– Я бы очень хотел, чтобы на представление, которое мы устроим в долине, ваша сестра взяла с собой Разрушителя, выросшего до размеров собаки. Может быть, и Мэйскэ Камэи – одна из ипостасей Разрушителя, возродившегося в то трудное для деревни-государства-микрокосма время.

Письмо четвертое

Блистательная пятидесятидневная война

1

Как ты знаешь, сестренка, отец-настоятель так и не сделал нашу мать, в прошлом актрису бродячей труппы, своей законной женой. По ночам, устав от изучения легенд деревни-государства-микрокосма, он, напившись до потери сознания, с громким криком дотаскивал свое огромное тело из храма Мисима-дзиндзя, стоявшего в самом высоком месте долины, до нашего дома в низине, которую в сильный дождь заливало грязной водой. Рождавшихся детей – нас, близнецов, а также младшего и старших братьев – сообща воспитывали женщины, жившие по соседству. Так было и в то время, когда мать – человек, не приспособленный к такой жизни, – еще находилась в долине. А после того, как отец-настоятель изгнал ее, мы уже полностью превратились в общих детей растивших нас деревенских женщин. Поскольку отец-настоятель был одержим идеей сделать меня летописцем нашего края, а тебя – жрицей Разрушителя, поручить наше воспитание общине деревни-государства-микрокосма он считал самым правильным делом, соответствующим его планам. Однако то, что из всех детей отца-настоятеля и матери только нас с тобой женщины считали по-настоящему своими детьми и к нам относились лучше, чем к остальным, имеет корни, уходящие в историю. Мне, как летописцу нашего края, не следовало бы самому вторгаться в нее, но, сестренка, в данном случае придется пойти на это. Дело в том, что письмо, которое ты сейчас читаешь, держа на коленях Разрушителя, выращенного до размеров собаки, посвящено тотальной войне между нашей деревней-государством-микрокосмом и Великой Японской империей. Способ регистрации в книге посемейных записей, который применили для нас, близнецов, кое-что добавляет к скудным сведениям об этой войне, не упоминающейся в истории внешнего мира.

Самым удивительным в этом способе было то, что для нас, близнецов – мы действительно родились в один и тот же год, месяц и день, отличались только полом, – подобрали почти одинаковые имена. Цуюми и Цуюки. И это не было простой случайностью. Деревня-государство-микрокосм пятьдесят дней вела тотальную войну с Великой Японской империей и вначале одерживала победу за победой, но в конце ее потерпела сокрушительное поражение и за последующие сорок лет пришла в полный упадок. Этой записью старики деревни-государства-микрокосма, воспользовавшись рождением близнецов – первых детей, появившихся после войны, – как бы возродили старую уловку с книгой посемейных записей и отомстили победившей Великой Японской империи.

Разумеется, мщение носило не более чем символический характер – после поражения в тотальной войне, унесшей жизни боеспособной молодежи нашего края, от настоящего мщения пришлось отказаться. Единственное, что старики смогли сделать, – дать нам почти одинаковые имена, будто родилась не разнополая двойня, а один человек; но если вспомнить основную причину пятидесятидневной войны, эта уловка оказалась в самом деле прекрасно придуманным ходом. Я имею в виду уловку с двойным ведением книги посемейных записей деревней-государством-микрокосмом после «восстания против кровавого налога» в первые годы Мэйдзи. Суть уловки сводилась к тому, что двух разных людей регистрировали в книге как одного человека, и благодаря этому количество людей в нашем крае, попавшем под власть Великой Японской империи, сокращалось наполовину. Правда, и от этой уловки пришлось отказаться в результате поражения в тотальной войне, но сразу же после ее окончания она была возрождена, хотя и чисто символически.

Если бы все, кто появлялся на свет в нашей деревне после нас с тобой, сестренка, были близнецами – жаль, что на самом деле это неосуществимо, – то, давая новорожденным почти одинаковые имена, независимо от того, как часто бы это случалось, мы могли бы символически исполнить завещание Мэйскэ Камэи: записывать в книге двоих как одного человека. Это формально означало бы, что один из них не существует. Правда, мы были единственными близнецами в нашей долине, родившимися после пятидесятидневной войны; впоследствии близнецы у нас вообще перестали появляться. Более того, резко упала рождаемость, и на сегодняшний день сложилось невероятное положение: за последние двадцать лет ни в долине, ни в горном поселке вообще не родился ни один ребенок!

Отец-настоятель, возмущаясь, говорил, что близнецы перестали рождаться, поскольку молодые женщины нашего края внутренне покорились Великой Японской империи. Они не хотят зачинать и рожать близнецов, чтобы старики деревни не использовали их для символического сопротивления Великой Японской империи. Отец-настоятель часто повторял это, и я, сестренка, тогда еще совсем ребенок, был твердо убежден: зачинать близнецов или не близнецов можно по собственному желанию.

Скорее всего поэтому я и усматривал глубокий смысл в существовании нас с тобой, близнецов – столь редкого явления в долине и горном поселке. Как мне представляется, сестренка, мое эмоциональное становление во многом определялось тем, что мы – близнецы. Символическая отместка Великой Японской империи – единственное, что смогли сделать старики после поражения в пятидесятидневной войне, – тоже благотворно повлияла на мое формирование.

Вспомни, как ты, сестренка, каждое утро, чуть подкрасившись, отправлялась к отцу-настоятелю и в течение часа отрешенно восседала в храме, постигая искусство жрицы Разрушителя, а потом, так и не смыв с лица косметику, играла с деревенскими детьми – ты уже в те годы выделялась среди них. А я, тоже подвергаясь ежедневной муштре, задолго до того, как стал осознавать это, примирился с ролью твоего партнера, всегда остающегося в тени. Я был твердо убежден, что будущему летописцу нашего края блеск и слава ни к чему. Конечно, я отличался от тебя и от братьев, сверх всякой меры проявивших свою индивидуальность. Все наши братья были со странностями, видимо, потому, что зачинались они отцом-настоятелем в невменяемом состоянии, когда он, напившись до чертиков, с яростными воплями бросался на нашу мать, и переполнявшая его злоба извергалась вместе с семенем – так утверждали женщины долины. Меня же одного он приблизил к себе и стал ежедневно давать уроки, чтобы научить описывать мифы и предания нашего края. В остальном я был самым обыкновенным ребенком. Мучась страшной зубной болью, я не раз острым осколком камня пропарывал вспухшую десну и, сплюнув кровавую слюну, терял сознание. А когда покинул долину, обо мне там даже не вспоминали, разве что как о твоей половине – мы ведь с тобой близнецы.

Так уже в детстве я не сознавал себя человеком, действующим в конкретных исторических условиях, а жил скорее для того, чтобы описать мифы и предания, которым обучал меня отец-настоятель. Я говорил, что виной тому были уроки отца-настоятеля, но еще большую роль здесь сыграл символический акт стариков, зарегистрировавших нас с тобой, близнецов, в книге посемейных записей с почти одинаковыми именами.

Сестренка, с детских лет ты верховодила не только девочками, но и всеми мальчишками. Разумеется, это было до того, как ты откололась от сверстников. Поэтому вначале и я входил в твое окружение, но потом мне стало казаться, что взгляды, которые бросали на тебя мои товарищи, говоря сегодняшним языком, слишком откровенны. Они видели в тебе нечто светлое, а себя считали твоей противоположностью – темным началом. Однажды я присоединился к компании подростков, которые, оторвав доску в полу на втором этаже амбара для хранения воска, как раз над уборной, с вожделением смотрели на твой сверкающий, совершенной формы круглый зад цвета сливочного масла.

До сих пор, а мне уже больше сорока, эта сцена продолжает будоражить меня. Поскольку мы, сестренка, представляем собой неразрывные части одного целого, я никак не могу решиться на брак с какой-либо женщиной, хотя близок был со многими. Удовольствия от близости с ними я не получал никогда, никогда с ними не забывался – может быть, потому, что они были как из другого теста. Я не мог слиться с ними. Когда мне приходилось словами объяснять, чего я добиваюсь, женщина сразу же становилась мне чужой. Женщина должна чутко реагировать, непроизвольно откликаться на мои действия, и мы должны двигаться к одной заветной цели. Каждый раз, вступая в новую связь, я наполовину бессознательно пытался с предельной деликатностью настроить партнершу именно на это. Понимая, что с первого раза добиться гармонии невозможно, я все же надеялся, что в один прекрасный день наши тела сольются в нужной позе и я наконец испытаю блаженство.

Одна гордячка, тоже, как и я, с исторического факультета, с которой мы некоторое время жили вместе, однажды вняла моему зову, и ее обычно сопротивляющееся тело вдруг легко пошло мне навстречу. Правда, то, что мы делали, показалось ей таким постыдным, что она даже начала всхлипывать. Но я чувствовал, как наши пылающие тела превращались в одно целое. Казалось, я наслаждаюсь за двоих, и в тот миг, сестренка, мне почудилось, что она – вторая ты...

Прочитав это отступление, вклинившееся в мифы и предания нашего края, ты, сестренка, держа на коленях Разрушителя, выращенного до размера собаки, наверное, беззаботно расхохоталась. Однако, рассматривая, так сказать, через призму чувственности символическое значение нашей регистрации в книге посемейных записей, я думаю, что характер моего вожделения тоже не лишен определенного смысла. Потому что главной силой, заставляющей меня описывать мифы и предания нашего края, является властное влечение к тебе, и с этим ничего не поделаешь. Для тебя это, разумеется, не новость, и именно поэтому, когда я был в Мексике, ты, будто в насмешку, прислала мне цветной слайд, на котором изображена обнаженной. А в письме подробно рассказала, что сфотографировалась после того, как приняла ванну, а потом полдня ходила голой. Эта восхитительная фотография – о такой я мог только мечтать – перенесла долгое путешествие по Центральной Америке и осталась в целости и сохранности. Да и в твоей бесшабашной жизни, сестренка, тебя оберегала символика того, что в книгу посемейных записей старики внесли нас, близнецов, как одного человека, – разве не так?

Сопротивление стариков нашего края после поражения в пятидесятидневной войне, о котором повествуют легенды, выразилось лишь в попытке сохранить уловку с ведением книги посемейных записей. Старики полностью поддержали Великую Японскую империю в стремлении вычеркнуть из истории правду о пятидесятидневной войне. Если бы не это, разве могло бы случиться так, что никто из жителей долины и горного поселка, будто люди начисто забыли пережитое, ни словом не обмолвился о пятидесятидневной войне – самом героическом, самом трагическом событии со времени основания деревни-государства-микрокосма?

Великая Японская империя, противник деревни-государства-микрокосма, естественно, прилагала все усилия к тому, чтобы скрыть правду о пятидесятидневной войне, уничтожить доказательства того, что она имела место, и с этой целью были строго запрещены всякие упоминания о ней. В первую очередь этот запрет относился к потерпевшей поражение деревне-государству-микрокосму, но не только – цензура распространялась также на все селения в бассейне реки, протекающей по долине, и на приморский городок. Особенно решительные меры были приняты в отношении офицеров и солдат, непосредственно участвовавших в боевых действиях. После войны они были переброшены в Маньчжурию и Китай, а позже – в страны Южных морей. Ни один из участников пятидесятидневной войны до конца боевых действий на Тихом океане не вернулся на родину. Более десяти лет сражаясь на фронтах, офицеры и солдаты – участники пятидесятидневной войны, скитаясь вдали от родины, постоянно воскрешали в памяти ту, другую войну, однако не решались сказать о ней ни единого слова. Я думаю, что и после капитуляции среди солдат и офицеров, не сложивших оружия, или среди тех, кто еще небольшими группами скрывался в джунглях на затерянных в океане островках, были и участники пятидесятидневной войны. Но Великая Японская империя так долго и упорно преследовала этих солдат и офицеров, что они в конце концов прониклись неописуемым страхом и были одержимы лишь одним желанием – бежать от собственной страны подальше. Во время пятидесятидневной войны недостаток сведений о деревне-государстве-микрокосме и слепая переоценка боевой мощи привели к тому, что армия Великой Японской империи во всех сражениях несла огромные потери. Даже одно участие в боевых операциях тех офицеров и солдат, которым удалось выжить в этой войне, определило их дальнейшую судьбу – им предстояли долгие годы страданий. И уже после того, как в результате капитуляции в тихоокеанской войне заклятие Великой Японской империи было с них снято, они, демобилизовавшись, все равно продолжали хранить молчание о пятидесятидневной войне. Здесь, безусловно, сказался суровый долголетний запрет, но была и другая причина: жестокие репрессии, которым они подвергли жителей деревни-государства-микрокосма в конце пятидесятидневной войны, несмываемым пятном лежали на совести каждого из них.

В начале пятидесятидневной войны войска деревни-государства-микрокосма, устроив с помощью запруды наводнение, одержали блестящую победу, но эта операция, замысел которой был навеян мифами периода созидания, нанесла ущерб не только войскам Великой Японской империи: затопив огромный район в нижнем течении реки, она причинила неслыханные убытки. Однако власти страны заткнули всем рты, чтобы скрыть истинные размеры бедствия, и всячески препятствовали распространению сведений о наводнении. Не сообщалось, конечно, о том, сестренка, что между сезоном дождей и началом лета в тот год, когда вспыхнула пятидесятидневная война, в наш край, поднявшись вверх по реке, вступили войска; не сообщалось и о том, что наводнением уничтожены поля в огромном бассейне реки. Полиция в городах и деревнях пыталась успокоить пострадавших от наводнения жителей, уверяя, что ущерб от затопления не столь уж велик: настоящего наводнения, мол, фактически не было – и люди, распускающие заведомо ложные слухи, будут сурово наказаны. Однако ущерб, нанесенный наводнением, по своим размерам превосходил любой из случаев, зарегистрированных в этом районе, так что вспомнили и о зловонном потопе, о котором упоминают древние сказания. Наводнение было вызвано освобождением огромного количества воды, которую сдерживала плотина. Провела эту военную операцию армия деревни-государства-микрокосма, тщательно готовившаяся к пятидесятидневной войне. Однако эта операция, в результате которой устремившийся вниз поток разом смыл целую роту армии Великой Японской империи, уничтожив всех тяжело снаряженных офицеров и солдат, была построена на весьма зыбких расчетах и вполне могла закончиться провалом. Решение о ее проведении было подсказано Разрушителем, который явился во сне старикам. Отец-настоятель, чужак, участвовавший в пятидесятидневной войне в несколько необычном качестве, так рассказывал об этом.

В начале мая на рассвете все старики долины и горного поселка увидели один и тот же сон, из которого явствовало, что давно уже отсутствовавший Разрушитель вернулся в амбар для хранения воска. Поднявшись утром, старики тут же направились к амбару, крепко заперли его, запретили детям входить туда, а женщинам приказали носить на жертвенный алтарь еду для Разрушителя. Эти символические действия соединили сон и действительность.

На следующую ночь во сне, опять посетившем всех стариков одновременно, Разрушитель, которого узнал каждый – стройный великан, высящийся подобно утесу, – стоя к ним спиной, покачал огромной головой, теряющейся во мраке, и отдал такой приказ:

– Через полтора месяца губернатор префектуры, ссылаясь на параграф, гласящий: «В чрезвычайных обстоятельствах, когда возникает потребность в присутствии войск или необходимы военные приготовления с целью обороны, разрешено просить командира дивизии или командира бригады прислать подкрепление», обратится с просьбой о вмешательстве армии для наведения порядка. Чтобы встретить ее во всеоружии, нужно камнями и землей завалить горловину – самое узкое место долины – и всю ее заполнить водой! Используйте бульдозер, чтобы закончить работу за двадцать дней, а то начнется сезон дождей, и тогда уж ничего сделать не удастся!

Со следующего утра начались земляные работы, на которые вышли все жители долины и горного поселка. В этих работах, явившихся исходной точкой операции, был максимально использован огромный, мощный бульдозер французского производства. Нужно, наверное, объяснить, сестренка, каким образом он попал в наш край. Почему в нашу крохотную, заброшенную деревеньку был завезен из Франции самый совершенный в мире огромный, мощный бульдозер? Дело в том, что, готовясь к войне с регулярной армией Великой Японской империи, вместе с этим бульдозером, используя его как прикрытие, старики тайно ввезли оружие и боеприпасы. Из чего, кстати, следует, что в случае провала задуманной операции по затоплению долины направленная для наведения порядка рота, получившая на солдата всего по шестьдесят патронов, при ружейной перестрелке, которая неизбежно возникла бы у горловины, сразу же разгромить отряд деревни-государства-микрокосма не смогла бы.

На какие же деньги осуществляла деревня-государство-микрокосм свои прямые и тайные закупки? Торговля растительным воском в последние годы перед реставрацией Мэйдзи способствовала возрождению нашего края, истощенного тремя восстаниями, и накоплению капитала. Тогда же удалось установить прямые экономические связи с Европой и Америкой. Однако ко времени пятидесятидневной войны вывоз растительного воска отошел в далекое прошлое, и его производство пришло в полный упадок. Где же в таком случае удалось деревне-государству-микрокосму раздобыть средства на приобретение всего того, что могло понадобиться в критический момент? При отмене эмбарго на золото и при последующем возобновлении запрета на вывоз золота, осуществленном Великой Японской империей, старики, вложив весь капитал, находившийся в распоряжении деревни-государства-микрокосма, совершали долларовые сделки и получали огромные прибыли. Один из стариков нашего края, специально для этого выехавший в Нью-Йорк, ловко использовав снятие запрета на вывоз золота, успешно осуществлял спекуляцию вплоть до дня возобновления запрета, точно предсказанного ему во сне Разрушителем. Слушая рассказ отца-настоятеля, я никак не мог совместить сложившийся у меня патриархальный облик Разрушителя с обликом современного человека, руководящего спекуляцией долларами. Это был прекрасный пример того, как посредством психологического механизма сна осуществляется слияние воедино древности и современности. Если вдуматься в то, что спекуляция долларами, ставшая возможной благодаря осведомленности по поводу конъюнктуры рынка, позволила создать прочную экономическую базу для ведения пятидесятидневной войны, начавшейся примерно через пять лет, то станет ясно: действительно, это идея Разрушителя, представлявшая собой одно из звеньев плана войны.

Могучий бульдозер направился к тому месту у выхода из горной впадины, где когда-то громоздились огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли, к самому узкому участку, именуемому теперь горловиной, и стал подрывать с двух сторон нависшие над долиной скалы. Однако до окончания подготовительных земляных работ полностью перекрывать реку запрудой было нельзя. Иначе жители в деревнях и городах, расположенных в нижнем течении, сразу же догадались бы, что в верховьях происходит что-то неладное, да и под напором воды воздвигаемая плотина была бы смыта. Тогда женщинам и детям долины и горного поселка поручили очень важную для осуществления всего плана работу, которая была им под силу. Они рубили в лесу бамбук и, состыковывая стволы, изготовляли трубы длиной в тридцать метров. Потом собирали их в связки по десять штук, которые бондари, проявляя удивительную сноровку, стягивали обручами. Разумеется, состыковка длинных труб тоже осуществлялась под руководством бондарей. Пятьсот таких труб уложили на дне реки в самой узкой части долины, где прежде была Большая запруда, устроенная Разрушителем. И пока бульдозер не засыпал горловину землей и плотина не была завершена, воды реки стремительно неслись по бамбуковым трубам. В детстве, сестренка, я слышал рассказ о том, что эти трубы, использовавшиеся в пятидесятидневной войне, до сих пор лежат на дне глубокого омута ниже по течению. Ребята по секрету говорили мне, что в них живут сотни угрей. Они, правда, даже не пытались искать эти бесчисленные скопища угрей и ограничивали свои экспедиции районом Большой запруды. Лишь таинственные отголоски пятидесятидневной войны сохранились в легендах, которые ходили среди ребят.

Пока женщины и дети делали порученное им дело, стремительно продвигались вперед и земляные работы. Там, где при основании деревни-государства-микрокосма вход в долину преграждали огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли, была сооружена прочная плотина, не уступавшая по высоте той, что была здесь в давние времена. Так называемая горловина, где находилась конечная остановка автобуса, идущего в нашу деревню, – сейчас эта дорога пришла в негодность – во время пятидесятидневной войны выглядела совсем иначе. Рельеф горловины, образовавшийся в результате взрыва, устроенного Разрушителем в период созидания, был полностью изменен другим взрывом, когда в самом начале пятидесятидневной войны взлетела на воздух плотина, а после окончания военных действий командующий армией Великой Японской империи, якобы уверившись, что горловина препятствует осуществлению надзора над горной впадиной, тоже с помощью взрывов расширил ее еще больше.

По сравнению со взрывом и ликвидацией его последствий – а это было грандиозное предприятие, сравнимое с передвижкой гор, – сама пятидесятидневная война представляется незначительной военной операцией. Ради чего же изнуренных войной офицеров и солдат уже после того, как деревня-государство-микрокосм погибла в результате войны, обрекли на такой адский труд? Возможно, чтобы с помпой возвестить: войска действительно вошли в эту укрытую в горах долину и были расквартированы там, но лишь для того, чтобы, готовясь к войне в Китае, которая вот-вот должна была начаться, провести в горной впадине, своим рельефом напоминающей будущий театр военных действий, большие маневры – настолько грандиозные по своим масштабам, что даже изменился рельеф местности. Но, может быть, командир роты, которому это было поручено, бросая измученных войной офицеров и солдат на выполнение такой огромной и фактически бессмысленной работы, руководствовался еще какими-то соображениями, имевшими магический смысл? Люди, живущие в долине, придерживались антигосударственных взглядов, что было выше разумения верноподданных слуг Великой Японской империи; и все эти люди: старики и молодежь, мужчины и женщины – оказывали сопротивление. Так вот, чтобы предотвратить повторение столь ненормального явления в будущем, необходимо было извести гнездящийся в горной впадине дух непокорства... Ради этого, мол, и было все совершено.

Теперь я задумываюсь вот над чем: не оказала ли и в самом деле магического действия их разрушительная работа, порожденная темным страхом, сродни тому, который движет людьми, когда они забрасывают камнями уже убитую змею? Со времени поражения в пятидесятидневной войне и по сегодняшний день продолжается упадок нашего края. И упадок этот привел к тому, что за последние двадцать лет в долине и горном поселке не родился ни один ребенок.

Жители деревни засыпали то место, где с двух сторон почти вплотную подступали друг к другу скалистые склоны, поросшие дикой азалией, – таким оно было до того, как его взорвали во время пятидесятидневной войны, – и, не перекрывая наглухо реку, использовав бамбуковые трубы, поставили похожую на клин плотину, которая ни в чем не уступала громоздившимся здесь в древние времена огромным обломкам скал и глыбам окаменевшей земли. Когда бульдозер начал срывать склоны, чтобы засыпать горловину и заложить основание плотины, работала вся деревня: старики и дети, мужчины и женщины. В критические моменты истории нашего края всегда прибегали к совместному труду... Люди плечом к плечу, сплотившись, перетаскивали в мешках землю для сооружения плотины. Эта огромная работа, на которую были мобилизованы все жители долины, не прекращалась ни днем, ни ночью. Плотина между двумя склонами росла. Но тут наступил сезон дождей. Зарядил ливень, который не прекращался три недели. Затяжной дождь принес с собой неизвестно откуда взявшееся зловоние, окутавшее долину. Сползавшая с дамбы земля забила отверстия уложенных на дне бамбуковых труб, сток воды прекратился, и долина начала превращаться в огромную запруду. Но работа по укреплению насыпи и наращиванию плотины продвигалась вперед, и труд ни у кого не вызывал недовольства. После окончания Века свободы ничто, кроме двух восстаний, так крепко не сплачивало людей деревни-государства-микрокосма, как угроза войны.

Силой, столь прочно объединившей волю людей, стал приказ Разрушителя, полученный стариками в их снах. Здесь нужно сказать еще и о том, что сама подготовка к пятидесятидневной войне дала возможность жителям долины наконец-то испытать на себе то, о чем повествует миф об основании нашего края Разрушителем и созидателями. Ясно, что предания об основании деревни-государства-микрокосма до этого воспринимались людьми лишь как мифы. А теперь каждый день совместного труда все больше убеждал их в том, что мобилизующая сила мифов весьма велика и что все они к тому же в своей деятельности исходят из реального опыта Разрушителя и созидателей. Можно с полной уверенностью утверждать, что, готовясь к пятидесятидневной войне, жители долины и горного поселка слили воедино личные и коллективные интересы и воплотили в жизнь то, о чем поведали мифы об основании деревни-государства-микрокосма.

Миф утверждает, что узкий вход в долину между двумя склонами гор был некогда завален огромными обломками скал и глыбами черной окаменевшей земли, преградившими Разрушителю и созидателям дальнейший путь вверх по реке. Значит, можно снова перекрыть горловину высокой и широкой плотиной, и тогда она, как в давние времена, отгородит горную впадину от тех, кто будет подступать к ней снизу. А потом, в ливень, можно и взорвать ее. Именно так поступил Разрушитель, когда он основал новый мир – деревню-государство-микрокосм. Сопоставляя реальность с мифами, можно прийти к выводу, что коллективный труд людей в подготовке к пятидесятидневной войне не означал одного лишь отчаянного сопротивления вторгшейся армии Великой Японской империи. Это было величайшее предприятие, которое вполне можно поставить в один ряд с основанием деревни-государства-микрокосма. Такую мысль подтверждает мифологическая метафора – огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли.

И еще дождь. Сразу после взрыва, произведенного Разрушителем, – еще не успело улечься облако пыли над огромными обломками скал и глыбами черной окаменевшей земли – он хлынул вдруг и на пятьдесят дней затопил, парализовал созидателей. Тот ливень смыл из заболоченной низины все, что издавало зловоние, и обнажил плодородную землю. И вот теперь снова припустил дождь, беспрерывно поливая занятых коллективным трудом людей. Он и заставил их понять значение дождя, о котором рассказывал миф. Тот дождь явился главной силой, позволившей созидателям основать наш край, поэтому люди верили, что и нынешний ливень будет им в помощь, и радостно работали под проливным дождем, не жалея сил ради сохранения и укрепления плотины.

Когда горловина, на дне которой лежали функционировавшие до последнего момента бамбуковые трубы, была полностью засыпана, кипящий водоворотами мутный поток стал поглощать долину. Первым ушел под воду наш дом, находившийся в самом низком месте, – там жила еще не родившая нас с тобой, близнецов, мать, добрая и приветливая со всеми, хотя отец-настоятель и не признавал ее своей законной женой. Матери с двумя сыновьями пришлось спасаться в храме Мисима-дзиндзя, стоявшем в самой высокой точке долины. Все время, пока шла подготовка к пятидесятидневной войне, мать, которую отец-настоятель по-прежнему третировал, находилась с ним под одной крышей. Вот тогда-то и были зачаты мы с тобой. Произошло это не из-за возникшего вновь между матерью и отцом-настоятелем взаимного влечения, а скорее всего, на волне всеобщего чувства единения, сплотившего жителей долины и горного поселка, двигавшихся навстречу войне...

Как только долина, которую заволокло дождем, словно паром из кипящего котла, до краев заполнилась водой, неведомо откуда появилась и невыносимая вонь. Прямая ассоциация с мифом о страшном зловонии, с которым столкнулись в то давнее время Разрушитель и созидатели. А когда с помощью динамита, заложенного в нескольких местах, земляная плотина была взорвана и переполнявшая долину вода мутным потоком хлынула вниз, это своеобразное наступательное оружие в борьбе с армией Великой Японской империи было подкреплено еще более мощным – невыносимым зловонием. Страшное зловоние, в давние мифические времена уничтожившее все живое в заболоченной низине, выход из которой завалили огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли, люди образно связали со зловонием, возникшим оттого, что в результате сооружения огромной плотины в долине скопилось несметное количество воды, и поверили во вмешательство сверхъестественных сил, которые помогут уберечь наш край, вступивший на путь войны. Быстро накопившаяся в долине-запруде вода была наступательным средством, таившим в себе и огромную губительную силу.

На высоченной, только что отстроенной клинообразной стене плотины, заменившей огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли, о которых говорилось в мифе, можно было увидеть выведенные дегтем большущие иероглифы: «Мы не поклоняемся чужим богам», «Непокорные японцы». Вряд ли эта надпись была сделана людьми Великой Японской империи для того, чтобы унизить тех, кто, укрывшись за плотиной, замуровал себя в долине. Ведь плотина тщательно охранялась боевым отрядом нашего края. Я думаю, сестренка, деревня-государство-микрокосм хотела, чтобы эти слова были восприняты так, будто она первой объявила войну. Даже после окончания Века свободы деревня-государство-микрокосм одним из основополагающих принципов считала необходимость скрывать от внешнего мира свою истинную сущность. Внешний мир так никогда и не узнал настоящего названия нашей земли обетованной. Слово «Авадзи» было вымышленным, вот почему я, человек, призванный описать мифы и предания нашего края, позволяю себе называть наш край только именем, придуманным дедом Апо и дедом Пери: деревня-государство-микрокосм.

Однако с началом тотальной войны с Великой Японской империей жители деревни-государства-микрокосма захотели продемонстрировать: мы коренным образом отличаемся от вас, мы совсем другие люди. Может быть, старики написали огромными иероглифами «Мы не поклоняемся чужим богам» и «Непокорные японцы», потому что, обратившись к тем временам, когда еще наш край не был под гнетом империи, перефразировали выражение «Непокорные корейцы» – так называли во время Великого землетрясения в Канто корейцев, против которых как против врагов нации выступила армия Великой Японской империи якобы для наведения порядка. Офицеры и солдаты армии Великой Японской империи, начавшие поход против деревни-государства-микрокосма, развязали войну тоже для наведения порядка, пролив в результате немало своей и чужой крови.

Пришел день начала войны, предсказанный Разрушителем в тех снах, которые увидели старики. Мутная вода, заполнившая всю долину и бешено клокотавшая у перемычки, поднялась до критического уровня – плотина уже еле сдерживала ее. Отряд разведчиков, которые без сна и отдыха вели наблюдение, выдвинувшись вперед так далеко, что в любую минуту он мог быть смыт бушующим потоком, если бы плотину прорвало, вернулся в долину и донес о приближении армии Великой Японской империи. И так же, как в те давние времена, когда были взорваны огромные обломки скал и глыбы черной окаменевшей земли, на этот раз тоже был взорван заложенный в плотину динамит, и огромная масса черной зловонной воды бешено устремилась вниз. Солдаты и офицеры сводной роты армии Великой Японской империи, двигавшиеся по дороге вдоль реки, были мгновенно смыты потоком и захлебнулись в нем. Следующей операцией, предпринятой армией Великой Японской империи, стал розыск и кремация погибших при строжайшем соблюдении приказа о неразглашении. Освободившись от воды, долина освободилась и от зловония, и жители нашего края, воспрянув духом, преисполнились решимости вести войну до победного конца.

2

Солдаты сводной роты, офицеры, лошади были смыты черным зловонным потоком в первый день пятидесятидневной войны. В один миг словно по мановению волшебной палочки вся рота исчезла. Рота, приписанная к полку, дислоцированному в бывшем призамковом городе княжества, который в прошлом осаждали восставшие крестьяне из соседних деревень, спокойно совершала марш, словно повторяя путь, проделанный Разрушителем и созидателями, по проложенной вдоль реки дороге – еще крепкой, не размокшей, несмотря на затяжные дожди, невольно напоминавшие о событиях давних времен. Почему командир роты воспринимал реку, поднявшуюся на три метра выше обычного уровня и подступившую к самой дороге, как покладистое ручное животное? В чем-то его можно, пожалуй, оправдать: командиру роты и в голову не могло прийти, что в сердцах жителей затерявшейся в горах деревушки, на подавление которой была брошена его сводная рота, еще жив мятежный дух. Но разве ему не ведома была колоссальная мощь дождя, нависшего над лесом и сплотившего в одно целое обитателей земли обетованной? Почему же он нисколько не встревожился? Большинство солдат, совершавших марш по дороге, проложенной в девственном лесу, конечно, испытывали страх перед мощью этого дождя, точно окутавшего весь мир. Почему же тогда они не сказали своему командиру: «С мощью, которую черпает у леса этот непрекращающийся дождь, даже всей императорской армии не совладать!» Когда же вдруг на дорогу обрушились грохот и тьма и они увидели, что на них из-за леса несется бешеный мутный поток, было уже поздно: их сбила с ног, поволокла вниз какая-то дьявольская сила, и они погибли, захлебнувшись в грязи. Черный поток мчал их, вырывая с корнем деревья, заглушая своим ревом крики гибнущих людей и ржанье лошадей...

Черная вода, устремившаяся вниз после взрыва плотины, превратившей долину деревни-государства-микрокосма в запруду, не только смыла солдат сводной роты, но и нанесла городам и деревням в низовьях реки ущерб значительно больший, чем обычное наводнение. Огромные страдания выпали на долю маленьких детей. В городах и деревнях, затопленных черной водой, вспыхнули эпидемии. Врачи назвали болезнь «местным отравлением» – это был страшный недуг, с которым им еще никогда не приходилось сталкиваться. Бывали случаи, когда в больницу срочно доставляли детей, у которых несколько дней держалась высокая температура, все считали это осложнением после простуды, а они вдруг переставали мочиться, и даже промывание почек не давало никакого результата. Если кто и выживал, то долго не мог оправиться от болезни – казалось, организм всеми силами противился процессу выздоровления. Ко всему прочему в течение следующего года рождались уроды. После поражения в пятидесятидневной войне деревня-государство-микрокосм стала приходить в упадок, но в граничащих с ней городах и деревнях Великой Японской империи дела пошатнулись. Поскольку любые сообщения о войне, начавшейся с потопа, были строжайше запрещены, никто открыто о ней не говорил; некоторые даже утверждали, что и самого этого черного потопа вообще не было, но разве мог кто-либо забыть о черной зловонной воде, которая отравила землю, да и самих людей, в низовьях реки и повлекла за собой многолетние неурожаи и болезни? И если смотреть сейчас с расстояния, из наших дней, то все, что происходило тогда в долине, в городах и деревнях, складывается в картину общего упадка, вызванного этим потопом...

Вторую военную операцию армии – розыск погибших офицеров и солдат сводной роты, смытых черным потоком, было приказано осуществить быстро и в полной тайне. На розыск бросили офицеров и солдат первого батальона. Поиски останков, как я уже говорил, явились вторым этапом пятидесятидневной войны. Трупы кремировали по мере обнаружения. Отец-настоятель говорил, что эффективности поисков содействовала черная зловонная вода. Это не он сам придумал, по-видимому, такое мнение распространилось среди многих. В детстве я часто слышал слово «дутик». Когда у самой воды находили черный вздувшийся труп крысы, всегда говорили: смотри, дутик. Мы еще в детстве обратили внимание на то, что это слово в нашем крае употреблялось, если речь заходила о погибших в черном потоке офицерах и солдатах.

Слово «дутик» произошло, разумеется, от слова «раздуваться», «вспухать», которое можно встретить в свитке «Стихи о девяти состояниях». Оно обозначает ту стадию разложения, когда тело покойного вспухает и чернеет. Однако люди нашего края, употребляя слово «дутик», не имели в виду просто одну из стадий разложения трупа. Они использовали его специально для обозначения останков офицеров и солдат, погибших в черном потопе в самом начале пятидесятидневной войны. Объясняется это тем, что тела, найденные после наводнения, отличались от обычных утопленников – они были черными и вздутыми. Находить черные страшные трупы офицеров и солдат, если только они не были погребены в грязи, особого труда не составляло. Жители долины перешептывались, что, мол, черная вода окрасила тела офицеров и солдат в черный цвет и невероятно раздула их – они стали похожи на трупы лошадей, а те в свою очередь – на бегемотов. В результате широкомасштабной операции трупы были собраны и сожжены под открытым небом, однако в списках личного состава офицеры и солдаты сводной роты не значились погибшими. Все они якобы воевали на самых разных фронтах – в Китае, Юго-Восточной Азии, и, когда подходил срок, их повышали в чинах. Это продолжалось пять, десять лет, вплоть до окончания войны на Тихом океане. Долгие годы делами погибших офицеров и солдат сводной роты занимался один офицер штаба полка. Разрабатывая операцию за своим рабочим столом в уединенном кабинете, он нашел возможность сделать так, чтобы офицеры и солдаты сводной роты погибли вторично, но теперь уже официально, в Китае, в Юго-Восточной Азии, на Алеутских островах, на Окинаве, на транспортных судах, курсирующих в разных районах. Каждому из утонувших в черном потоке он избирал достойную смерть, составляя на них по всей форме извещения о гибели. Эту задачу навсегда закрепили за находчивым офицером.

Мне, человеку, не служившему в армии, трудно понять, какое место занимала его должность в армейской системе. Но я думаю, сестренка, что она связана с функциями оперативного отдела штаба. Это, можно сказать, штабная работа, сущность которой состоит в том, чтобы разрабатывать эффективные действия с дальним прицелом и следить за ходом их исполнения. Даже если эта кабинетная операция сводилась лишь к тому, чтобы погибших офицеров и солдат «похоронить» заново, осуществление ее представлялось делом совсем не простым. Например, пятерым было определено погибнуть в боях на острове Лейте. Следовательно, погибших офицеров и солдат, по-прежнему значащихся в списках личного состава, нужно было своевременно перевести в перебрасываемую туда четырнадцатую армию. При этом вся подготовительная работа пошла бы насмарку, если бы офицер не предвидел, что на острове Лейте армию Великой Японской империи ждут долгие бесперспективные бои, в которых она понесет огромные потери, и включение в число погибших солдат-стариков не покажется противоестественным. Таким образом, работа по планированию подобной операции была связана с риском, что в армии тебя осудят как пораженца.

Самым страшным кошмаром в жизни офицера, повседневные обязанности которого сводились к тому, чтобы мертвых солдат и офицеров бросать одного за другим в новые бои и убивать вторично, а после этого посылать извещения о гибели, была такая мысль: вдруг война закончится раньше, чем все погибшие офицеры и солдаты, которые находились в его ведении, будут снова убиты? Но благодаря стараниям этого служаки, обладавшего богатым воображением, офицеры и солдаты сводной роты, уничтоженной в самом начале пятидесятидневной войны, после долгих «скитаний» по фронтам все до единого попали в списки погибших. Так офицер более десяти лет не покладая рук работал с покойниками – переводил из одной армии в другую, сообщал семьям об их новом месте службы. Чтобы поддерживать переписку, он должен был читать письма родных, адресованные погибшим, которых они считали живыми, хорошо знать, что делается у каждого дома. В результате этот неженатый штабной офицер превратился в человека, имеющего сто семей. По природе своей человек порядочный, он старался писать от имени своих подопечных как можно реже, а когда оставить без ответа письмо, в котором сообщалось о смерти кого-нибудь из родных, было невозможно, посылал коротенькие, как телеграммы, открытки, а потом старался как можно скорее найти повод официально «похоронить» покойного солдата.

Можно себе вообразить дальнейшую судьбу офицера, когда он, многие годы прожив жизнью человека, которому мертвецы ближе живых, завершил свой безмерно печальный, бессмысленный труд и в конце концов вообще лишился службы в связи с капитуляцией. Судя по характеру работы, требовавшей строжайшей тайны, он, не исключено, был убежден, что, «похоронив» последнего солдата, вынужден будет послать извещение о смерти самому себе. Однако к тому времени, когда офицер выполнил возложенную на него задачу, Великая Японская империя рухнула, и система армейской иерархии вместе с ней. Он уцелел и скрылся. А что, если бы его деятельность и местопребывание стали известны и семьи офицеров и солдат сводной роты, заподозрив неладное, пришли бы к нему узнать правду о смерти своих родных? Ведь опасаться жандармерии уже не приходилось. Интересно, что бы он ответил им теперь, когда за его спиной не стоит бюрократическая машина армии Великой Японской империи, готовая прийти ему на помощь в любую минуту? Волна покатилась бы от одной семьи погибшего к другой, и ему не избежать бы настойчивых расспросов об офицерах и солдатах сводной роты, уничтоженной черным потопом.

Интересно, сестренка, где укрылся сейчас этот офицер? А я думаю вот что: если тебе вместе с Разрушителем, которого ты уже вырастила до размеров собаки, удастся спасти деревню-государство-микрокосм от упадка, то не надумает ли этот теперь уже совсем дряхлый офицер, отдавший полжизни тому, чтобы однажды погибших офицеров и солдат похоронить вторично, искать спасения в нашем крае? Ведь именно наш край – то место, где нет никого, кто бы мог его призвать к ответу. Ни одного родственника офицеров и солдат погибшей роты. И если этот одряхлевший отставной офицер появится там, он попросит, чтобы ему сдали один из опустевших домов и позволили навсегда поселиться в возрожденной деревне-государстве-микрокосме.

Первым из деревни-государства-микрокосма, кто погиб в пятидесятидневной войне, был старик по прозвищу Человек, не слезающий с дерева. Говорят, главной причиной бед человечества явилось то, что обезьяна слезла с дерева. А этот старик перелезал с дерева на дерево, сидел на ветвях, спал в оборудованном им дупле. Человек, не слезающий с дерева, жил на подачки жителей долины и горного поселка – как известно, обычно милостыню подают, глядя на просящего сверху вниз, и только Человеку, не слезающему с дерева, ее чуть ли не преподносили, обратив взор вверх. Он постоянно жил на деревьях, упорно не желая слезать на землю, а когда ему все же приходилось спускаться, избегал ходить по земле ногами, как это делают все, и легко передвигался на руках. Что же касается его нелепой, жалкой смерти, то непосредственной ее причиной как раз и была необычность его поведения – жизнь на деревьях и передвижение по земле вниз головой.

Рассказ о Человеке, не слезающем с дерева, дошел до нас как легенда. Нечто вроде детской сказки, никак не связанной с пятидесятидневной войной. Жил на свете старик по прозвищу Человек, не слезающий с дерева, который поселился не в долине, не в горном поселке, а на деревьях в ближнем лесу. Чужаки, спутав старика с обезьяной, подстрелили его, он упал вниз и легко побежал на руках; за ним погнались, приняв за какого-то неведомого зверя, догнали и забили насмерть. На него обрушился град ударов, но он, превозмогая боль, из последних сил старался удержаться на руках, и ноги его коснулись земли тогда, когда жизнь отлетела от него. Пересказывая эту легенду, дети не имели ни малейшего представления о том, что это за чужаки подстрелили Человека, не слезающего с дерева, а когда тот свалился и побежал, догнали его и убили. Ведь сам факт пятидесятидневной войны самым тщательным образом скрывался.

В детстве и юности у меня действительно были странные представления о Человеке, не слезающем с дерева. Как же это так – подстрелить, а потом забить до смерти безобидного старика, который много лет жил на деревьях, а до людского жилья за подаянием добирался на руках. Наверное, чужаки пришли в лес, чтобы стрелять белок-летяг, и виной всему обычное недоразумение. Да и могло ли в самом деле случиться такое, чтобы стали догонять и избивать до смерти бегущего на руках человека? Если же действительно какие-то пришельцы преступили закон, то жители нашего края из одной лишь привязанности к деревенскому дурачку, жившему на деревьях и кормившемуся подаяниями, – а они ее, несомненно, к нему питали – должны были бы сурово покарать этих чужаков.

Именно поэтому определение отцом-настоятелем роли, которую сыграла гибель Человека, не слезающего с дерева, в истории пятидесятидневной войны, показалось мне весьма убедительным. После черного потопа по дороге, покрытой такой вонючей грязью, что ее и дорогой не назовешь, преодолевая неимоверные трудности, поднялась новая рота армии Великой Японской империи. Если поход и гибель сводной роты считать первым этапом операции, а поиски в бассейне реки почерневших, вздувшихся трупов – вторым, то этот марш можно назвать третьим этапом. К тому времени армия Великой Японской империи уже понесла большие потери, и участвовавшие в новой операции офицеры и солдаты были порядком измотаны, тогда как деревня-государство-микрокосм сумела полностью сохранить свои боевые силы. Следуя приказу Разрушителя, люди в течение полутора месяцев, предшествовавших войне, не покладая рук возводили плотину, и эта коллективная подготовка к решительным военным действиям способствовала подъему боевого духа. Для начала жители нашего края взорвали земляную плотину и, как в праздник фейерверку, радовались взметнувшемуся вверх мощному фонтану воды. Они ведь не видели почерневшие и вздувшиеся трупы, а то, что произошло, считали блестящим началом войны и верили в столь же блестящую победу

В отличие от них офицеры и солдаты армии Великой Японской империи, осуществлявшие теперь третий этап операции, шли, охваченные ужасом: к едва сдерживаемому гневу и усталости примешивались воспоминания о вздувшихся трупах и страх перед новым потопом. К тому же им был неведом истинный смысл совершаемой операции. Да и вряд ли сам командир роты смог бы растолковать его своим офицерам и солдатам. Поход не имел целью атаковать вражескую армию далеко за пределами страны. Это была операция, предпринятая ради того, чтобы заставить одуматься прибегшую к уловке с двойным ведением книги посемейных записей общину, которая находилась в границах Великой Японской империи, однако подчинялась ей лишь наполовину. Но разве трудно вместо этого признать от имени его величества императора – верховного главнокомандующего, что эта необычная община действительно находится в ее границах? На этот раз рота была брошена не на восстановление общественного спокойствия: не на усмирение крестьянских беспорядков или подавление забастовки шахтеров. Задачей этой военной акции было лишь занятие затерявшейся в горах долины. В начале операции, казалось бы простой, не сложнее обычных учений, погибла сводная рота. Посланная вслед вторая рота была даже лишена возможности использовать в качестве тягловой силы лошадей и, борясь с непролазной грязью, с трудом продвигалась по уничтоженной потопом дороге.

И тут обессилевшие, да к тому же еще охваченные гневом и страхом солдаты, шагавшие днем и ночью, неожиданно наткнулись на Человека, не слезающего с дерева. Голый, лишь бедра повязаны какой-то рванью, всклокоченные волосы, мускулистые руки и ноги... Увидев его, такого, на ветвях, солдаты решили, что это обезьяна, – в этом не было ничего удивительного. Вот они и подстрелили Человека, не слезающего с дерева. Легко представить себе, как, распаленные злобой, они погнались за этим странным существом, которое, получив ранение, свалилось с дерева, но попыталось, встав на руки, бежать, и забили его до смерти. В усталых головах солдат, испытавших к тому же еще и страх, никак не укладывалось, что перед ними самый обыкновенный человек. Они и не подумали, что в лесах Сикоку не бывает таких огромных диких животных. Но когда забитый ими до смерти зверь рухнул в грязь, они обнаружили, что это пожилой мужчина, худой, но зато с развитой мускулатурой, необходимой для обезьяньей жизни на деревьях. Солдаты не могли простить себе содеянное.

Жители долины были потрясены зверским убийством Человека, не слезающего с дерева. До того как вспыхнула пятидесятидневная война, старик не был членом деревенской общины. Давным-давно приспособив себе под жилье дупло на толстенной ветви дзельквы в девственном лесу за Дорогой мертвецов, он покидал «сферу своего жизненного пространства» только для того, чтобы добыть себе еду. Когда у него возникала в этом нужда, он становился на руки, пересекал дорогу, подходил к садам, росшим вокруг деревенских домов, и оказывался среди людей. Тем не менее, с тех пор как этот старик, из-за мизантропии покинувший деревню, поселился на деревьях, он не перебросился с ними ни единым словом. Дети издевались над ним, бывало, даже бросали в него камни.

Однако, когда этого человека, жившего за пределами долины, подстрелили и забили до смерти солдаты армии Великой Японской империи, вся община – деревня-государство-микрокосм – почувствовала себя оскорбленной. До этого момента пятидесятидневная война по своей сути была войной между командованием армии Великой Японской империи и руководителями деревни-государства-микрокосма. Повинуясь приказу Разрушителя, данному старикам во сне, люди просто перешли на военное положение и вели себя соответственно обстоятельствам, не более. Но когда был зверски убит Человек, не слезающий с дерева, пятидесятидневная война стала войной для жителей долины и горного поселка, горевших праведным гневом.

Действительно, почему Человек, не слезающий с дерева, – деревенский дурачок – попался на глаза солдатам армии Великой Японской империи, направлявшимся в долину? Дело в том, что к тому времени он вернулся в деревенскую общину и принял участие в пятидесятидневной войне. Его даже посылали в разведку. Операция по сооружению запруды в самом начале пятидесятидневной войны поменяла местами центр и периферию того района, где обитали жители долины, и Человек, не слезающий с дерева, который до этого жил вдалеке от деревенской общины, оказался в центре событий.

По мере осуществления плана строительства земляной плотины и превращения долины в заполненную черной водой запруду люди стали покидать ее и перебираться в горный поселок. Необходимо обратить внимание на то, что при переселении обветшавший амбар для хранения воска был разобран и перевезен на школьный двор в горном поселке. Эта огромная работа в напряженные предвоенные дни, шедшая параллельно со строительством плотины, означала стремление людей не допустить затопления жилища, в котором обитал Разрушитель. После пятидесятидневной войны амбар, где мы в детстве с вожделением подглядывали за тобой, сестренка, был возвращен на прежнее место. Когда вслед за первой, погибшей, новая рота начала подниматься вверх по реке для восстановления общественного спокойствия, люди, перейдя Дорогу мертвецов, скрылись в девственном лесу. Другими словами, жители деревни-государства-микрокосма переместились туда, где жил Человек, не слезающий с дерева, до сих пор находившийся вне пределов деревенской общины.

К жизни в девственном лесу он был приспособлен лучше всех. И потому не удивительно, что оперативный совет старейшин почтительно пригласил его на свое заседание. Восстановив свой общественный статус, Человек, не слезающий с дерева, принял участие в пятидесятидневной войне. Его специфические навыки позволили ему возглавить отряд разведчиков: прячась в лесу, они стали спускаться вниз по реке. И вот тогда-то его заметили и подстрелили люди в военной форме. Упав на землю, Человек, не слезающий с дерева, пытался убежать на руках, но вооруженные солдаты догнали его и забили до смерти. После осмотра трупа солдаты Великой Японской империи совершили нечто вроде обряда погребения, а оставшиеся незамеченными разведчики, запомнив место, вернулись назад, и деревня-государство-микрокосм направила туда взвод, чтобы выкопать тело. Решено было освободить Человека, не слезающего с дерева, от ненавистной ему земли. Тело его обмыли и кремировали, а прах поместили в дупло огромной дзельквы, в котором он жил, обосновавшись в лесу после того, как затосковал. Чтобы почтить память первого, кто погиб героической смертью в пятидесятидневной войне, в дупле этом был установлен жертвенный алтарь, перенесенный в амбар для хранения воска с тех пор, как Разрушитель снова объявился в снах стариков.

Глубоко потрясенная гибелью первой сводной роты, вторая экспедиционная рота, даже в полку отличавшаяся образцовой сплоченностью и преданностью офицеров и солдат своему командиру, вконец измотанная морально и физически, увязая в непролазной грязи, что осталась после потопа, уничтожившего их боевых товарищей, и не встретив никакого сопротивления, если не считать инцидента, в результате которого был убит посланный в разведку Человек, не слезающий с дерева, без боя вошла в нашу долину. Солдаты были покрыты толстым слоем черной грязи – после того как сошла вода, долина представляла собой болото, под ногой человека извергавшее черные фонтанчики. В этой грязи – стоило сойти с дороги, как люди проваливались по колено, – роились мириады мух. Точно из засады вылетали они навстречу марширующей роте из залепленных грязью домов. Стоило взмахнуть рукой, как они сбивались в черную тучу и начинали с громким гудением кружить. Но постепенно туча рассеивалась и исчезала. В долине роту встретили только эти мухи – как призраки погибших; офицеры и солдаты не увидели ни одной живой души. Даже ни одной собаки.

В полдень, когда рота в поисках партизан прочесала долину и взводы наконец промаршировали, не встретив сопротивления, к горному поселку, во двор начальной школы, где разместился оперативный штаб, и доложили о завершении операции, запыленные и грязные офицеры и солдаты, страдавшие от невыносимой жары и влажности, выглядели вконец измотанными. Казалось, они до сих пор никак не могут взять в толк, что это и есть настоящая война и незачем изводить себя мыслью, что им приходится участвовать в какой-то жалкой военной игре, которая даже на учения не тянет. Преодолевая немыслимые трудности, они пришли сюда по утопающей в грязи дороге. В постоянном напряжении от страха, что на них тоже может обрушиться потоп, они шли, изнемогая от жары и влажности, а теперь расположились лагерем в долине, сплошь покрытой слоем липкой грязи. По пути сюда они своими глазами увидели следы потопа, уничтожившего первую сводную роту, оценили огромный ущерб, нанесенный городам и деревням в низовьях реки. Но что за слухи поползли по роте, будто потоп был устроен окопавшейся здесь армией мятежников? Может быть, сначала и жители долины были уничтожены этим наводнением – вот и не видно ни живой души? Тогда, значит, солдаты, снова страдая от невероятной жары и влажности, по грязи, которая, кажется, никогда не высохнет, совершат обратный марш и ни с чем вернутся назад. А вдруг первая рота была послана сюда, чтобы откопать эту утонувшую в грязи деревню и сделать пригодной для житья? Не говоря о солдатах, даже офицеры, усталые и негодующие, уселись прямо на земле, не обращая внимания на вонь и грязь. В начале операции, поднимаясь вдоль реки в глубь леса, они не представляли, что их ждет впереди, но теперь чувствовали – в конечном пункте похода их подстерегало нечто крайне для них нежелательное.

Лишь один командир роты, капитан, пользовавшийся большим уважением среди офицеров и солдат – в предании о пятидесятидневной войне его называют Безымянным капитаном, – напряженно обдумывал новую операцию, которую предстояло провести. Попытка солдат выгрести грязь из учительской в начальной школе, где временно разместился штаб роты, не удалась – отмыть ее как следует они не сумели, потому что вода в реке все еще была черная. Капитан предчувствовал, что в военной операции, которую младшие офицеры и солдаты считали несерьезной, встретятся еще огромные трудности, что самое страшное впереди.

Сам капитан, до того как его рота без боя вошла в долину, еще думал: не был ли потоп, уничтоживший первую роту, обычным стихийным бедствием? Такое огромное наводнение вряд ли могло быть делом рук человеческих, предполагал он. Однако теперь, увидев, что происходит в оккупированной долине, этот офицер, отличавшийся незаурядным военным талантом, должен был признать, что его предположения, идущие вразрез с догадками подчиненных, совершенно не оправдались. Обследуя долину, он выяснил ее геоморфологические особенности, понял принцип возведения плотины и восстановил картину наводнения. Больше всего потрясло капитана, пытавшегося осмыслить увиденное, то, что в долине, превращенной в запруду, где набралось воды на целый потоп, он не увидел не только ни одного утопленника из местных – это еще куда ни шло! – но даже ни одной утопшей коровы или собаки. Нынешний противник капитана укрылся в засаде, поджидая, когда на горной дороге появится сводная рота под командованием его боевого товарища, и обрушил на него потоки воды и грязи из превращенной в запруду долины. Взорвав плотину, он скрылся, захватив с собой не только всю скотину, но даже собак. Итак, противником, с которым капитану предстояло сражаться, командовали люди достаточно опытные – то, что они осуществили, свидетельствовало об этом со всей определенностью. Жители деревни, покинувшие долину, судя по донесениям армейской разведки, нигде поблизости не обнаружены. Однако на пути следования роте попался человек, который, подобно обезьяне, перебирался с дерева на дерево, а когда его ранили, пытался убежать. Подчиненные считали, что это какой-то безумец, сбежавший в лес. Ну а что, если он с дерева наблюдал за продвижением роты? Главные силы, пославшие его в разведку, то есть отряды, сформированные из местных жителей, покинувших свои дома и скрывшихся в горах, готовятся к решающему сражению. Они прячутся, естественно, в лесной чаще, окружающей долину. И если рота капитана попытается их атаковать, легко ли ей будет противостоять действиям партизан, прекрасно знакомых с рельефом местности и занявших выгодные позиции, с которых удобно наблюдать за всеми передвижениями в долине?

Нынешняя кампания неизбежно затянется, должен был твердо сказать себе капитан. К тому же в этой войне нужно во что бы то ни стало ограничить боевые операции узкой полосой леса, окружающего долину, и всячески избегать того, чтобы информация о войне попадала к кому-либо еще, кроме высшего командования армии. А когда она окончится, необходимо внушить и своим подчиненным, и жителям долины, нашему бывшему противнику, что никакой войны вообще не было, что все это пропаганда подстрекателей из Китая и стран Южных морей, призванная развалить наш тыл. Но где это видано, чтобы вся ответственность за исход войны, сопряженной со столь огромными трудностями, была возложена на одного человека?

Предаваясь этим мрачным мыслям, капитан тем не менее не позволил себе усомниться в полученном приказе или отказаться от его выполнения. Больше всего его боевой дух воспламеняло честолюбивое стремление одержать победу в схватке с командующим вражеской армии, который так умело руководит действиями необученных жителей долины – стариков и молодых, мужчин и женщин. А этим командующим вражеской армии был не кто иной, как Разрушитель, который появлялся лишь в снах – сначала только стариков, а потом и всех остальных жителей долины.

Действительно, капитан не имел иных честолюбивых замыслов, кроме как достойно сразиться с тем, кто руководил боевыми действиями противника, – даже если им и был Разрушитель, появлявшийся и отдававший приказания в снах. Дело в том, что уже с самого начала капитан оставил надежду выжить в этой кампании, которая грозила перерасти в затяжную войну, то есть после того, как он в длительном сражении очистит Великую Японскую империю от врагов внутренних. Имена погибших солдат и офицеров сводной роты, разгромленной из-за непредусмотрительности командования, были скрыты, но в дальнейшем эти анонимные жертвы, формально переброшенные на фронты Китая и Юго-Восточной Азии, обретут наконец право на смерть. Чтобы избежать распространения слухов о войне, происходящей внутри страны, офицеры и солдаты командуемой им роты тоже будут сразу же отправлены в Китай, где их начнут перебрасывать с одного участка фронта на другой. Но было бы неверно ставить капитана, который вынужден взять на себя всю ответственность не только за нынешнюю операцию, но и за первую, поскольку командир сводной роты погиб, в один ряд с остальными офицерами и солдатами, обреченными на молчание. Окончание войны – вот время его смерти, и погибнуть раньше, чем она будет завершена, ему не позволено. Ведь содержание приказа, полученного от командования, известно ему одному.

Таким образом, командир роты, с одной стороны, руководил операцией, с другой – разрабатывал способ исчезнуть к концу войны из всех списков личного состава, словно он вообще не служил в армии Великой Японской империи. И действительно, когда военная операция была закончена, он таинственным образом исчез, как если бы это его подчиненные потерпели поражение. А бывшие его офицеры и солдаты – примерно в то же время, когда офицеров и солдат уничтоженной первой сводной роты на бумаге перебросили на фронты Китая и стран Южных морей, – были высланы из Японии. Им было строжайше запрещено даже вспоминать о пятидесятидневной войне или называть имя своего бывшего командира, к которому они относились с таким большим уважением. Именно по этой причине безжалостно муштровавший меня отец-настоятель, рассказывая легенды о пятидесятидневной войне, вынужден был называть этого командира Безымянным капитаном.

В ходе пятидесятидневной войны Безымянный капитан отдавал все свои силы руководству операцией, направленной против Разрушителя, бросившего ему вызов теми снами, что увидели жители долины и горного поселка. Одержав в конце концов победу, он вынудил сдаться уцелевших, которые укрылись в девственном лесу. После этого он выстроил у Дороги мертвецов старых и молодых, мужчин и женщин и устроил судилище, используя книгу посемейных записей, которую принесли ему старики нашего края. Это было судилище, безжалостно вскрывшее уловку с двойным ведением книги посемейных записей. Последовательно придерживаясь принципа: одна запись – один человек, Безымянный капитан неукоснительно выполнил тайный приказ направившей его сюда страны. Он круто обошелся с теми, кто значился в книге посемейных записей под одним именем. Независимо от того, кто это был – старый или молодой, мужчина или женщина, принцип был общий: каждого второго из жителей деревни казнили. Таков был результат этого кровавого судилища. Но будь капитан хоть чуточку гуманнее, он бы без труда додумался, что, заведя просто-напросто новую книгу посемейных записей, удалось бы достичь того же, что было достигнуто путем убийств. Существует точка зрения, что Безымянный капитан, не колеблясь, устроил жестокую расправу и совершил казнь в отместку за то, что, несмотря на все угрозы, потерпевшие поражение не захотели выдать человека, командовавшего ими в пятидесятидневной войне. Безымянного капитана, которого все больше утомляла и изматывала война, даже средь бела дня стали посещать видения: ему казалось, что он беседовал с самим командующим армии долины. Есть люди, которые усматривают в этом симптомы тяжелой душевной болезни и считают, что подтверждением ее была и устроенная им жестокая расправа, завершившая пятидесятидневную войну, и полное уничтожение горловины – самой узкой части долины, и последовавшая вскоре его смерть...

3

Книга посемейных записей, послужившая основанием для жестокой расправы, устроенной Безымянным капитаном, как я уже говорил, вместе с домашним скарбом была унесена стариками, когда все жители долины и горного поселка укрылись в девственном лесу за Дорогой мертвецов. Если старики собирались и после поражения в пятидесятидневной войне скрывать от властей уловку с двойным ведением книги посемейных записей, то не было необходимости уничтожать ее – достаточно было оставить книгу в затопленной деревенской управе, когда долина была превращена в запруду. Может быть, это и ввело в заблуждение Безымянного капитана, неукоснительно выполнявшего свой долг в пятидесятидневной войне. Собрав оставшихся в живых людей нашего края, он стал зачитывать одно за другим имена из посемейных записей и обнаружил, что благодаря уловке два человека значились в ней как один. Одному из них он разрешал пересечь Дорогу мертвецов и спуститься в долину. Судилище длилось долго, но вот наконец он захлопнул книгу, широко расставил локти и, опершись обеими руками на рукоять меча, стоявшего между ног, вперился взглядом, будто перед ним бестелесные призраки, в стариков и молодых, мужчин и женщин, молча сгрудившихся на противоположной стороне Дороги мертвецов.

– Этих людей не существует, – объявил он.

Когда началась пятидесятидневная война, старики не только унесли с собой в лес и сохранили, несмотря на трудности, которые им пришлось пережить в ходе боев, книгу посемейных записей, но, и потерпев поражение, постарались как можно скорее вручить ее армии Великой Японской империи. Почему же они с такой беспечной легкостью отдали в руки властей книгу, вскрывавшую суть двойной организации нашей деревни-государства-микрокосма? Неужели им не хватило воображения, чтобы предусмотреть последствия? Пусть офицеры и солдаты, находившиеся в подчинении у Безымянного капитана, не были поставлены об этом в известность, но старики-то знали, что цель наступающей армии Великой Японской империи – положить конец уловке с двойным ведением книги посемейных записей и подчинить центральной власти половину скрытых жителей долины. Почему же они пошли на это? Ведь должны были они предполагать, что в случае поражения придет расплата?

Неужели старики, стоявшие во главе деревни-государства-микрокосма, не могли избрать другой путь: оставить книгу посемейных записей в затопленной долине, не вступая в войну, пересечь всей общиной Дорогу мертвецов, пройти сквозь девственный лес и затеряться в каком-нибудь большом городе, сославшись на то, что книга посемейных записей давным-давно утеряна? Разве не могли они на худой конец объявить об окончательной ликвидации деревни-государства-микрокосма, просуществовавшей многие годы со дня ее основания созидателями под предводительством Разрушителя?

Однако старики нашего края избрали прямо противоположный путь. Если взглянуть на происшедшее с их позиций, то можно считать, сестренка, что они действовали по указанию Разрушителя, явившегося им во сне. Жители долины и горного поселка вели пятидесятидневную войну как раз во имя того, чтобы, объявив Великой Японской империи об уловке с двойным ведением книги посемейных записей, доказать тем самым ее армии, что деревня-государство-микрокосм существует на самом деле. Доказать, что деревня-государство-микрокосм существует как антигосударственное образование, которое, хотя и находится в границах Великой Японской империи, не может быть стерто с лица земли иначе как путем уничтожения половины жителей, не признающих над собой ее власти. Чтобы продемонстрировать это, люди, выполняя полученные во сне указания Разрушителя, вступили в единоборство с Великой Японской империей. И капитулировали не потому, что силы их иссякли, а чтобы дать возможность укрывшимся в девственном лесу выразить протест в адрес обезумевшего Безымянного капитана, действия которого были равносильны военному преступлению. Передача книги посемейных записей явилась полной достоинства демонстрацией того, что деревня-государство-микрокосм существовала. Так они рассматривали акт капитуляции.

Судилище было учинено Безымянным капитаном потому, что он попался на эту удочку, но его дальнейшие действия показали, что он был верен себе в неуклонном следовании избранным принципам. Как человек, которому доверено проведение второй экспедиции, организованной командованием полка, он понимал, что нет другого способа исполнить свой воинский долг перед верховным главнокомандующим – его величеством императором (чего и ждал от него полк), – как сразиться насмерть с командиром противника, сильным врагом, заставить его капитулировать и тем самым отомстить за поражение в начале войны, а потом, выполнив свою миссию, исчезнуть, оставшись в памяти людей Безымянным капитаном. Пятидесятидневная война была войной двух командиров, в которой отчетливо проявлялась символическая экзистенция Разрушителя, существовавшего лишь в сновидениях, и Безымянного капитана, который вел ее, преследуя одну-единственную цель – самоуничтожение. В пятидесятидневной войне, сестренка, участвовали самые обыкновенные люди: одних вел командир, являвшийся лишь в снах, других – командир, обреченный на небытие, но я думаю, что именно эти двое сыграли значительно более важную роль, чем все непосредственные участники войны, вместе взятые.

Как человек, описывающий мифы и предания деревни-государства-микрокосма, я считаю естественной такую концепцию войны, при которой и в облике Разрушителя, являвшегося лишь в снах, и в облике Безымянного капитана, обреченного на небытие, в течение пятидесяти дней военных действий явно прослеживались сходные черты. Это было, так сказать, сходство антиподов – они дополняли друг друга, как лицо и изнанка. Например, Разрушитель руководил военными операциями, являясь людям в снах. Безымянный капитан тоже только в снах узнавал о дальнейшем ходе событий. Правда, этот замкнутый бесстрашный человек никогда никому не рассказывал о том, что, как только он засыпал, ему тут же начинали сниться сны, поэтому можно лишь догадываться, что это были за сны. Более того, даже бодрствуя, средь бела дня, Безымянный капитан вел себя так, будто его наяву посещали видения, чем приводил в ужас своих подчиненных. И лишь когда пятидесятидневная война вступила в свою последнюю фазу, военный врач однажды сказал:

– Едва мы вступили в долину, командира роты, как ни трудно в это поверить, средь бела дня стали посещать видения.

В первый день оккупации офицеры и солдаты, без боя занявшие долину, еще хранившую следы длительного затопления, ждали результатов военного совета, который заседал в учительской начальной школы, слоняясь по спортивной площадке, где с утра стояла невыносимая жара и духота. Всю долину покрывала черная зловонная грязь, и, несмотря на яркое солнце, не было никаких признаков, что земля подсыхает: вокруг – ни одного местечка, где можно было бы присесть. Унтер-офицеры и солдаты, утомленные ожиданием, переполненные злостью и негодованием, стояли понурившись, и лишь одно примиряло их с происходящим: осталась позади угроза нового потопа и отступил страх быть обстрелянными из темных, густых зарослей леса – все, что держало их в постоянном напряжении, пока они поднимались вверх по реке. Им было невдомек, что операция все еще продолжается и конца ей не видно. Унтер-офицеры и солдаты, с ног до головы покрытые грязью, все еще ощущали тяжелый запах вздувшихся трупов боевых товарищей, которых они пять дней назад разыскивали и перетаскивали на себе; из памяти их не выветрилась трагическая гибель первой сводной роты, но они все равно не сомневались, что вот-вот из штаба выйдут офицеры и объявят: мы проводили крупные маневры, во второй половине дня возвращаемся в распоряжение полка. И тем не менее особой радости от предполагаемого возвращения по той же вонючей грязи они не испытывали.

Однако в двенадцать часов из штаба появились мрачные, озадаченные офицеры и огласили приказ: в течение десяти дней оставаться в долине с целью поддержания общественного спокойствия, для чего реквизировать жилье и подготовить его к размещению роты. Причем расселяться предписывалось не в горном поселке, не пострадавшем от наводнения, – реквизировать дома надлежало только в долине. Это был своего рода способ вернуть в жилое состояние дома, особенно пострадавшие от воды и грязи. Младшие офицеры и солдаты роты, заняв сохранившиеся дома – а их в общем-то оставалось немного, – фактически все жилье, которое поддавалось ремонту, привели в порядок. И что касается настороженно двойственного отношения к военным, которое проявляли жители нашей долины в годы войны на Тихом океане, то в основе его, как мне кажется, лежала наряду с неприязнью и немалая доля сарказма по поводу того, что боевые товарищи убитых офицеров и солдат во время пятидесятидневной войны ремонтировали перепачканные грязью дома после наводнения, устроенного для разгрома армии, к которой принадлежали эти офицеры и солдаты.

Грязь еще не успела засохнуть, и убрать ее особого труда не составило. Но отмыть дома дочиста оказалось делом нелегким, так же как и при подготовке помещения для штаба роты. У каждого дома стояли колодцы, однако ни одним невозможно было пользоваться – все они словно иссякли. И не просто иссякли – положение оказалось намного хуже: колодцы были забиты черной вонючей грязью. По дну долины протекала река. Еще одна небольшая речушка начиналась в лесу. Но и в той, и в другой вода была черная от грязи – брать из них воду было все равно что черпать ее из сточной канавы. И все же солдатам удалось водой из реки частично отмыть дома снаружи и изнутри, хотя на стенах и полах осталось множество въевшихся вонючих пятен.

Уже на этом этапе штаб роты пришел к выводу, что обеспечение питьевой водой будет делом нелегким. Послали специальный отряд, который должен был спуститься по дороге вдоль реки, чтобы доставить воду из какой-либо деревни, избежавшей затопления. Офицерам и солдатам строжайше приказали пить только из своих фляг, но приказ был излишним – вся вода, обнаруженная в тот день в долине, была черной и вонючей. Безымянный капитан, уверенный, что война будет затяжной, кроме этого специального отряда, сформировал еще два для поиска источника питьевой воды и приказал прочесать склоны гор, окружающих долину, до кромки девственного леса с целью выяснения – загрязнены ли берущие там начало ручьи? Кроме того, он приказал выяснить причину загрязнения и установить, станет ли через какое-то время вода снова чистой и пригодной для питья. Перед отправкой отрядов Безымянный капитан вызвал к себе их командиров для напутствия:

– Начинается тотальная война. Появление во всей долине грязной и вонючей воды, как и недавний потоп, не может быть делом рук человека – слишком велики масштабы; в этом противоестественном явлении, как и в затоплении долины, возможно, повинны какие-то сверхъестественные могущественные силы. Будьте осторожны.

Солдаты этих отрядов, освобожденные от грязной работы, покинули деревню в приподнятом настроении, так не соответствовавшем опасности, о которой говорил командир роты. Миновав место чуть ниже горловины, где почти сходились гранитные утесы, они вышли туда, где сливались две реки, и вдоль леса, отбрасывавшего прохладную тень, двинулись каждый по своему склону. Подниматься вверх по реке было нелегко, но, когда оба отряда, преодолев все трудности, вернулись вечером в долину, выяснилось, что один из них обнаружил в девственном лесу кристально чистую воду. Это оказался небольшой ручеек, вытекавший из родника. Но чуть ниже по течению вода в нем почему-то становилась мутной и черной. Значит, если подвести к роднику трубы из бамбука, которого в долине сколько угодно, удастся обеспечить роту чистой питьевой водой. Этот родник, сестренка, находится там, где река, протекавшая по девственному лесу, а потом вдруг нырнувшая под землю, снова появляется на поверхности; считалось, что Разрушитель, живя в лесу, пил именно из него. Мы тоже часто утоляли жажду из этого родника, зачерпывая воду ладонями...

Пятеро солдат, не теряя времени, с бидонами в руках отправились вверх по темнеющей в сумерках горной тропе, чтобы принести в долину воду. Может быть, радость оттого, что найден чистый источник, заставила Безымянного капитана позабыть об осторожности и он не учел, сколь опасны любые действия после наступления темноты? Или жажда свежей, чистой воды притупила его бдительность и он не позаботился о безопасности подчиненных? Через два часа солдаты вернулись в долину – каждый с двумя бидонами в руках, но зато без оружия. К тому же их осталось только четверо. Они рассказали, что попали в засаду: их окружил вооруженный отряд, человек пятьдесят; командира группы повесили у самого родника, а остальных обезоружили. Унтер-офицера вздернули на огромном старом, точно израненном вязе с ободранной корой. Это убийство явилось как бы вызовом в адрес противника. Безымянный капитан сразу же догадался, что убийство – акт возмездия за того странного человека, похожего на обезьяну, которого подстрелили на дереве, когда рота направлялась в долину. Теперь уже не для одного Безымянного капитана, но и для всех остальных офицеров и солдат война стала реальностью.

Сестренка, когда муштровавший меня отец-настоятель рассказал о первом столкновении в нашей долине во время пятидесятидневной войны, я не испытывал никакого сочувствия к повешенному на огромном вязе унтер-офицеру. Ведь он, подумал я, один из тех, кто подстрелил Человека, не слезающего с дерева. Правда, поднимаясь с приятелями к Дороге мертвецов, чтобы попить холодной родниковой воды, я всякий раз испытывал страх, от которого перехватывало горло и теснило грудь, стоило мне взглянуть на израненный ствол вяза. Казненный, говорят, был повешен так низко, что его голые ноги, с которых стащили ботинки, почти касались земли, но я почему-то смотрел только на самые высокие ветви, по которым сновали облезлые белки. Мне даже казалось, что призрак Человека, не слезающего с дерева, растворенный в зелени пронизанной солнцем листвы, внимательно наблюдает за нами...

Когда я думал об этом столкновении, меня тревожило другое: судьба четырех солдат, которым оставили жизнь, но зато отняли у них оружие, гранаты и патроны, и которым пришлось вернуться в роту лишь с наполненными водой бидонами из-под керосина. Получив в школе милитаристское воспитание, шедшее вразрез со спартанским духом, в котором воспитывал меня отец-настоятель, я знал, что командир имел полное право расстрелять этих четырех бедняг, у которых отняли боевое оружие, и эта мысль была для меня мучительна.

В легенде, которую мне рассказывал отец-настоятель, ничего не говорится о судьбе этих солдат. Но из нее явствует, что бойцы патрульного отряда нашего края, выбрав из пятерых старшего по званию, совершили акт возмездия за зверское убийство Человека, не слезающего с дерева, после чего самым суровым образом предостерегли оставшихся четырех:

– Единственный родник «живой воды», из которого можно брать питьевую воду, принадлежит нашей долине, и при желании нам ничего не стоило отравить его. Нам хорошо известны травы для приготовления яда. Но мы не сделали этого и оставили источник нетронутым только потому, что, при всей нашей ненависти к армии Великой Японской империи, такой поступок был бы непростителен по отношению к простым солдатам. Однако, если в этой войне ваши войска преступят границы общечеловеческой морали, мы будем беспощадны.

Отпущенные после этого предостережения четверо солдат набрали из родника вожделенной воды и, стараясь не пролить ни капли, стали осторожно спускаться вниз по темной горной тропинке. Посреди дороги они остановились и, выбрав ровное место, где можно было составить бидоны, разделились по двое и начали палками дубасить друг друга. После этого продолжили путь. Они прибегли к таким странным действиям, чтобы иметь основания доложить: на них напал вооруженный отряд местных жителей, которому не удалось захватить их без боя – все четверо сражались, не щадя жизни; но в конце концов унтер-офицер был убит, а их обезоружили. Солдаты постарались приукрасить случившееся невероятными подробностями. Мол, настигшие их мятежники, а их было больше пятидесяти человек, имели на вооружении какое-то неведомое сверхсовременное оружие, которое они производят, наверное, на заводе, упрятанном в глубине леса. Что касается сведений о заводе, то, разумеется, ими снабдил их командир патрульного отряда и сделал он это намеренно, считая передачу такой информации важной психологической операцией. Все вышло точно по его плану: Безымянный капитан и пятеро офицеров его штаба были буквально потрясены. Командование роты вместо того, чтобы наказать обесчещенных солдат, бросило все силы на немедленное укрепление позиций и пересмотр всей системы обороны.

Значит, в глубине леса находится военный завод, и на нем производится невиданное сверхсовременное оружие. Ты, сестренка, тоже прекрасно знаешь, что это не была простая выдумка. Разрушитель отдал в снах множество приказаний, одно из которых и в самом деле послужило поводом для создания завода. Он, конечно, не отличался масштабами и к тому же был, так сказать, перерабатывающим – на нем разбирали готовые механизмы и из деталей собирали новые, совсем не похожие на первоначальные, то есть создавали новое оружие. В общем, это был весьма оригинальный завод. И выражение «неведомое сверхсовременное оружие», употребленное четырьмя обесчещенными воинами Великой Японской империи, самым точным образом передает его внешний вид – тут солдаты были совершенно правы. Поскольку это были либо реконструированные на лесном заводе механизмы, не являвшиеся первоначально оружием, либо игрушечные пистолеты и автоматы, они действительно могли показаться новейшими образцами, которых не знала военная промышленность ни одной страны мира. Механизмы и игрушки, которые шли на детали для производства оружия, ввиду все возрастающего недоверия международной общественности к Великой Японской империи, переживавшей волну милитаристского угара, ввозились не по государственным каналам, а частным образом: за исключением игрушечного оружия немецкого производства, это был в основном металлический лом, собранный за рубежом и внутри страны.

Таким образом, оружейный завод, где высились горы этого хлама, был похож на международный приемный пункт утиля. Однако сердцем завода был станок, закупленный в Германии на прибыли, полученные от долларовой спекуляции после отмены эмбарго на золото. Этот станок, сестренка, ассоциировался у меня с тем, на котором работал Сверлильщик: он производил на нас огромное впечатление в годы войны на Тихом океане. Я не думаю, что легендарный инженер, трудившийся не покладая рук на этом заводе во время пятидесятидневной войны, и Сверлильщик, о котором среди ребят ходили слухи, будто он инопланетянин, – это один и тот же человек, но все же такая мысль порой приходила мне в голову. Когда на очередном уроке отец-настоятель дошел до этого места в легенде о пятидесятидневной войне, я закричал:

– Я видел этот станок! Он стоял в доме Сверлильщика.

Отец-настоятель удивленно глянул на меня своими глазами, глубоко посаженными у носа, похожего на клюв хищной птицы, и, досадливо хмыкнув, сказал:

– И я еще учу этого мальчишку?!

Разумеется, станок, являвшийся сердцем военного завода во время пятидесятидневной войны, не мог работать у нас в долине и после поражения. Он был полностью уничтожен армией Великой Японской империи. И только спустя лет десять пришлый человек – Сверлильщик, войдя затем в старинную семью из нашей деревни, привез с собой никудышный токарный станок, не шедший ни в какое сравнение с тем мощным, новейшей конструкции. Когда под тяжестью станка, от которого пошло его прозвище, перекосился весь дом самой уважаемой в долине семьи, старики не сказали ни слова только потому, наверное, что помнили еще о станке, неплохо послужившем в дни пятидесятидневной войны. Может быть, по той же причине и отец-настоятель раздраженно хмыкнул?

Завод в лесу, руководимый знающим инженером, был приспособлен к тому, чтобы на нем могли работать даже женщины и дети. Их разбивали на небольшие группы, и первым делом ставили отбирать игрушечные винтовки и пистолеты немецкого производства, из которых собиралось настоящее оружие. После этого каждая из групп обсуждала с инженером, сидевшим на бревне около станка, как лучше переделать эти игрушки, чтобы получилось боевое оружие. Инженер, знаток своего дела, давал квалифицированные рекомендации. Дальнейшая работа требовала огромного терпения, успех же ее не всегда был гарантирован. Дети и женщины сидели на корточках на складе материалов, похожем на свалку утиля, и, точно в игрушки играя, подбирали детали для переделки оружия немецкого производства. Эту работу дети часто выполняли гораздо успешнее и эффективнее взрослых. Правда, когда все нужные детали удавалось найти и создавалось оружие, внешне вполне отвечавшее своему назначению, пускать его в ход порой бывало рискованно. Завод, на котором в создании оружия участвовали даже дети и женщины, день ото дня работал все успешнее, склад оружия беспрерывно пополнялся. И когда бойцы патрульного отряда схватили пятерых солдат армии Великой Японской империи, пришедших за водой, унтер-офицера повесили, а четырех остальных обезоружили и отправили обратно в долину, те не покривили душой, докладывая в штабе роты, что ни разу в жизни не видели такого оружия, каким был вооружен местный отряд. Их утверждения о сверхсовременности этого оружия не были преувеличением, хотя судили они только по внешнему виду, не представляя себе его боевых возможностей.

Что же касается настоящего оружия, то огромную роль в достижении паритета военной мощи обеих армий во время пятидесятидневной войны сыграли капканы, реконструированные на лесном заводе. Я называю это оружие капканами, но они были не совсем обычными. Из Европы ввезли большое количество искусно сделанных мощных капканов, предназначенных для крупного зверя. С помощью станка инженер приспособил их для охоты на человека. Расчет, сестренка, был жестокий, но в то же время рациональный. При охоте на зверя капкан должен зажать его лапу и удержать, а при охоте на человека удерживать жертву нет никакой необходимости. Каждый капкан снабдили остро отточенным ножом, и стоило человеку попасть в него, как ногу отхватывало напрочь. Эти страшные капканы оказались особенно эффективными в начальный период войны, когда разведка армии Великой Японской империи прочесывала лес в поисках укрывшихся там людей. Для жителей долины и горного поселка установка капканов в нужных местах не составляла никакого труда, поскольку они прекрасно знали, какой тропой пойдут чужаки, миновав Дорогу мертвецов. Возможности капканов проявились с особой силой на склоне, спускающемся к долине от Дороги мертвецов. В ночь, когда было получено донесение разоруженных солдат, к роднику отправили тридцать человек, чтобы вернуть отобранное оружие и принести труп повешенного. Чудовищные потери, которые понес этот отряд от капканов, – вот главное, что заставило Безымянного капитана отказаться впредь от ночных операций.

В течение всей пятидесятидневной войны партизанские отряды деревни-государства-микрокосма в ночное время господствовали не только в лесу, что совершенно естественно, но и в долине. Господство их в долине приводило к тому, что офицерам и солдатам приходилось всю ночь сидеть, запершись в грязных домах; правда, нападений на штаб роты в ночное время партизаны деревни-государства-микрокосма не предпринимали. Бойцы нашего края совершенно явно ограничивали себя в действиях. Но тот факт, что они не совершали ночных налетов, которые поставили бы армию Великой Японской империи в безвыходное положение, по глубокому убеждению Безымянного капитана, свидетельствовал об одном: война фактически развивается по сценарию, предложенному жителями долины.

Метод ведения войны, избранный партизанами деревни-государства-микрокосма – взять хотя бы то, что они позволили армии Великой Японской империи пользоваться питьевой водой, не отравив ее, – зиждился на высоких моральных принципах. Однако, ни в коем случае не отступая от этой тактики, партизанский отряд иногда применял обманные маневры, просто чтобы посмеяться над противником. Классическим примером такого маневра легенды называют операцию «Волк». Ее вдохновителем был корейский волк, которого купил в Сеуле и, вернувшись в деревню, много лет держал у себя дома один любитель животных. К началу пятидесятидневной войны корейский волк был уже очень стар и не покидал деревянной клетки – эта предосторожность была необходима, чтобы уберечь его от задиристых собак. Парни из нашего патрульного отряда, как следует поморив голодом волка, которого хозяин забрал с собой в лес, тайком отвели его обратно в деревню и оставили в дальнем углу дома, где ночевали вражеские солдаты. На следующее утро солдаты забили рыскавшего в поисках пищи зверя, приняв его за бродячего пса, случайно попавшего в долину, однако врач, осмотрев труп, установил, что это никакая не собака, а волк. Новый приказ Безымянного капитана сводился к следующему: в Японии волки и шакалы считались полностью уничтоженными, но, поскольку в лесу, покрывающем горную цепь Сикоку, обнаружен самый настоящий волк, это утверждение следует считать опровергнутым, а посему ночные операции строго запретить.

Впрочем, в одной из легенд, услышанных мной в детстве, операция «Волк» толковалась иначе. Она непосредственно связывалась со стаей некогда одичавших собак, которых мы называли шакалами, – такая собака, как ты, наверное, помнишь, сестренка, недалеко от Дороги мертвецов до крови покусала тебя. В этой легенде привезенный из Кореи волк тоже участвует в осуществлении одного из звеньев продуманного Разрушителем плана подготовки к пятидесятидневной войне, но тут корейский волк использовался как производитель – его у нас в долине часто спаривали с собаками. Такие полуволки-полусобаки, одичав, жили в пещерах. Собравшись в стаю, они кружили в окрестностях, не спуская глаз с врагов, вторгшихся в жизненную сферу людей долины и соответственно их жизненную сферу тоже. И вот вожак стаи, корейский волк, вдохновитель их атак и набегов, напал на дом, в котором ночевали солдаты. Его убили, и это привело к войне между стаей собак и армией Великой Японской империи... В этой легенде об операции «Волк» упоминаются и те самые опасные капканы – снабженные не обычными зубьями, а острыми как бритва серповидными ножами, которые напрочь отхватывали ногу. От них, мол, шел запах человека, столь ненавистный одичавшим собакам. Собаки – одичавшее потомство корейского волка; партизаны – не поклоняющиеся чужим богам, непокорные японцы, стрелявшие из густых зарослей... Неужто же солдаты очертя голову пошли бы во тьму, где их поджидали эти омерзительные враги, даже если бы Безымянный капитан не запретил самым решительным образом ночные вылазки?

После полуночи в тот день, когда рота Безымянного капитана обосновалась в долине, прибыл и саперный взвод, задержавшийся потому, что ему пришлось ремонтировать электрическую и телефонную линию вдоль реки. Его прибытие означало, что в оккупированной долине снова появился свет и заработал телефон. В штабе, расположенном в здании начальной школы, ярко загорелись лампочки. Солдаты, с наступлением темноты пребывавшие в страхе, увидев ярко горящие лампы, подняли радостный крик, который разнесся по долине и долетел до девственного леса. Будто восстановление электросети и телефонной связи утверждало их господство над дикими аборигенами этого края. И офицеры не пресекли вопиющего нарушения воинской дисциплины.

Безымянный капитан поднял трубку, чтобы позвонить в штаб полка. Но, прижав ее крепко к уху, услышал вдруг предостерегающий голос:

– Вы начали бессмысленную войну! Оставьте нас в покое и завтра же утром убирайтесь из долины!