подготовил специальный учебник: «Руководство по международной торговой корреспонденции». И теперь, взяв за основу представленный в пособиях стиль торговой переписки на китайском, английском, французском, немецком и испанском языках, он, адресуясь к угнетенным народам, населяющим те районы, где говорят на этих языках, составил обращение, в котором рассказал о пятидесятидневной войне и призвал к совместной борьбе.

Старики долины и горного поселка, теперь военачальники укрывшейся в девственном лесу армии деревни-государства-микрокосма, как я уже говорил, заботясь о послевоенной судьбе «враждебных элементов», не только не позволили им участвовать в пятидесятидневной войне, но даже избегали прямого общения с ними. Отец-настоятель, выполняя роль посредника, выслушивал протесты, которые бурно выражали «враждебные элементы», и передавал им ответы военачальников. Именно отец-настоятель вручил старикам план распространения обращения, предложенный горе-учителем, желавшим внести посильный вклад в пятидесятидневную войну, а затем, передав ему официальный ответ, убеждал его отказаться от этой затеи. Мне рассказывал это сам отец-настоятель, когда обучал меня мифам и преданиям нашего края. Сам он высоко оценил идею горе-учителя. Это была, конечно, не американская Хартия независимости: по тону – более спокойное, по стилю – лишенное намека на индивидуальность, сухое и деловое; такие письма как раз и пишут фразами из учебника по торговой корреспонденции. А в целом разослать угнетенным народам мира призыв к солидарности – превосходная идея. В первую очередь следовало бы направить обращение в Китай, коммунистической армии, которая готовится к войне с армией Великой Японской империи. Письмо, предназначенное Соединенным Штатам – вождям индейцев. Среди них есть люди, которые уже многие годы лелеют мечту объединиться со своими азиатскими собратьями, представителями желтой расы, и свергнуть господство белых. Если говорить о нашей стране, то представители желтой расы, наиболее подходящие для осуществления их мечты, – это не верноподданные слуги Великой Японской империи, а только мы, «не поклоняющиеся чужим богам непокорные японцы», укрывшиеся в девственном лесу. Дело в том, что подданные Великой Японской империи никогда не признают индейцев своими братьями. Таким образом, говорил отец-настоятель горе-учителю, идея направить обращение, рассказывающее о войне в лесу и долине и призывающее к солидарности, именно за границу, по существу, абсолютно верна. Но здесь следует подумать о послевоенных проблемах. Эта война, после чудовищных, жестоких испытаний, скорее всего, окончится поражением нашего края. Старики из оперативного штаба полны решимости активно сражаться до тех пор, пока не наступит это заранее предусмотренное поражение. В результате его община нашего края распадется, но земля и люди не прекратят существования. В самобытной истории нашего края это всего лишь эпизод. Что в таком случае не для нас с вами – чужаков, а для тех, кто здесь родился и вырос, означало бы распространение по всему миру подобного открытого письма, полностью перечеркивающего основополагающий принцип нашего края: сохранение в тайне от внешнего мира существования здесь независимой общины? Фактически оно означало бы нарушение главного принципа, на котором зиждется вся история нашего края.

Горе-учитель считал отца-настоятеля вдохновителем своей работы по исследованию производства рафинированного воска и, рассказывая ему о полученных результатах, в свою очередь многое узнавал о самобытности деревни-государства-микрокосма. Поэтому одобрительный отзыв отца-настоятеля в адрес его идеи составить по образцам торговой корреспонденции обращение, рассказывающее о войне, вполне его удовлетворил. Вот один из примеров деятельности отца-настоятеля во время пятидесятидневной войны.

Я думаю, что, кроме того, он, несомненно, сотрудничал, хотя и тайно, со стариками в разработке военных операций. Как мог оставаться в стороне отец-настоятель, если, всю свою жизнь изучая мифы и предания деревни-государства-микрокосма, он столкнулся с событиями современной истории, с предельной остротой обнажившими ее проблемы. Однако, так же как и старики, он предвидел, что пятидесятидневная война закончится для нас поражением, и, чтобы после войны не лишиться должности настоятеля храма, ему необходимо было сохранять видимость нейтралитета по отношению к «враждебным элементам».

В забытой богом начальной школе нашей долины всегда были преподаватели со странностями. Вот и во время пятидесятидневной войны тоже работал один такой чудаковатый учитель физкультуры. На фотографии, где снят выпускной класс нашего, сестренка, старшего брата, можно его увидеть – стиснувший зубы маленький человечек с темным лицом. Больше всего он, помнится, гордился тем, что когда-то участвовал во всеяпонском соревновании бегунов на длинные дистанции среди педагогических училищ. У нас он всегда выходил на старт, напялив форму участника юношеских соревнований по марафону, и стартовал первым, высоко вскидывая ноги, видимо, чтобы продемонстрировать безукоризненную технику, но из-за больного желудка на полпути сходил с дистанции, так и не перебежав долину.

– Это только бестолочи расходуют силы понапрасну, – ворчал он, а босые юнцы с повязанными вокруг головы скрученными жгутом платками бежали не чуя под собой ног и оставляли его далеко позади.

Тем не менее он организовал специальный молодежный отряд и даже раздобыл для его членов старую военную форму. Ребят, с утра до вечера трудившихся в поле, он собирал после работы на школьном дворе и устраивал маршировки. Разумеется, члены специального отряда выходили маршировать вовсе не из преданности учителю физкультуры. Когда по велению Разрушителя жители долины начали сообща сооружать плотину, учителю физкультуры ни слова об этом не сказали, и он никак не мог понять, что происходит вокруг. А когда вся деревня как один человек ушла в лес, специальный оперативный отряд чуть ли не силой уволок его в лесной лагерь, несмотря на протесты, которые он выражал с детской непосредственностью:

– Не делайте глупостей! Что вы такое задумали?!

Предполагалось, что вместе с остальными педагогами он будет вести занятия в лесном школьном лагере. Однако учитель физкультуры, узнав, что жители ушли в лес, спасаясь от вступившей в долину армии Великой Японской империи, так и не смог осознать происходящего и только без конца обеспокоено повторял свое: «Не делайте глупостей! Что вы такое задумали?!» Убедить его, чтобы он продолжил занятия с детьми, не удалось. Опасались даже, что он убежит из лагеря и примкнет к армии Великой Японской империи. Все это привело к пустой трате сил, более необходимых для ведения военных операций; к учителю физкультуры, возмущенно выкрикивавшему: «Не делайте глупостей! Что вы такое задумали?», пришлось приставить подростков.

В начале пятидесятидневной войны поведение учителя физкультуры особых опасений не вызывало. Не имея представления о ходе войны, он воспринимал происходящее как позорное бегство жителей долины и горного поселка, спасающихся от облав, неизвестно по какой причине учиненных армией Великой Японской империи. Но однажды он заметил, что подростки, сменявшие друг друга в карауле, вооружены винтовками с выбитой на них хризантемой – гербом императора. Он поинтересовался, что это значит, и те, не в силах скрыть радость, похвастались своими боевыми успехами:

– Оружие, захваченное нами у врага. Старики решили – кто отбирал, тот и вправе себе оставить.

В ответ учитель физкультуры, побагровев, дрожащим от отчаяния голосом пролепетал, заикаясь:

– Не делайте глупостей!

В ту ночь он пытался бежать, но был ранен караулившими его подростками, которые спали с ним в одной палатке. Старики из оперативного штаба уже не могли оставить без внимания поступок этого «враждебного элемента». Его взяли под стражу, а старики устроили совет. Решение военного трибунала, сестренка, довел до сведения учителя физкультуры все тот же отец-настоятель. Он пришел к нему в палатку, служившую гауптвахтой, и сообщил, что существуют два пути его освобождения: либо, соблюдая нейтралитет, тот снова приступит к работе в школьном лагере, либо пусть сдается сам армии Великой Японской империи, оккупировавшей долину. Учитель физкультуры выбрал, конечно, второе. Было решено через пару дней за Дорогой мертвецов отпустить его на все четыре стороны. Однако, поскольку это был не первый день войны, потребовалось бы еще доказать, что он не воевал против армии Великой Японской империи. Отец-настоятель посоветовал ему объявить армии Великой Японской империи, что он бежал, захватив с собой одну из отобранных винтовок. Старики, скорее всего, не откажутся подарить ему ее на прощание.

На рассвете того дня, когда его отпустили, партизанский отряд напал на солдат армии Великой Японской империи, охранявших сооружение из бамбуковых труб, по которым в долину поступала вода. Это были те самые одетые в старую военную форму юнцы, которые проходили специальную подготовку под руководством учителя физкультуры. И поэтому, как только он в той же самой форме, да еще с офицерскими погонами, размахивая винтовкой, принадлежавшей прежде армии Великой Японской империи, понесся по склону, хорошо просматриваемому с опушки девственного леса, готовые к нападению солдаты дали по нему дружный залп.

Первым решительным действием Безымянного капитана стала операция «Охота в горах», которая проводилась в лесу за Дорогой мертвецов, но старики из штаба устроили ему достойную встречу. Бойцы патрульного отряда, с раннего утра наблюдавшие за происходящим в долине, по оживлению среди высыпавших из домов офицеров и солдат армии Великой Японской империи догадались, что замышляется крупная операция. Через хорошо организованную систему связи был дан приказ подготовить к передислокации все палатки в глубине леса. Когда действительно началось наступление и цепь противника, рассыпавшись по всему склону, стала подниматься вверх, женщины, дети и часть бойцов с палатками и утварью на плечах ушли в том же направлении, в котором наступала армия, но значительно оторвавшись от нее.

Чтобы задержать наступающего противника, на пути продвижения армии Великой Японской империи был выставлен диверсионный отряд, состоявший из команд по три человека. Отряд был сформирован из членов пожарной дружины нашего края, которые были к тому же опытными охотниками. Случалось, что из какой-нибудь деревни в нижнем течении реки в горы проникал бандит. Тогда члены пожарной дружины под командой деревенского полицейского, хотя им это бывало и не по душе (а в случае, если пропадал ребенок, то с большой охотой), отправлялись в горный лес. Дети в нашей долине часто пропадали потому, что Разрушитель накрывал их таинственной тенью. Помнишь, сестренка, как ты еще совсем девочкой ушла к Дороге мертвецов и тебя покусала дикая собака, а некоторые женщины объясняли это тем, что ты заблудилась, когда тебя накрыл огромной тенью Разрушитель. Или тот случай со мной в лесу, после которого меня прозвали хвастуном...

Диверсионный отряд, состоявший из ветеранов, имеющих опыт охоты в девственном лесу, был разбит на команды по три человека, которые именовали себя правофланговым, центровым и левофланговым и располагались в двух с половиной метрах друг от друга. Засады были устроены покомандно в наиболее опасных местах, где они сами во время охоты сталкивались с немалыми трудностями. Солдаты наступали, поднимаясь по склону цепью с промежутками в пять метров. Местность была пересеченной, и наибольшую опасность представляли те участки, где солдат пропадал из поля зрения своих товарищей справа и слева. Поэтому засады устроили так, чтобы эти опасные места – поваленные деревья, обломки скал, рытвины – оказались под прицелом. Когда одна из наступающих групп приближалась к такому месту и тот или иной солдат оказывался изолированным, центровой брал его на прицел и убивал. Для этого было достаточно одного, в крайнем случае двух выстрелов из охотничьего ружья. После чего центровой тут же отходил назад и прятался в чаще. Товарищи подбегали к убитому справа и слева, и сразу же правофланговый стрелял в правого, а левофланговый – в левого. Обоих убивали, как правило, с первого же выстрела. В результате в цепи наступавших образовывался разрыв в двадцать метров, и поддерживать между собой связь они уже не могли, сколько ни перекликались. Пользуясь возникавшей неразберихой, сидевшие в засаде правофланговый и левофланговый тоже отходили назад. Такая тактика обороны, как ты понимаешь, сестренка, принесла отряду боевой успех: все команды, за исключением одной, убили по три человека.

Таким образом, боевые порядки наступающих нарушились, а Безымянный капитан, который не предусмотрел возможности такого исхода, не смог перестроить своих солдат. У офицеров и солдат армии Великой Японской империи было настроение как на больших весенних или осенних маневрах, они будто зайца шли травить. Если бы диверсионный отряд продолжал свои действия в девственном лесу, офицеры и солдаты, охваченные паникой, врассыпную обратились бы в бегство. И тогда психологически Безымянному капитану была бы нанесена, безусловно, еще более глубокая травма. Как командир роты он был бы обязан созвать военный трибунал и предать суду всех, кто сорвал операцию «Охота в горах». Но в таком случае пришлось бы привлечь к ответственности и само командование, спланировавшее и осуществлявшее ее.

В результате оплошности, допущенной одной из команд диверсионного отряда, боец команды был ранен и взят в плен. Если бы этого не случилось, Безымянный капитан вынужден был бы признать свое полное поражение. Но и без того из-за неудачи этой операции военная кампания армии Великой Японской империи, едва развернувшись, снова застопорилась.

5

Итак, Безымянный капитан имел повод свернуть операцию, которая, как известно, закончилась полным его поражением. Этим поводом послужила оплошность одной из команд диверсионного отряда, до сих пор действовавших наверняка и без потерь. Произошла непредвиденная заминка: центровой и левофланговый несколько растерялись из-за действий правофлангового, допустившего оплошность. Сами они с большим трудом сохранили выдержку, но спасти товарища уже не смогли и только в ярости обливались холодным потом. На первом этапе атаки эта диверсионная команда преуспела не меньше других. Она устроила засаду за огромной, как танк, скалой, густо увитой диким виноградом. Только здесь, у скалы, где отступили деревья-великаны, проглядывало небо, и благодаря пробивавшимся солнечным лучам куст особенно пышно разросся. Это, сестренка, был знаменитый куст дикого винограда, хорошо известный нам в детстве: именно с него я каждый год собирал для тебя ягоды – ты еще так их любила! Рискуя заблудиться, я добирался до этого одинокого куста, куда даже птицы не залетали. И при этом все время вспоминал рассказы о пятидесятидневной войне...

Команда, укрывшаяся в засаде за огромной скалой, определила, что поднимающиеся по склону солдаты противника, скорее всего, будут обходить ее справа, если смотреть с их стороны. Слева скала примыкала к небольшой возвышенности, и поэтому логично было предположить, что они попытаются обогнуть ее именно справа, где родник пробил узкую расщелину. Расстояние между солдатом, находившимся перед скалой, и его товарищем справа сократилось, а солдат, поднимавшийся слева, оказался в одиночестве. Центровой его застрелил и тут же отступил в глубь леса. К убитому подбежал солдат, шедший левее, – его сразу же снял выстрелом левофланговый, но тут появились сразу двое солдат, огибавших скалу справа. Правофланговый застрелил одного из них и попытался отступить. Однако другой солдат, черт бы его побрал, оказался парнем отважным и сломя голову ринулся за ним. Убегая, правофланговый поскользнулся и сорвался вниз со склона, потом стал снова взбираться вверх и вдруг потерял ориентацию. Он взбежал на скалу, опять спустился с нее и оказался в долине, прямо в расположении вражеских войск. За ним по пятам мчался отважный солдат, которому жить явно надоело. Обезумевший от погони правофланговый ворвался в гущу наступавших солдат второго эшелона и был захвачен в плен. При этом он успел получить еще три ранения и потому, когда его приволокли в штаб и Безымянный капитан устроил ему допрос с пристрастием, испустил дух. Безымянному капитану так и не удалось выудить сведения у первого захваченного пленного и скорректировать ход операции. Польза от него была только та, что, представив захват партизана блистательным успехом, Безымянный капитан смог приостановить операцию.

Правофланговый, доставленный в качестве пленного в штаб и умерший при обстоятельствах, которые не могли даже вообразить себе разведчики нашего края, в мирное время был хозяином мелочной лавки, торговавшей сакэ и соей, по прозвищу Живодер. Поскольку он был убит в самом начале пятидесятидневной войны, то есть исчез из долины до нашего с тобой, сестренка, рождения, значит, это лишь мое воображение убедило меня в том, будто я своими глазами видел, как он в охотничьей шапке и спортивных брюках разъезжал на велосипеде с огромным ящиком, прикрепленным спереди, а велосипед тащила на красных стеганых постромках огромная собака. Но собаку эту я действительно не раз гладил, запустив руку в густую теплую шерсть на ее спине. Наверное, сестренка, и тебе приходилось это делать.

Пес ненамного пережил Живодера – дождался того дня, когда во время войны на Тихом океане всех собак в долине и горном поселке по приказу властей отловили с целью заготовки меха для армии. В тот день ветер далеко разносил запах крови убиваемых собак, и люди нашей долины будто заново пережили ужасающую резню, которой завершилась пятидесятидневная война. С утра дети увели своих собак в лес (а я, не имея собственной, спасал собаку Живодера) и спрятали там среди одичавших, но из этого ничего не вышло – привыкшие к своему дому, они вернулись вслед за нами; от собачьей крови река едва не вышла из берегов.

Живодер был торговцем, ездившим из долины в горный поселок и обратно на велосипеде, который таскал огромный пес с короткой рыжей шерстью. Иногда со скуки, утомившись однообразием дороги, по которой ему приходилось ездить изо дня в день, он мог сказать, например, случайной девочке, у какого-нибудь амбара в горном поселке рвавшей космеи и ромашки:

– Тебя сюда взяли на воспитание из долины. А хочешь, отвезу к родной мамаше?

За это его осуждали. Сорокалетний Живодер не пользовался уважением ни у соседей, ни даже в собственной семье, и в прозвище, которое он получил за то, что заставлял таскать велосипед своего пса – пусть он ростом с теленка, но все же слабее человека, – явно сквозила презрительная насмешка над ним.

С того дня как Живодер во время операции «Охота в горах» был тяжело ранен, попал в плен и умер в лагере противника, начались странные явления. Они производили сильное впечатление на людей нашего края, укрывшихся в глубине леса во время пятидесятидневной войны и сражавшихся с врагом, так как свидетельствовали о том, что Живодер был человеком сентиментальным, испытывавшим к своей семье и собаке любовь гораздо более глубокую, чем можно было предположить. В тот вечер, когда женщины, дети и старики, прятавшиеся в лесу от наступающих войск противника, собирались вернуться на место старого лагеря, семью Живодера посетил его призрак. Я употребляю слово «призрак» в том значении, какое раскрывается в легендах. А значение это такое: тело человека умирает и душа, расставшись с ним, улетает с земли – как раз в этот момент призрак умершего и является своим близким. Пес, которого Живодер нещадно эксплуатировал – стоило его освободить от постромок, как он без сил валился на землю, – уставившись туда, где сквозь листву пробивались багряные лучи солнца, завыл, словно изнемогая от тоски по хозяину. Жена Живодера, согбенная под тяжестью палатки и домашнего скарба, и маленькие детишки, подняв головы, увидели, что в редкой траве в тени могучего дерева с горестным видом застыл Живодер. В охотничьей шляпе, чуть наклонившись вперед, он, точно расплывчатое изображение в эпидиаскопе, парил, не касаясь земли прочными ботинками, которые сам сшил, чтобы удобно было крутить педали велосипеда.

– Чудно́, чего здесь отец делает? Вроде бы смотрит на нас, а вроде бы и нет. И не подходит. Может, это мы сон видим? – сказала жена Живодера, не столько обращаясь к детям, сколько разговаривая сама с собой – только повернувшись в их сторону.

Еле различимая фигура постепенно теряла очертания, пока не исчезла совсем. Призрак Живодера появлялся и исчезал в тот вечер много раз, пока они добирались до места, где был разбит лагерь. Жена Живодера набралась смелости и пошла к старикам в штаб, руководивший боевыми действиями. Тогда отец-настоятель, опираясь на свои знания, почерпнутые из мифов и преданий нашего края, гораздо более доскональные, чем у стариков, объяснил ей, что означает появление призрака.

Живодер героически сражался, пока не попал в плен, докладывали его боевые товарищи по диверсионному отряду; но прежде, чем его схватили, он, наверное, был тяжело ранен и, как это ни печально, сейчас, видимо, уже мертв, хотя разведке нашей ничего об этом не известно. Скорее всего, душа Живодера из сострадания к родным и собаке, которые не знают о его смерти и продолжают ждать, решила сообщить им, что он умер и ждать его возвращения бессмысленно. Кроме того, Живодер хотел, чтобы семья отслужила молебен за упокой его души. Потому-то он и явился своим близким, но, опасаясь, что напугает их своей явственностью, предстал едва различимым. Он, должно быть, показывался несколько раз, пока не убедился, что они догадались о его смерти. В прошлом неоднократно бывали случаи, когда душа умершего являлась вновь и вновь. Существует немало прецедентов, которые научили нас правильно на это реагировать. Необходимо подать знак душе покойного: «Все понятно, теперь мы узнали о твоей смерти», но при этом демонстрировать это слишком явно тоже недопустимо – ведь существует табу на все, что касается границы между жизнью и смертью. Любая опрометчивость может лишить покоя душу умершего. Поэтому в данном случае наиболее естественным было бы вести себя так, будто призрака не видишь, но при этом постараться умиротворить душу Живодера, дав ему понять, что догадываешься о его смерти. Если призрак и на другой день появится, нужно спокойно и обстоятельно повторить все снова. И вести себя так надлежит до тех пор, пока душа Живодера не обретет покоя и не проследует по естественному пути, предначертанному всякому человеку после смерти...

– Я думаю, мы ни одним движением не должны показывать, что видим отца! – решительно заявила жена Живодера, печально опустив голову. – Если мы откликнемся, он такой человек, что позовет к себе нас всех, даже собаку. Уж я-то знаю! А если мы покажем, что так быстро забыли о покойном, он, пожалуй, обозлится и накличет беду на нас или на собаку! Нужно показать ему, что мы постепенно начинаем верить в его смерть.

По ночам призрак Живодера ни семью, ни собаку не пугал – то ли не желая нагонять лишнего страху, то ли понимая, что в такое время, да еще со сна, едва различимое привидение заметить трудно. И лишь днем призрак Живодера, его семья и собака сосуществовали рядом, как это было до его смерти. Чтобы не втягивать в эту историю соседей по лагерю, а также заботясь о добром имени Живодера и щадя чувства этого человека, при жизни интровертивного, его жена поставила палатку поодаль от всех остальных. Собаку она посадила на цепь – когда появлялся призрак, та его облаивала, но подбежать к нему не смела. Стоило показаться призраку, как его жена обращалась к детям и собаке с такими словами:

– Что с нашим отцом? Может, он уже умер? Если умер, мы будем молиться, чтобы путь его в иной мир был спокойным. Через лет двадцать-тридцать я тоже отправлюсь туда, к нему.

Вскоре на оружейном заводе ей сделали дощечку, на которой она написала имя покойного. За накрытым столом женщина всегда оставляла для него место, постоянно молилась за упокой его души – так она старалась умиротворить призрак Живодера, плававший в желтовато-зеленых сумерках девственного леса. Призрак в охотничьей шляпе и спортивных брюках, касаясь палой листвы ботинками, столь удобными для велосипедной езды, с каждым днем становился все прозрачнее, появлялся все реже и наконец вовсе исчез.

Пока шла эта дипломатическая игра между призраком Живодера и его женой, пятидесятидневная война продолжалась – шли ожесточенные бои. Безымянный капитан, вынужденный скрывать поражение в операции «Охота в горах», пытался убедить подчиненных в том, что единственный пленный, хоть и тяжело раненный, был еще в силах сообщить ряд ценных сведений, из которых удалось выяснить истинное положение дел в армии мятежников, и это позволяет рассчитывать на успех операции в дальнейшем. С этой целью Живодера в течение пяти дней после смерти выдавали за живого, и, возможно, именно потому, что смерть его утаивалась вражеской армией и душа не находила успокоения, витая между небом и землей, призрак постоянно появлялся перед семьей и собакой.

Продолжая таким образом обманывать подчиненных и армию мятежников, укрывшуюся в лесной чаще, Безымянный капитан тем не менее, как инициатор этой военной операции, должен был признать, что все его действия до сих пор были ошибочны и бессмысленны. Нагромождение ошибок особенно отчетливо проявилось в грандиозной операции «Охота в горах» во время всеобщего наступления. В тот день армия Великой Японской империи потеряла двенадцать человек убитыми, а мятежники недосчитались всего одного пожилого бойца, который, потеряв голову, ворвался в боевые порядки противника. И если бы армия Великой Японской империи самым решительным образом не изменила характер боевых действий, она бы потерпела полное поражение. Но вместе с тем осознание необходимости изменения тактики, ставшее неизбежным в результате цепи поражений, привело к моральному разложению среди солдат.

Безымянный капитан, основываясь на сведениях, якобы полученных на допросе Живодера, отдал приказ пяти взводам начать наступление. При этом он объяснил командирам взводов, что обнаружение позиций противника или даже встреча с ним не являются первостепенной задачей новой операции. Цель ее заключается не столько в уничтожении отдельных мятежников или даже целых групп, сколько в том, чтобы осуществить, так сказать, географическое покорение всего района девственного леса, где они базируются. Внешне все было представлено так, будто этот замысел родился при допросе пленного, на самом же деле он строился на идее, которая владела Безымянным капитаном с того момента, как его рота вступила в долину. Безымянный капитан исходил из того, что даже профессиональный военный должен преодолевать чисто военные схемы, должен вникать в самую сущность противника. И в условиях, когда даже преданные подчиненные постепенно теряли веру в командира, подозревая, что он постоянно, даже средь бела дня, видит сны, Безымянный капитан сосредоточенно обдумывал последние события, стараясь постичь суть пятидесятидневной войны.

«Географическое покорение» всей территории девственного леса, где укрылись жители горной впадины, чтобы сохранить в неприкосновенности мифы и предания деревни-государства-микрокосма... Хотя Безымянному капитану ничего не было известно об этих мифах и преданиях, он тем не менее путем рассуждений пришел к совершенно правильному выводу, что мятежники – старые и молодые, мужчины и женщины, – которые, побросав дома в долине и горном поселке, бежали в лес и, создав там опорную базу, оказывают ожесточенное сопротивление, наделяют девственный лес особой силой. Если бы не существовало какой-то маниакальной веры в девственный лес, то разве вспыхнул бы в этой ничем не примечательной, забытой богом деревушке мятеж против Великой Японской империи, разве сражались бы так упорно укрывшиеся в лесу люди? Такая вера, разумеется, не что иное, как глупая выдумка безмозглых туземцев. Но если не развеять их выдумку, старые и молодые, мужчины и женщины будут продолжать сопротивление, скрываясь в лесу до тех пор, пока всех их не перебьют. Этого, разумеется, нельзя было допустить. Но армия Великой Японской империи могла быть поставлена в тупик, не зная, как вести себя перед лицом отчаянного сопротивления этих фанатичных, одержимых суеверием людей. Следовательно, необходимо немедленно покончить с таким абсурдным, отчаянным положением.

Как следует поступить? Прежде всего доказать действиями армии Великой Японской империи, что окружающий долину лес – обыкновенный пограничный район, обозначенный на карте, и абсолютизировать его как нечто сверхъестественное – глупейшая выдумка, предрассудок. Географическое покорение! На карте масштаба 1:50 000 обозначен весь этот район – и девственный лес, окружающий долину, и даже территория, расположенная за ним. Девственный лес не находится в каком-то привилегированном положении перед остальными районами. Однако эти олухи, считая огромный девственный лес, обозначенный на карте масштаба 1:50 000, землей обетованной, убеждены, что, скрываясь в лесу, могут противостоять армии Великой Японской империи. Опираясь на свою слепую веру, они воображают, будто их район может независимо, на равных сосуществовать с Великой Японской империей...

Тактика, придуманная Безымянным капитаном для опровержения этой иллюзии, состояла в следующем: солдаты пяти взводов, возглавляемые офицером с компасом в руках, построившись колонной, направляются в девственный лес. Точно следуя курсу, обозначенному ярко-красной прямой линией, прочерченной Безымянным капитаном на карте масштаба 1:50 000, они проникают в глубь леса и тем же путем возвращаются в долину. На следующий день на карте будет прочерчена красная линия с отклонением на двадцать градусов от первой. Колонна солдат, сформированная из тех же пяти взводов, снова пройдет по ней, строго придерживаясь курса, через лес и вернется обратно. Повторив эту операцию восемнадцать раз, армия Великой Японской империи развеет в прах миф о таинственной силе девственного леса, в которую верят эти фанатики, считая, что необъятный, как море, лес может стать базой в партизанской войне. Вот что такое географическое покорение района, прикрывающего с тыла долину и горный поселок.

Как видно из этого, идеи операций Безымянного капитана, начавшихся сражением у родника в день вступления роты в долину, не возникали спонтанно, а скорее представляли собой реакцию на изменения обстановки. Поэтому можно предположить, что и операция географического покорения объясняется тем, что Безымянный капитан подпал под влияние магической силы, исходившей от окружающего долину девственного леса. Само географическое покорение стало необходимым ему как символ очищения от скверны, психологически угнетавшей его. Если бы осуществленная им как одно из средств такой психотерапии тактическая операция, при которой офицеры и солдаты пяти взводов строго по стрелке компаса прочесывали девственный лес, принесла еще реальные результаты и как военная акция, это означало бы, что ему удалось одним выстрелом убить двух зайцев.

В первый день операции, задуманной Безымянным капитаном с целью географического покорения, старики из оперативного штаба не сообразили, какие задачи ставит марш офицеров и солдат пяти взводов, но поняли, что он имеет некую географическую направленность. Более того, можно сказать, что старики восприняли сигнал, посланный из-за линии фронта Безымянным капитаном, который поднял подчиненных на эту демонстративную акцию. А среди них были люди, которые когда-то помогали проводить топографические съемки при составлении карты этого района. И тогда в оперативном штабе, находящемся в глубине леса, провели на своей карте такую же прямую линию, какую провел на карте масштаба 1:50 000 остававшийся в долине Безымянный капитан. На третий день операции географического покорения старики установили, что солдат каждый раз отклоняется на двадцать градусов, но не стали саркастически усмехаться, а лишь задумчиво покачали головами. Выходило, что на последующие более чем десять дней армия нашего края получила передышку, словно заранее предупрежденная о том, как предполагает противник проводить свою операцию. Постепенно задуманный Безымянным капитаном план географического покорения по карте масштаба 1:50 000 полностью вырисовался перед стариками из оперативного штаба, и они без труда перечеркнули его символическое значение. Дело в том, что для них, да и для всех остальных жителей нашего края, карта масштаба 1:50 000, составленная Великой Японской империей и воспроизводившая очертания долины и окружающего ее девственного леса, все-таки не являлась картой деревни-государства-микрокосма, обладавшей самобытными мифами и преданиями.

И тогда старики перенесли лагерь вместе со штабом в безопасное место вдали от маршрутов вторжения в лес армии Великой Японской империи, после чего собрали молодежь. Показав карту, на которой красным карандашом были прочерчены радиально расходящиеся от долины линии, они объяснили им, каким маршрутом будет следовать день за днем армия Великой Японской империи, растолковав заодно, что карта масштаба 1:50 000 не является достоверной картой деревни-государства-микрокосма. Таким образом, действия противника дают прекрасную возможность партизанам нашего края устроить маневры, призванные поднять ее боевой дух.

– Чужаки, которые пришли к нам, чтобы произвести топографические съемки для составления карты, ничего не знали о нашем крае! Какую деревню ни возьми – везде есть горы и реки, высокие места и низкие. И при любой топографической съемке всегда можно провести необходимые линии – так думают эти люди! Наша земля в глазах топографов выглядела лишь затейливым переплетением этих линий! Возможно ли, чтобы карта, составленная такими топографами, была настоящей картой нашего края? Какой смысл обозначать синтоистский храм на карте, по которой невозможно установить, где находится тополь Разрушителя? Представьте себе такую карту: топограф, приехав в наш край и увидев здесь разлегшегося быка, там – пролетающую птицу, нанес их на бумагу с помощью соответствующих значков! Когда-нибудь от вас, молодых, мы должны получить настоящую карту нашего края!

Таким образом, задуманная Безымянным капитаном операция географического покорения в конечном итоге не смогла оказать психологическое воздействие на деревню-государство-микрокосм. И все же в этом последовательном прочесывании леса по радиальным маршрутам с отклонением каждый раз в двадцать градусов, хотя и продуманном весьма поверхностно, наспех, ему сопутствовала, как ни странно, большая удача. Безымянный капитан день за днем направлял солдат в девственный лес, и однажды – можно сказать, совершенно случайно – возглавлявший колонну офицер в мокром от пота кителе с прижатым к груди компасом набрел на то место, где находился оружейный завод. Разумеется, для армии Великой Японской империи это была нежданная удача. Причем командование армии деревни-государства-микрокосма с самого начала операции географического покорения предполагало такую возможность. Когда старики и отец-настоятель уяснили логику и методику операции Безымянного капитана, они сразу же поняли, сколь ошибочен, с их точки зрения, ее расчет, но, предвидя, что механическая методичность операции может привести к неожиданным результатам и даже поставить их в затруднительное положение, побеспокоились о том, чтобы эвакуировать лесной завод.

– Нельзя допустить, чтобы завод со всем оборудованием был обнаружен и уничтожен. Поэтому нужно что-то предпринять, – убеждали инженера старики.

Сначала инженер не хотел всерьез думать ни о чем, кроме токарного станка, о который опирался перепачканными маслом руками. Это, считал он, разведывательное прочесывание девственного леса проводится по весьма приблизительному плану, и вряд ли так хорошо замаскированный завод будет обнаружен. Если же его обнаружат, то по чистой случайности, и, следовательно, перевод завода в другое место лишен всякого смысла. Такова была позиция инженера. Поскольку колонна двигалась от долины по радиусам, вероятность обнаружения завода настолько уменьшалась, что эвакуировать его в глубь девственного леса было нецелесообразно. Инженер это прекрасно понимал. К тому же ему нечем было удлинить проложенный под землей кабель, подключенный к линии электропередачи, а без электроэнергии оружейный завод работать не мог. Значит, оставалось надеяться на то, что вражеский отряд не обнаружит завода, и с еще большим энтузиазмом выпускать и ремонтировать остро необходимое оружие.

Нечеловеческие усилия, которые приходилось затрачивать инженеру с самого начала войны, видимо, так его измучили, что он ко всему, кроме своей профессиональной работы на станке, уже относился с полным равнодушием. Однако упрямые старики не так-то просто отказывались от своих планов. Они решили повлиять на инженера, собрав необходимые для этого научно обоснованные доказательства в пользу того, сколь велика вероятность обнаружения завода. Все-таки инженер и по своему характеру, и по образу жизни – человек науки. Здесь тоже, сестренка, отец-настоятель сыграл чрезвычайно важную роль. Именно он в день, когда Безымянный капитан начал свою операцию географического покорения, предложил старикам прочертить прямые линии на карте масштаба 1:50 000, которой они располагали. Отец-настоятель, анализировавший ход пятидесятидневной войны, понял, что человеку, командовавшему противником, свойственно методично доводить начатое до конца – черта характера сродни обыкновенному упрямству. И тогда он стал доказывать старикам, что путем точных расчетов можно установить, пройдет ли маршрут войск противника по территории оружейного завода. Получив согласие стариков, отец-настоятель провел на карте масштаба 1:50 000 радиальные линии с отклонением в двадцать градусов, после чего перенес их на реальную местность, в лес, и, читая следы, оставшиеся после ряда маршей, проведенных бойцами Великой Японской империи, вычислил дальнейший их курс. Ему помогали люди, имевшие опыт землемерной работы. Я думаю, сестренка, правильно сказать о нем так: отец-настоятель, не жалевший труда для фундаментального постижения самых разных наук, необходимого при изучении мифов и преданий деревни-государства-микрокосма, располагал также изрядными сведениями по топографической съемке. Произведя точные расчеты, он определил, что один из маршрутов вражеских войск точно пройдет по территории оружейного завода. Он сразу же установил, что в ходе ежедневного прочесывания противником девственного леса через два дня курс колонны будет пролегать именно через завод. Но хотя необходимые познания у отца-настоятеля и были, техникой топографических съемок на местности он не владел, поэтому работа отняла много времени. Познакомившись с полученными данными, инженер, как человек науки, не мог не убедиться в их правильности, и с его согласия немедленно была начата подготовка к эвакуации завода.

Эвакуация завода и материалов в более безопасное место, где не ожидалось продвижения войск противника, началась сразу же, как только было принято решение, но времени уже почти не оставалось – судя по радиально расходящимся из центра долины маршрутам, по которым двигались вражеские солдаты, их отделяло от завода всего сорок градусов. К тому же с наступлением темноты эвакуационная команда приостанавливала работу, точно так же как и вражеский отряд прекращал движение. В тот день, едва дождавшись рассвета, эвакуационная команда приступила к работе, а пять взводов, следуя за офицером с компасом в руках, углубились в девственный лес, вырубая преграждавший им путь кустарник. На фоне начавшей чуть светлеть темной зелени замелькали фигуры в хаки, со склона доносился топот сапог по камням, хруст валежника. Дети, помогавшие эвакуационной команде, держались стойко. Если бы кто-нибудь из них испугался и заплакал, вражеская армия послала бы на голос разведчиков, и возможно, сразу же обнаружила бы стариков и молодежь, мужчин и женщин нашего края, собравшихся в то утро около оружейного завода.

Когда вражеская колонна скрылась в девственном лесу, молодые парни и взрослые мужчины, составлявшие ударную силу нашего края, приступили к перевозке токарного станка. В том, что работу начали так поздно, было и свое преимущество: если армия Великой Японской империи считает прочесанный район безопасным, то вот он – граница проходит совсем рядом. Инженер, вначале весьма скептически относившийся к идее эвакуации, когда было решено осуществить ее, тоже работал всю ночь не покладая рук и соорудил приспособление для перевозки токарного станка. В лесу было много упавших деревьев, но он срубил огромный кипарис – хотя и засохший, но не гнилой, а только ставший еще крепче, – выдолбил его наподобие лодки и превратил в прочную «повозку Ашуры»[32]. Все плотники долины и горного поселка помогали ему. «Повозка Ашуры» после окончания пятидесятидневной войны еще долго валялась у Дороги мертвецов. Я много раз взбирался на это толстенное могучее бревно. Играя в одиночестве, я воскрешал в памяти то, чему учился на уроках отца-настоятеля, и, хотя прекрасно знал легенду о «повозке Ашуры» в пятидесятидневной войне, мне все равно казалось, что это та самая волокуша, сделанная из разобранного судна, на котором ведомые Разрушителем созидатели поднимались вверх по реке. Во всяком случае, я был уверен, что именно Разрушитель во сне подал инженеру идею «повозки Ашуры» – этого древнего транспортного средства. В детские годы я связывал в своих фантазиях «повозку Ашуры», использованную для транспортировки станка в период пятидесятидневной войны, и волокушу созидателей, поднимавшихся вверх по реке, и такая параллель имела под собой мифологическую основу.

Команда, отобранная из самых сильных мужчин и молодых парней, погрузила токарный станок на «повозку Ашуры» и поволокла его через лес. Другая команда прокладывала подземный кабель туда, где было решено построить новый оружейный завод. В перевозку рабочего инструмента, заготовок и материалов, напоминавших подобранный на свалке утиль, включились все, вплоть до женщин и детей. Колонна солдат продвигалась в глубину девственного леса на такое расстояние, чтобы дотемна удалось вернуться в долину, – это было учтено, и, прежде чем она повернула назад, работа была полностью завершена. Но тут люди обратили внимание на след от груженной тяжелым станком «повозки Ашуры», пересекавший узкую, похожую на звериную тропу, протоптанную колонной солдат. След от волокуши, конечно, замаскировали – на это были брошены все, кто только мог принять участие в работе, но, по правде говоря, старики, предложившие эвакуировать завод, да и большинство взрослых понимали, сколь велика опасность создавшегося положения. От отчаяния у них буквально опустились руки.

И тогда наступил черед детей. Те самые дети, которые только что, помогая эвакуировать завод, забавлялись игрушечным оружием немецкого производства, теперь превратились в маленьких бойцов, по-настоящему участвующих в сражении. Прежде всего один из мальчиков заявил старикам:

– Мы на опушке леса часто играем в лабиринт. Играют две команды: одна догоняет, а другая уходит от преследования, маскируя настоящие следы и делая ложные. Преследователи, которые идут по этим ложным следам, в конце концов попадают в лабиринт, устроенный другой командой, и выбраться из него бывает очень трудно. В общем, игра состоит в том, чтобы одурачивать преследователей. Мы разобьемся на несколько групп и таким же точно способом сделаем лабиринт, а вокруг колеи, оставленной «повозкой Ашуры», понаделаем ложных следов, обрывая подорожник. Так одурачим врагов, что они век не выберутся из леса...

Получив согласие стариков, ребята отобрали особенно изобретательных в устройстве лабиринта, сформировали из них команду и приступили к делу. Еще до наступления темноты, когда солдаты армии Великой Японской империи повернули назад, ребята сделали все, как обещали. Офицер, возглавлявший строй, обнаружил, что протоптанную ими прямую тропу пересекает колея, оставленная «повозкой Ашуры», и приказал солдатам, пока не стемнело, не мешкая разведать окрестности. Но они, проплутав в устроенном ребятами лабиринте, вернулись ни с чем. Тогда офицер решил, что колея – это ловушка, специально устроенная, чтобы они заблудились в лесу, и, снова построив солдат, направился в долину. А оружейный завод, переведенный на новое место, на следующий же день начал бесперебойно работать.

В тот день, когда проводилась эвакуация завода, учителя, вернувшись в школьный лагерь с детьми, помогавшими взрослым, обнаружили, что несколько школьников отсутствуют. Причем пропали именно те, кто участвовал в устройстве лабиринта... На другой же день в обширном районе девственного леса были организованы поиски, но найти детей не смогли. Разведчики, спустившиеся ночью в долину, установили, что никто из ребят в плен не угодил. Оставалось предположить одно – они плутают по замкнутому кругу в ими же самими устроенном лабиринте и не могут выйти из него. Все дети в школьном лагере были убеждены, что их товарищи, заблудившиеся в лесу, не погибли. В легендах говорится, что с того момента, как дети попали в замкнутый круг лабиринта, они освободились от оков времени, текущего за его пределами, и каждый из них превратился в вечного странника, бредущего по девственному лесу. Может быть, сестренка, эти дети, бесконечно плутающие в собственном лабиринте, и породили страх, который вызывала Дорога мертвецов даже у ребят нашего поколения? Операция географического покорения, придуманная Безымянным капитаном, вместо того чтобы развеять веру в магическую силу девственного леса, наоборот, укрепила ее...

6

Рассказ о детях, заблудившихся в устроенном ими же лабиринте и не сумевших из него выбраться, врезался в мою память как легенда, услышанная уже не от отца-настоятеля, а от сверстников. Он тоже был не лишен фантастичности, но, как мне кажется, во многом реалистичен, что свойственно детскому воображению. Рассказ такой: дети, которые сделали чересчур сложный лабиринт и сами не смогли из него выбраться, были не столь беспомощны, чтобы умереть там от жажды и голода. Несмотря на возраст, они обладали достаточным опытом, чтобы выжить в девственном лесу. Именно он и позволил им создать такой сложный лабиринт, где они сами и заблудились. Для того, кто надумает из-за укрытия активно сражаться с противником, такой лабиринт, из которого и сам не можешь выбраться, представляет собой неприступную крепость, и действительно, пока шла пятидесятидневная война, дети укрывались там, являя собой воплощение непоколебимого боевого духа.

Они спокойно жили, питаясь грибами, плодами деревьев, луковицами лилий, пресноводными крабами, личинками пчел, утоляя жажду чистой родниковой водой, и с нетерпением ждали случая, чтобы заманить в лабиринт и взять в плен офицеров и солдат армии Великой Японской империи. Кое-кто утверждал, что и на самом деле в лабиринт забрело несколько солдат противника. Так эти отважные ребята до конца войны сражались в лабиринте, используя его как мощную крепость.

Когда война окончилась, всем капитулировавшим жителям долины и горного поселка было приказано собраться у Дороги мертвецов, и Безымянный капитан, воспользовавшись книгой посемейных записей, учинил над ними судилище. Оно состояло в том, что из двух человек, значившихся в книге как один, Безымянный капитан признавал тоже лишь одного и лишь ему разрешал спуститься в долину. Правда, нужно иметь в виду, что за это время кое-кто умер от болезней и несчастных случаев, но к моменту судилища в книге посемейных записей это отражено не было, и, разумеется, уже далеко не каждый второй лишался возможности спуститься в долину. Кроме того, пятидесятидневная война, особенно в конце, унесла много солдат нашего края. Что же касается детей, то умерших в младенчестве, хоть они до поры до времени и числились в живых, было немного. В боях дети тоже погибали редко – ведь они, как правило, в них не участвовали. И поэтому каждый раз, когда на судилище Безымянный капитан выкликал имена детей, в лесу, как правило, оставался один из двоих – якобы не существующий ни в долине, ни в горном поселке. Все оставшиеся в лесу дети были потом зверски убиты, об этой кровавой резне рассказывает легенда. Однако мы, считая эту чудовищную легенду недостоверной, тайно пересказывали другую. Будто бы укрывшиеся в лабиринте дети, которые сами же его устроили, вышли оттуда целыми и невредимыми. Поскольку в пятидесятидневной войне мы потерпели поражение, бойцы нашего края, когда она окончилась, были уничтожены вершившей суд армией Великой Японской империи – здесь уж ничего поделать было невозможно. Но разве могли старики допустить такое варварство – избиение половины детей? Неужели же они сознательно шли на борьбу до полного самоуничтожения, пока не полягут все до одного – старые и молодые, мужчины и женщины? Но даже если, решившись на капитуляцию, они не могли предвидеть последствий – почему же тогда Разрушитель, который, появляясь в их снах, руководил всем ходом пятидесятидневной войны, оказался неспособным предсказать или предотвратить случившееся? Вот как легенда, которая передавалась детьми, объясняла то, что произошло на последнем этапе пятидесятидневной войны. В школьном лагере в глубине леса неожиданно появился никому не известный, но располагавший к доверию человек огромного роста, прямо великан, который собрал половину детей в отряд. Привели мужчину в школьный лагерь дети, заблудившиеся в устроенном ими лабиринте. Отряд, состоявший из детей всех возрастов, был уведен им в глубь леса: совсем маленьких старшие несли на спине, других вели за руку; шли они молча, чтобы не обнаружить себя. И только после этого была принята капитуляция, означавшая окончание пятидесятидневной войны. Поэтому на своем жестоком судилище Безымянный капитан не смог покарать ни одного ребенка...

Ты, сестренка, жрица Разрушителя и, видимо, поняла тайный смысл этой легенды. Располагавший к доверию великан, который появился в школьном лагере перед самым поражением в пятидесятидневной войне и собрал в отряд детей всех возрастов, вычеркнув их таким образом из книги посемейной записи, был не кто иной, как Разрушитель, перешедший из мира снов в мир реальности. Разумеется, в легенде так прямо имя Разрушителя не называлось. Рассказывая эту фантастическую легенду, дети говорили:

– Он был похож на Дзёфуку-сан!

Уже много позже я узнал, что Дзёфуку – имя китайца из «Легенд Страны восходящего солнца», который переправил триста юношей и девушек на восточные острова. Великана, который в конце пятидесятидневной войны увел с собой в глубину леса половину детей деревни-государства-микрокосма, люди называли Дзёфуку в честь того, кто когда-то повел на строительство нового мира юношей и девушек, и дети, не зная еще тогда самой легенды, тоже называли его Дзёфуку-саном. Того самого великана, которому отцы и матери вверили своих детей, находившихся в школьном лагере. Не слишком ли опрометчиво поступили они, доверив судьбы стольких детей совершенно неизвестному, постороннему человеку, лишь потому, что он им напомнил Дзёфуку-сана? Задумываясь над этим, приходишь к единственному объяснению: люди поверили, что Разрушитель, в течение всей пятидесятидневной войны отдававший им приказы в снах, наконец решил объявиться в реальном мире. Такое истолкование этого события проливает свет еще на одну легенду, относящуюся к мифу об основании нашего края. Легенду, в которой говорилось, что те, кто вместе с Разрушителем поднялись вверх по реке и добрались до долины, загороженной огромными обломками скал и глыбами черной окаменевшей земли, все до одного были молоды. Именно потому, что созидатели были такими молодыми, каждый из них после того, как они поселились в долине и в горном поселке, смог прожить более ста лет. Люди, сомневающиеся в том, как эти юноши и девушки, еще почти дети, пусть даже и под руководством Разрушителя, могли освоить землю обетованную, будут сомневаться и в том, смогли ли дети, которых в конце пятидесятидневной войны увел располагавший к доверию великан, где-то создать новый мир, и поэтому все пересказывают лишь канву легенды, не вдаваясь в ее суть.

Как и предсказала топографическая съемка, проведенная отцом-настоятелем, армия Великой Японской империи, осуществлявшая в девственном лесу операцию географического покорения, через два дня вышла на оружейный завод. Для Безымянного капитана и офицеров оперативного штаба обнаружение завода было не просто эпизодом в операции географического покорения, а самой крупной военной победой с момента вступления в долину. Они ликовали. Радостное возбуждение передалось всем солдатам роты, квартировавшей в долине. Безымянный капитан, как лицо ответственное, изо всех сил сдерживался, чтобы не броситься сломя голову в опасный лес, где его могла поджидать засада, но остальные офицеры немедленно отправились обследовать оружейный завод. Станок с завода был, как известно, вывезен, оружие, которое там изготовлялось и ремонтировалось, и материалы унесены. Обнаружив во временном строении только потеки машинного масла на деревянном полу да груды металлической стружки и всякого хлама, который даже детей не заинтересовал бы, офицеры после длительного совещания пришли к выводу, что это и в самом деле оружейный завод мятежников. След от «повозки Ашуры» навел их на мысль, что с завода вывезли тяжелый станок, и было принято решение проследить, куда он ведет. Поскольку это происходило в лесу – в зоне действий противника, офицеры, предполагая возможность контрудара, отправили на поиски увезенного станка отряд преследования из трех взводов отборных солдат. Обратившись к ним с напутствием, Безымянный капитан подробно изложил им ситуацию, однако весьма сомнительно, что солдаты правильно поняли его указания, сводившиеся к тому, что нельзя недооценивать реальной силы, которой располагают в лесу люди, из поколения в поколение живущие в этом районе. И Безымянный капитан оказался прав: отряд преследования сразу же был сбит с толку ложными следами, старательно проложенными детьми нашего края, боевой порядок распался, солдаты разбрелись в разные стороны в поисках настоящей дороги, по которой провезли тяжелый станок, и в конце концов оказались в лабиринте, устроенном детьми. А когда они попали в западню и стали блуждать по бесконечным тропинкам лабиринта, выбраться из которого не могли, бойцы диверсионного отряда, устроившие засады на деревьях, в зарослях кустарника и за обломками скал, атаковали их. Солдаты были застигнуты врасплох. Из-за укрытий в них полетели безжалостные стрелы, от которых не было спасения. Заглушая свист летящих стрел, с макушек огромных деревьев, оттуда, где солнечные лучи рассеивались в листве, доносился стрекот бесчисленных цикад. Сидевшие в засаде стреляли по врагам, как только те появлялись в узких просветах между ветвями. Стреляли в солдат армии Великой Японской империи – их убивали среди безмолвия, наполненного лишь голосами цикад. Всего погибло двенадцать человек, и столько же было тяжело ранено. В итоге солдаты так и не смогли обнаружить, куда эвакуирован оружейный завод.

Луки, которые использовали укрывшиеся в засаде, были сделаны по образцу, купленному в немецком магазине спортивных товаров. Следуя указаниям Разрушителя, полученным во сне стариками, деревенские кузнецы выковывали их из листовой стали – без всяких украшений, свойственных обычно спортивному оружию, и небольшого размера, чтобы легко было пользоваться в густом лесу. Стрелами служили заостренные велосипедные спицы. Люди, получившие во сне необходимые знания от Разрушителя, вырывали корни лекарственных растений на пришедшей в запустение плантации и ядом, который из них вываривали, смазывали кончики стрел. Бывали, правда, случаи, когда раненые солдаты, обезумев от страха, не разбирая дороги кидались напролом и вдруг неожиданно вырывались из устроенного детьми лабиринта, но все равно они страдали от последствий отравления и долго не могли избавиться от язв. Яд, указанный Разрушителем, вызывал шок, как от удара электрическим током, и потерю сознания. Из маленького лука убить врага наповал было, разумеется, невозможно. Поэтому бойцы диверсионного отряда, выскочив из засады, бросались на солдата, терявшего сознание, как только отравленная стрела пронзала грудь, и серпом перерезали ему горло. Так они расправлялись с врагом.

В детстве, сестренка, меня часто преследовали кошмарные сны, вызванные легендами о пятидесятидневной войне, которые рассказывал отец-настоятель. Я отчетливо представлял себе солдат, которые, долго проблуждав в устроенном детьми лабиринте и так и не найдя из него выхода, в конце концов были убиты спрятавшимися в засаде бойцами. Я вспоминаю два таких кошмара. В одном я как боец диверсионного отряда со стальным луком на плече и с серпом в руке бросаюсь на врага. Под деревьями, тонущими в желтовато-зеленом свете сумерек, точно на дне реки, лежит, раскинув руки, солдат в военной форме цвета хаки с красными знаками различия. Он без сознания. Нужно перерезать горло этому солдату, на лице которого застыло изумление – так быстро подействовал яд. И в ту секунду, когда я подбегаю к нему, меня охватывает неописуемый ужас. Другой сон был проще, но еще страшнее. Я не могу найти выхода из искусно сооруженного мной самим лабиринта, и вдруг передо мной появляется заблудившийся солдат, пронзенный стрелой, и начинается наша бесконечная погоня друг за другом.

Чтобы компенсировать потери и ущерб, понесенные тремя взводами, отправленными на поиски станка, было решено провести беспроигрышную операцию, объектом которой являлось найденное в девственном лесу пустое здание, по всем признакам служившее еще совсем недавно оружейным заводом. Операцию по устрашению так и не обнаруженных офицерами и солдатами армии Великой Японской империи мятежников, которые наверняка, укрывшись в чаще, наблюдали за ними. Тщательно осмотрев здание, офицеры спустились в долину и после совещания с Безымянным капитаном решили перейти к действиям. Безымянный капитан, казнивший себя за досадную оплошность, которая привела к такому серьезному провалу, теперь перестраховывался: он искал способ обратить по возможности минусы в плюсы. Будучи человеком нерешительного склада, он явно не годился в командиры. Но, обуреваемый честолюбивыми замыслами, решил воспользоваться возможностью, чтобы придать некую особую значимость операции географического покорения, до сих пор не давшей никаких ощутимых результатов. И офицеры возвратились в девственный лес, однако на сей раз с ними вместе шел Безымянный капитан, вооружившийся картой масштаба 1:50 000, компасом и угломером. Снова выверив прямую линию от командного пункта до оружейного завода, он приказал – как бы кичась степенью ее прямизны – прорубить до строения, где раньше находился завод, просеку длиной сто и шириной два с половиной метра.

Представлял ли себе в ту минуту Безымянный капитан, какое варварство он совершает? Люди нашей долины считают, что, повалив на их глазах деревья-великаны в девственном лесу, куда раньше не проникали лучи солнца, и обнажив полосу длиной в сто метров и шириной в два с половиной, Безымянный капитан совершил самую варварскую, самую кощунственную акцию за всю пятидесятидневную войну. Я в детстве тоже проникся этим настроением, когда дед Апо и дед Пери показали мне книжку с картинками, изображавшими, как возникает и развивается лес. Я думаю, ты, сестренка, тоже должна помнить эту толстую квадратную книгу. На первой странице был нарисован лесной пожар – прорезающие тьму багряные языки пламени заставляли сердце сжиматься от ужаса. Первыми после пожара в лесу появляются побеги мисканта и сосны, но особенно бурно разрастается шафран. Потом он погибает, заглушенный мискантом, над которым поднимают голову молодые сосенки. Когда сосновый лес становится густым, новые сосны уже не растут, и на смену им приходят молодые дубки и каштаны, которым тень не страшна... И вот теперь чужаки-солдаты вырубили эти столетние могучие дубы и каштаны на полосе длиной сто и шириной два с половиной метра. Представив себе эту картину, я подумал, что человек в противоположность растениям есть воплощение зла.

Каков был стратегический план Безымянного капитана, который отдал приказ повалить деревья-великаны в стометровой полосе, от командного пункта до оружейного завода, и даже расчистить ее от поваленных деревьев и огромных камней? Офицеры и солдаты роты трудились не покладая рук, и менее чем за три дня огромная работа была завершена. В ходе ее всей роте стало известно о тяжелых потерях, понесенных тремя взводами, посланными на поиски токарного станка, и это заставило солдат, охваченных страхом и злобой, судорожно ускорить темп работы. А мятежники – и старики, и малые дети, – спрятавшись поодаль, наблюдали за тем, как безжалостно валят деревья-великаны. Происходившее на их глазах окончательно убедило всех без исключения – старых и молодых, мужчин и женщин – в том, что они не могли не сражаться с Великой Японской империей, просто не имели права поступить иначе. Они ощутили это безотчетно и одновременно, будто в одно и то же мгновение дрогнуло сердце у каждого жителя деревни-государства-микрокосма. Осознание увиденного заставило их перейти к решительным действиям против солдат, бессмысленно вырубавших просеку длиной сто и шириной два с половиной метра.

После того как стометровая полоса девственного леса была расчищена, Безымянный капитан приказал затащить на гору и установить в противоположном от оружейного завода конце просеки полевую пушку тридцать восьмого калибра! Это тоже была нелегкая работа, но наблюдавшие за ней люди нашей долины видели, что солдаты трудятся весело, с энтузиазмом. На четвертый день ровно в двенадцать полевая пушка тридцать восьмого калибра была втиснута меж сочащихся соком пней от спиленных великанов и наведена прямо на оружейный завод. Потом, когда подготовка к демонстративно-устрашающему обстрелу была завершена, вперед, чтобы отдать команду, вышел Безымянный капитан, до этого момента прятавшийся среди солдат – он опасался выстрела из засады. Заранее предвкушая, какой будет произведен фурор, он высоко поднял руку в белоснежной перчатке. Полевое оружие тридцать восьмого калибра с грохотом извергло пламя.

Пролетев по стометровой просеке, прорубленной в девственном лесу, снаряд угодил прямо в оружейный завод. Деревянное строение рухнуло и загорелось, взвились огромные языки пламени. Офицеры и солдаты армии Великой Японской империи отметили свою великую победу криками радости. Но что вдруг увидели возбужденные бессмысленным кощунством офицеры и солдаты, прокричав троекратное «банзай»? Наконец-то они увидели не попадавшихся им прежде на глаза (до сих пор любая встреча с ними стоила солдатам жизни!), прятавшихся в лесу мятежников – из чащи вышло сразу более ста человек. Крики радости перешли в хохот. Сизый дым от орудийного выстрела поднимался в голубую высь. Офицеры и солдаты армии Великой Японской империи, радостно улыбаясь, наблюдали, как из чащи появились люди с брезентовыми ведрами в руках и начали тушить горящие развалины здания и деревья вокруг него. Точно барсуки, выгнанные из нор пламенем горящего завода, а может быть, и взрывом артиллерийского снаряда, они мелькали между деревьями с брезентовыми ведрами, доверху наполненными водой. Длилось это совсем недолго. Увидев мятежников, Безымянный капитан сразу же сообразил, в чем дело, и с помолодевшим лицом отдал какой-то приказ своему помощнику, но люди с брезентовыми ведрами в руках, потушив пожар, не мешкая скрылись за деревьями. Проявив полное безразличие к офицерам и солдатам армии Великой Японской империи, занявшим позицию в ста метрах от них, они, точно подземный родник, время от времени выбивающийся на поверхность, неожиданно возникнув из чащи леса, так же неожиданно растаяли в глубине его...

Был ли это приказ перестрелять всех тушивших пожар безоружных людей, имевших в руках только ведра, – ведь это те, кто поднял мятеж против Великой Японской империи и, укрывшись в лесу, сражается против нее, – теперь уже не выяснить. Но когда ликующие солдаты с хохотом бросились по стометровой просеке, из девственного леса с обеих сторон раздались залпы. Первые пять-шесть человек были убиты, те, кто бежал сзади, спотыкались о них и тоже падали, как сметенные с доски шахматные фигуры. В панике солдаты открыли беспорядочную стрельбу по мелькавшим между деревьями людям. Началась перестрелка.

У отряда деревни-государства-микрокосма стрелкового оружия было мало, поэтому первый залп большого урона не нанес. А вот таких, кто не участвовал в сражении, а только вышел тушить пожар с брезентовыми ведрами, было очень много, и быстро укрыться в глубине леса они не успели. Пули солдат, которые, беспрерывно стреляя, бросились за ними в погоню, сражали пожарников одного за другим. Солдаты, вначале с хохотом гнавшиеся за ними, все больше свирепели и в конце концов стали штыками добивать раненых, пытавшихся уйти от преследователей. Это был настоящий ад, особенно после того, как в офицеров, окруживших полевую пушку тридцать восьмого калибра, бросили гранату, изготовленную на разрушенном этой пушкой оружейном заводе. Если бы бросили несколько гранат, все офицеры, и в первую очередь Безымянный капитан, были бы уничтожены. Но бросили всего лишь одну. Объясняется это тактикой стратегического самоограничения, принятой стариками нашего края, стремившимися уберечь лес от пожара.

Сестренка, когда жители долины и горного поселка, которые до сих пор вели пятидесятидневную войну, не показываясь на глаза противнику, начали вдруг открыто тушить пожар, это вызвало у солдат бурное веселье. Им было смешно смотреть, как между деревьями мечутся безоружные люди с брезентовыми ведрами. Лишь Безымянный капитан, глядя на происходящее, был печален. Видимо, в эти минуты он осознал, насколько ниже по своим нравственным качествам подчиненные ему офицеры и солдаты в сравнении с бунтовщиками из леса. Наблюдая за ходом вспыхнувшего кровавого сражения, он понял, что оно идет по плану, разработанному мятежниками, а подчиненные ему солдаты лишь беспорядочно отвечают им. Безымянный капитан сознавал, сколь невыгодно для него такое сопоставление. Это заставляло его значительно острее чувствовать позор из-за потерь, понесенных войсками, которыми он командовал. Этот непереносимый позор, сестренка, толкнул Безымянного капитана на совершенно безумный поступок, который можно было охарактеризовать как подлость, как низость, полярную той нравственной высоте, что отличала людей нашего края. Сжечь дотла весь девственный лес, чтобы уничтожить прячущихся в нем мятежников... Решившись прибегнуть к этому крайнему средству, Безымянный капитан, сгорая от стыда, понурив голову неуверенным шагом двинулся вперед...

7

Отец-настоятель, рассказывая о пятидесятидневной войне, все же не выставлял Безымянного капитана самым жестоким варваром из варваров, вторгшимся в наш край. Характер этого человека был так противоречив, что засевший в нем варвар не мог уничтожить ростки стыда, пробивающиеся сквозь поры его совести. Стоило Безымянному капитану заснуть, как ему тут же являлся Разрушитель и устремлял свой взор на комок позора, который, словно орден, висел у него на груди под кителем. И даже средь бела дня в те минуты, когда Безымянный капитан, руководя операциями, погружался в сновидения, Разрушитель не отрывал своего сурового взгляда от этого места на его затянутой в китель груди. Средь бела дня терзаемый неотступными видениями, Безымянный капитан, даже бодрствуя, шарил по груди руками, будто искал этот комок позора. Чтобы успокоить подчиненных, которых смущало его поведение, он сшил мешочек из куска лилового шелка, в который обычно заворачивал свой боевой меч, набил ватой и прикрепил к кителю. Правда, никому из подчиненных и в голову не могло прийти, что мешочек из лилового шелка был не орденом, изготовленным Безымянным капитаном, чтобы потешить свое самолюбие, а символом позора, разросшегося у него в груди подобно раку и в конце концов вырвавшегося наружу. Если бы присутствующие на ежедневных оперативных совещаниях офицеры догадались, что означает этот лиловый мешочек, авторитет Безымянного капитана окончательно бы упал в их глазах. Однако рота проникалась все более глубоким доверием к Безымянному капитану, который так энергично осуществлял руководство в этой кампании, при том, что даже средь бела дня его посещали видения.

В тот день, когда между людьми нашего края, вовремя потушившими лесной пожар, вызванный артиллерийским обстрелом оружейного завода, и армией Великой Японской империи завязался жаркий бой, Безымянный капитан, обратившись ко всем офицерам и солдатам роты, строго приказал, чтобы в дальнейшем воду из родника не использовали для питья. Солдатам, доставлявшим провиант, было дано строжайшее указание обеспечить снабжение питьевой водой. Безымянному капитану, чудом избежавшему гибели от ручной гранаты, эта мысль была подсказана Разрушителем в тот момент, когда он, спускаясь в долину, на мгновение смежил веки. Разрушитель предупредил, что конфликт вступил в такую фазу, когда единственный источник питьевой воды для вражеских войск будет отравлен. Солдаты, нарушившие приказ Безымянного капитана и выпившие воду из бамбуковой трубы, проложенной от родника, свалились в сильном жару – проницательность командира роты глубоко потрясла его подчиненных.

Если бы контакты с Разрушителем во время сновидений, посещавших Безымянного капитана средь бела дня, всегда так же помогали осуществлению операций, которые он проводил, то они стали бы действенным фактором успеха. Однако Разрушитель, часто демонстрировавший в мифах и преданиях нашего края многозначность слов и поступков, не мог в снах, которые видел средь бела дня захватчик деревни-государства-микрокосма, выполнять лишь роль благодетеля. Солдаты и так перетаскивали продовольствие на своих плечах от поселка, куда грузовики довозили его по отремонтированной после наводнения дороге, а тут еще – доставка питьевой воды, что очень сильно осложнило снабжение отряда. На перевалочной базе не оказалось подходящих емкостей. А когда наконец с большим трудом набрали разномастную посуду и наполнили ее водой, то выяснилось, что не хватает людей. Тогда солдаты с водой, в которой больше всего нуждалась рота, были отправлены вперед, а доставку продовольствия возложили на мобилизованное гражданское население. Для охраны носильщиков, на которых в лесу могли напасть мятежники, был выделен специальный конвой. Вереница носильщиков (большинство из них – крестьяне) медленно поднималась по разрушенной потопом горной дороге; ночь застала их примерно в четырех ри[33] от долины, занятой армией Великой Японской империи. Конвой – унтер-офицер и два солдата – нетерпеливо подгонял носильщиков, но с тяжелым грузом за плечами двигаться быстрее те не хотели. А охрана не решалась сказать, что опасается нападения партизан, скрывающихся в лесу. Уже давно ходили слухи, что в одной из долин далеко в горах партизаны готовятся к действиям. Двигаясь по ночной дороге, охрана обратила внимание на странную перемену, происшедшую среди крестьян-носильщиков. Несмотря на тяжелую поклажу, они неожиданно оживились, словно почувствовав интерес к работе, совсем недавно вызывавшей у них отвращение. Мало того, охране показалось, что число носильщиков увеличилось. Перепуганные унтер-офицер и солдаты бросились наутек. Так огромное количество продовольствия оказалось в лагере в глубине девственного леса.

Можно ли считать, что дневные видения Безымянного капитана были вызваны переутомлением или ослаблением непреклонной воли, отличавшей его прежде? Ему действительно приходилось в своих снах и ночью и днем встречаться с Разрушителем – это была его обязанность, гораздо более важная, чем руководство военной операцией. Военный врач настоятельно рекомендовал ему сильнейшее снотворное, которое должно было избавить его хотя бы от ночных кошмаров, но командир роты решительно отказался от лекарства. Чтобы не мешать сновидениям посещать его, он со времени вступления в долину не взял в рот ни капли спиртного. Если бы вдруг Разрушитель перестал являться ему в снах, с ним, наверное, произошло бы то же, что с воздушным змеем, у которого оборвали нить. Когда случались события, суть которых никакими силами не могли осмыслить ни его рота, ни партизаны нашего края, Безымянный капитан и в ночных снах, и в дневных видениях обращался за объяснениями к Разрушителю. В своих решениях Безымянный капитан руководствовался не результатами изматывающих ежедневных сражений, а указаниями, полученными во сне от Разрушителя.

Солдаты перебили и ранили многих, кто после артиллерийского обстрела оружейного завода вышел из леса тушить пожар, и, преследуя уцелевших мятежников, обнаружили нечто совсем уж неожиданное – ряды огромных выгребных ям. Сказать «обнаружили» не совсем точно: стремительно мчавшиеся солдаты просто провалились туда. Ямы были вырыты в таком месте, где девственный лес как бы вклинивался в долину. Внутри они были обмазаны глиной, добытой где-то в глубине леса; прямоугольной формы, очень глубокие и длинные, площадью в пять циновок-татами[34]. Угодив туда, солдаты с головой погружались в зловонную жижу. Всего выгребных ям было шесть. Безымянный капитан как человек, разработавший план географического покорения с помощью карты масштабом 1:50 000, точно установил главную особенность местонахождения выгребных ям по отношению к долине. Вырубив деревья по опушке девственного леса и таким образом открыв обзор, можно было убедиться, что от каждого места, где находится огромная выгребная яма, начинается склон, спускающийся к долине. Чем глубже девственный лес, тем больше там встречается всевозможных лощин, оврагов, заболоченных низин. Но выгребные ямы рыли, предусмотрительно выбрав наиболее близко подступающие к долине участки леса. И столь же предусмотрительно их обмазывали внутри привезенной издалека глиной. Почему все же выгребные ямы, для которых обычно выбирают укромные уголки, вырыты почти на виду, у самой опушки девственного леса? Угодившие в ямы солдаты рассвирепели, решив, что им специально устроили эту вонючую ловушку, а их товарищи вместе с теми, кто эту ловушку подстроил, еще и насмехались над ними. И лишь один Безымянный капитан задумался: зачем мятежники из долины потратили столько сил на такую пустую, малоэффективную проделку?

В сопровождении охраны он обследовал окрестности, но не обнаружил поблизости никаких следов крупной базы мятежников, где было бы сконцентрировано множество людей. Наоборот, произведенная разведка задала ему новую загадку. По всей видимости, содержимое выгребных ям, вырытых в соответствии с неким планом, доставлялось откуда-то из другого места. Неясно только, с какой целью надо было затрачивать столько тяжелого труда. Безымянный капитан спросил об этом во сне у Разрушителя, и, лишь когда тот в обычной своей манере раскрыл Безымянному капитану замысел, все стало ясно.