ЖЗЛ-Лев Толстой. Свободный человек

Его отношение к ним тоже не вполне понятно. Спустя всего два месяца после обретения этих бумаг часть их Тол­стой отправил в Публичную библиотеку Санкт-Петербур­га, не оговорив условия хранения. Другую часть — письма, «Журнал поведения Николеньки» и окончательный текст дневника — он оставил у себя, потому что в это время по просьбе своего биографа Павла Ивановича Бирюкова ра­ботал над «Воспоминаниями». Но в самом начале «Воспо­минаний» Толстой пишет, что реальный образ матери не то чтобы совсем его не интересовал, но не являлся главным в его представлениях о ней. Он пишет, что не может вообра­зить себе ее «как реальное физическое существо» и «отчас­ти рад этому, потому что в представлении моем о ней есть только ее духовный облик, и всё, что я знаю о ней, всё пре­красно...».

Судя по тому, что нам известно о Марии Николаевне, в ее жизни действительно почти не было темных пятен. Но и духовным идеалом она не была. Скорее можно сказать, что она (возможно, по причине некрасивой внешности) преус­пела в умственном и художественном развитии. Но это не­достаточный повод, чтобы молиться на нее. В остальном же Мария Николаевна была обычной барышней своего време­ни. Чего стоит ее романтическая дружба с француженкой Луизой Гениссьен, в которую вылилась «ее женская пот­ребность любви», как осторожно пишет С. Л. Толстой. Эта дружба закончилась скандалом, потому что после смер­ти отца Мария Николаевна пожелала устроить семейное счастье сестры своей подруги, Марии Гениссьен, и пода­рила ей часть наследства. Как пишет в дневнике Д. М. Вол­конский, она «продала подмосковную» и «положила деньги в ломбард на имя мамзельки». Этому воспротиви­лись ее родственники, был недоволен ее жених Николай Ильич Толстой, но Мария Николаевна проявила настой­чивость. Впрочем, после замужества ее чувства к Луизе Ге- ниссьен охладели.

С. Л. Толстой предполагает, что Мария Николаевна ока­зала на Льва косвенное религиозное влияние через старше­го сына Николая и его фантастическую историю о «зеленой палочке», зарытой в лесу, в том месте, где писатель завещал себя похоронить. На этой палочке будто бы написана тай­на человеческого счастья. Толстой дорожил легендой и лю­бил вспоминать о придуманной его братом Николенькой игре в «муравейных братьев». Вероятно, их прототипами были «моравские братья» — чешские протестанты XV века, последователи реформатора Яна Гуса. О них Николенька слышал от матери, которая, как пишет Толстой в «Воспо­минаниях», «была большая мастерица рассказывать завле­кательные сказки».

Здесь что-то складывается в сложную мозаику. Масон­ские увлечения деда, «моравские братья», общий мисти­цизм Александровской эпохи, в которую воспитывалась Мария Николаевна, ее родственные связи... Ее двоюрод­ный дядя Николай Никитич Трубецкой был известным ма­соном-розенкрейцером; два его брата, Петр и Юрий, тоже являлись масонами. Ее кузен Николай Николаевич Тру­бецкой перешел в католичество.

Но это было недостаточное основание, чтобы сде­лать мать иконой. Во всём этом была какая-то глубо­кая тайна — загадка мировоззрения Толстого. А может быть (и это вернее всего), ему с детства не хватило теп­лоты материнской любви. Не случайно в «Детстве» автор удлинит жизнь своей матери. Она умирает, когда глав­ный герой вполне способен осознать эту потерю. И точ­но так же Толстой воображал жизнь своей маменьки в своих фантазиях до глубокой старости, тем самым прод­левая свое детство.

Толстые

На первый взгляд дед писателя по отцовской линии Илья Андреевич Толстой не оказал на внука сколько-ни­будь серьезного влияния. Но при этом он послужил прото­типом одного из самых симпатичных героев «Войны и ми­ра» — старого графа Ильи Андреевича Ростова. Дед показан в романе довольно верно. Толстой даже не изменил его имя и отчество.

В «Воспоминаниях» Толстой называет деда «ограни­ченным», а в разговорах с близкими аттестовал его просто глупым. В конспекте к «Войне и миру» дается такая харак­теристика «глупому, доброму графу Ростову»:

«Имущество расстроенное, большое состояние, не­брежность, затеи, непоследовательность, роскошь глупая.

Общественное. Тщеславие, добродушие, уважение к знатным.

Любовное. Жену, детей ровно, богобоязненно и никог­да неверности.

Поэтическое. Поэзия грандиозного и добродушного гостеприимства. Не прочь выпить. Дарование к музыке.

Умственное. Глуп, необразован совсем».

«Поэзия грандиозного и добродушного гостеприимс­тва». В конспекте к роману о нем говорится так: «Всех к себе тащит». Илья Андреевич был, выражаясь языком того вре­мени, обыкновенным мотом. Он жил на самую широкую ногу, не считаясь со средствами. Супруга Толстого Софья Андреевна писала о нем с чужих слов: «Граф Илья Андре­евич вел жизнь крайне роскошную, выписывал стерлядей из Архангельской губернии, посылал мыть белье в Голлан­дию, держал домашний театр и музыку и прожил всё».

«В имении его Белёвского уезда Полянах, — не Ясной Поляне, но Полянах, — пишет Толстой в «Воспоминани­ях», — шло долго не перестающее пиршество, театры, ба­лы, обеды, катанья, которые, в особенности при склоннос­ти деда играть по большой в ломбер и вист, не умея играть, и при готовности давать всем, кто просил, и взаймы, и без отдачи, а главное, затеваемыми аферами, откупами, — кон­чилось тем, что большое имение его жены всё было так за­путано в долгах, что жить было нечем, и дед должен был вы­хлопотать и взять, что ему было легко при его связях, место губернатора в Казани».

В 1815 году Толстые переехали в Казань, где через неделю случился грандиозный пожар, уничтоживший больше половины города. Никаких других значитель­ных событий за время его губернаторства не было. По­править состояние на службе ему не удалось, потому что они с женой Пелагеей Николаевной, урожденной Горчако­вой, и в Казани продолжали вести тот же образ жизни, но уже с городским размахом. В итоге долг Ильи Андреевича достиг полумиллиона рублей. Все имения были описаны, а доходы от них стали поступать в Приказ общественного призрения для уплаты кредиторам.

В 1820 году его обвинили в служебных злоупотреблени­ях. «Дед, — сообщает Толстой в «Воспоминаниях», — как мне рассказывали, не брал взяток, кроме как с откупщика*, что было тогда общепринятым обычаем, и сердился, когда их предлагали ему, но бабушка, как мне рассказывали, тай­но от мужа брала приношения».

Это подтверждается и документами. Тщательная реви­зия денег, находившихся в распоряжении губернатора, вы­явила нехватку менее десяти тысяч рублей. Но и это, как считает биограф Толстого Николай Николаевич Гусев, скорее было «следствием не растраты, а общего беспоряд­ка и путаницы». Но даже если Илья Андреевич и растратил или присвоил эти деньги, всё равно эта сумма не шла ни в какое сравнение с тем, за что отдали под суд его преемни­ка на посту губернатора Казани Петра Андреевича Нило- ва, который в течение двух лет растратил 100 тысяч рублей, принадлежавших купеческим опекам.

Сам Илья Андреевич до суда не дожил. Еще до получе­ния приказа об отставке он сложил полномочия и умер, не успев предоставить никаких объяснений по поводу выдви­нутых обвинений.

Существует версия о его насильственной смерти, кото­рую предположил казанский историк Николай Петрович Загоскин. Но, вероятнее всего, он просто не вынес позора, свалившегося на него в 62 года, а кроме того, был морально подавлен тревогой за будущее своей семьи.

И тревожиться ему было о чем... Его единственный сын Николай до женитьбы на Марии Волконской был не просто беден, но настолько опутан долгами скончавшего­ся родителя, что в 1821 году должен был поступить «смот­рительским помощником» в московское военно-сиротское заведение. Для него, уже полковника в отставке, эта долж­ность была, конечно, унизительной. Он согласился на нее, чтобы не быть посаженным в долговую тюрьму, потому что к государственным служащим такая мера не применялась.

Между тем молодость Николая Ильича была почти ге­роической. И Лев Николаевич не погрешил против исти­ны, описав своего отца в «Войне и мире» в замечательном образе Николая Ростова.

Единственный сын в семье, он был обожаем родителя­ми, особенно матерью. Кроме него, в доме были две сест­ры, Александра и Полина, а также дальняя родственница и круглая сирота Танечка Ёргольская. Nicolas воспитывался вполне в духе крепостного времени. В 16 лет «для его здо­ровья», как пишет Толстой, подростку устроили связь с дворовой девушкой его сестры Александры. «От этой свя­зи был сын Мишенька, которого определили в почтальо­ны и который при жизни отца жил хорошо, но потом сбил­ся с пути и часто уже к нам, взрослым братьям, обращался за помощью. Помню то странное чувство недоумения, ко­торое я испытывал, когда этот впавший в нищенство брат мой, очень похожий (более всех нас) на отца, просил нас о помощи и был благодарен за 10, 15 рублей...»

Николай шестилетним мальчиком был зачислен на службу с чином коллежского регистратора, а в 17 лет по­лучил чин губернского секретаря — XII класса по Табели о рангах. Это было в 1811 году. Но на следующий год, накану­не вторжения Наполеона в Россию, он, «несмотря на страх и нежелание родителей», как пишет Толстой в «Воспоми­наниях», принял решение поступить на военную службу. Хотя в то время еще действовал мирный договор с Франци­ей, заключенный в 1807 году в Тильзите, в Москве уже хо­дили слухи о неизбежности войны...

Так случилось, что он не участвовал ни в одном сраже­нии в пределах России. Но в Заграничном походе 1813— 1814 годов Николай Ильич проявил себя отважно. Он был при всех крупных сражениях, состоя адъютантом генера­ла Андрея Ивановича Горчакова, троюродного брата своей матери. За отличие «при удержании неприятеля под горо­дом Дрезденом и при переправе через реку Эльбу» получил чин поручика. За участие в Битве народов под Лейпцигом был возведен в штабс-ротмистры. На обратном пути из Пе­тербурга, куда он был отправлен с депешей, его захватили в плен... Русскую армию он встретил уже в Париже.

Любопытная деталь из семейных преданий, рисующая отношение к пленным русским офицерам того времени: в парижском плену Н. И. Толстой жил, ни в чем не нуждаясь, благодаря тому, что его денщик спрятал в сапоге всё золо­то барина.

Отношение Николая Ильича к войне было лишено пафоса и героики. Его письма с фронта предвосхищают взгляды его сына на войну как на несчастье человеческое. В 1812 году он сообщает в письме родным: «Не бывши еще ни разу в сражении и не имевши надежды в нем скоро быть, я видел всё то, что война имеет ужасное; я видел места, верст на десять засеянные телами; вы не можете представить, ка­кое их множество на дороге от Смоленска...» «Мое военное настроение очень ослабело, — пишет он домой через год, — истребление человеческого рода уже не так занимает меня, и я думаю о счастьи жить в безвестности с милой женой и быть окруженным детьми мал мала меньше».

В 1819 году Н. И. Толстой вышел в отставку в чине пол­ковника. По-видимому, военная служба серьезно подорва­ла его здоровье. По свидетельству главного лекаря Казан­ского военного госпиталя, он был «болен слабостию груди со всеми ясными признаками к чахотке, простудным каш­лем, сопряженным с кровохарканием, и застарелою про- студною ломотою во всех членах...».

После смерти отца Николай Ильич, как пишет в «Вос­поминаниях» его сын, остался «с наследством, которое не стоило всех долгов, и с старой, привыкшей к роскоши мате­рью...». Женитьба на Марии Николаевне Волконской была вынужденным шагом как с его, так и с ее стороны. В 1822 го­ду, когда состоялась их свадьба, Мария Николаевна прибли­жалась к своему 32-летию. Это был, выражаясь современ­ным языком, ее «последний шанс». К тому же, несмотря на «мужское» воспитание, управляться с наследством отца она не умела. А вот Николай Ильич, в отличие от своего роди­теля, оказался хорошим помещиком. Он достроил большой дом в Ясной Поляне, взял на себя все заботы по хозяйству и вел бесконечные дела по долгам своего отца, в результа­те выкупив материнское имение Никольское-Вяземское в Чернском уезде Тульской губернии. Выкупил — на день­ги жены. Но недаром в «Войне и мире» встречается фра­за, что Николай Ростов «жертвует собой». Пелагея Никола­евна считала невестку недостойной своего сына, при этом продолжала вести в Ясной Поляне тот же барский образ жизни, который вела при муже.

Любили ли Николай Ильич и Мария Николаевна друг друга — большой вопрос. Всё дело решили их родствен­ники. До помолвки они даже не были знакомы, хотя Ма­рия Николаевна и приходилась своему жениху троюродной сестрой. Однако мнение Льва Николаевича, что его мать любила его отца «больше как мужа и, главное, отца своих детей, но не была влюблена в него», едва ли справедливо.

В ее возрасте она страстно нуждалась в любви и готова была влюбиться в жениха даже заочно. Сохранилось ее стихотво­рение, обращенное к нему, которое говорит о многом:

О ты, кого я не видала, Но не смотря на то люблю, Кого заочно я узнала, К тебе я стих свой обращу.

Знакомство сие не обычно, Конечно, в этом спору нет, Но о тебе, дружочек, слышно, Что ты не любишь модный свет.

К тому же мы друг друга знаем, Хоть не видалися в глаза. Давно сойтися мы желаем И поболтать тара-бара.

Что ж делать? — коль не удается! Перо в чернила обмакнуть, И всё что вдруг на ум придется, Отважным почерком черкнуть.

Толстой не знал этого стихотворения. Тем более удиви­тельно, что в эпилоге романа «Война и мир» он хотя и не яв­но, но всё-таки весьма прозрачно указывает на влюбленность княжны Марьи в Николая Ростова. «Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным...»

Очевидно одно — Мария Николаевна и Нико­лай Ильич были счастливы в браке. Он оказался недол­гим, но в нем родилось пятеро детей: четыре сына и дочь Маша. Интересно, что первый ребенок получил имя отца, а последний — матери. Легенда, что первого сына она назва­ла в честь своего первого, рано скончавшегося жениха Ни­колая Голицына, ничем не подтверждается. Но в нее верил Толстой, правда, долгое время считая, что Голицына звали Львом и, следовательно, он сам назван его именем.

Любовная переписка супругов во время разлук, их сен­тиментальные прогулки в Нижнем парке не оставляли сом­нений, что брак по расчету вскоре стал браком по любви. Впрочем, Николай Ильич часто уезжал из имения, а кро­ме того, отличался неумеренным употреблением алкого­ля. При энергичной хозяйственной деятельности и посто­янных судебных хлопотах вокруг «наследства» его отца это всё не могло не отразиться на его здоровье. К тому же у него не оставалось времени заниматься детьми.

Говоря о любви к отцу и восхищении им, Толстой по­чему-то не называет ни одной черты характера, которая пе­решла бы к нему от Николая Ильича. И мужской характер старшего брата Николая он никак не связывает с влиянием отца. (А ведь Николаю, когда умер отец, было уже 14 лет.) Только — матери! «У них обоих было очень мне милое свойство характера, которое я предполагаю по письмам ма­тери, но которое я знал у брата, — равнодушие к суждениям людей и скромность, доходящая до того, что они старались скрыть умственные, образовательные и нравственные пре­имущества, которые имели перед другими людьми».

Равнодушие к людскому мнению Толстой отмечает и в других старших братьях. Это было то, чего он сам в моло­дости был лишен, стараясь подражать слишком многим, в том числе и братьям. Не потому ли так случилось, что мать не успела оказать на младшего сына заметного влияния, а отцу просто некогда было им заниматься, как и остальны­ми мальчиками?

Единственное, что они точно переняли от отца, — это страсть к охоте.

Причиной смерти отца стало имение Пирогово, кото­рое досталось ему при весьма «романных» обстоятельствах. Толстой в «Воспоминаниях» так описывает это событие:

«Был зимний вечер, чай отпили, и нас скоро уже долж­ны были вести спать, и у меня уже глаза слипались, когда вдруг из официантской в гостиную, где все сидели и горели только две свечи и было полутемно, в открытую большую дверь скорым шагом мягких сапог вошел человек и, вый­дя на середину гостиной, хлопнулся на колени. Зажженная трубка на длинном чубуке, которую он держал в руке, уда­рилась об пол, и искры рассыпались, освещая лицо стояв­шего на коленях, — это был Темешов. Что сказал Темешов отцу, упав перед ним на колени, я не помню, да и не слы­шал, а только потом узнал, что он упал на колени перед от­цом потому, что привез с собой свою незаконную дочь Ду- нечку, про которую уже прежде сговорился с отцом с тем, чтобы отец принял ее на воспитание с своими детьми. С тех пор у нас появилась с широким, покрытым веснушками ли­цом девочка, моя ровесница, Дунечка, со своей няней Ев- праксеей, высокой, сморщенной старухой, с висячим под­бородком, как у индейских петухов, кадычком, в котором был шарик, который она давала нам ощупывать».

Имение Пирогово Николаю Ильичу передал его трою­родный брат Александр Алексеевич Темяшев перед смер­тью на весьма выгодных условиях с уговором, что его не­законнорожденная дочь Дуня будет воспитываться в доме Толстых до совершеннолетия. Про Пирогово говорили, что это «золотое дно». Там были конский завод, мукомольная мельница и 472 крестьянские души.

Но когда Темяшева разбил паралич, его сестра и закон­ная наследница Наталья Алексеевна Карякина возбудила судебный процесс против Николая Ильича. Процесс длил­ся долго и закончился печально.

Девятнадцатого июня 1837 года Н. И. Толстой спеш­но выехал из Москвы в Тулу по какой-то срочной надоб­ности, связанной с пироговским делом. Расстояние меж­ду Москвой и Тулой (больше 160 верст) он проделал ме­нее чем за сутки. 21 июня он ходил по государственным учреждениям, а затем отправился на квартиру Темяше­ва и, не дойдя нескольких десятков шагов, упал и умер. В смерти подозревали его слуг, потому что при мертвом теле не обнаружили денег, которых должно было быть много. Но версия не подтвердилась. Медики, осмотрев­шие тело, нашли, что Николай Ильич скончался от «кро­вяного удара».

Смерть отца произвела на Лёвочку очень сильное впе­чатление. И это было уже реальное переживание, в отличие от описанной в «Детстве» смерти матери, которую Толстой не мог помнить.

Толстой говорил П. И. Бирюкову, что кончина эта в первый раз вызвала в нем чувство религиозного ужаса пе­ред вопросами жизни и смерти. Поскольку отец умер не в доме, младший сын долго не мог поверить, что его уже нет. Долго после этого, глядя на незнакомых людей на улицах Москвы, Лёва не только надеялся, но и был почти уверен, что вот-вот встретит отца. И эта надежда и неверие в смерть вызывали в нем «особенное чувство умиления».

Может быть, рождение неверия в смерть и было глав­ным влиянием отца?

Тетеньки

В «Воспоминаниях» Толстой пишет, что самой важ­ной фигурой в его воспитании («в смысле влияния на мою жизнь») была тетушка Татьяна Александровна Ёргольская.

Но как это могло случиться? Ведь она приходилась ему дальней родней. Отец Ёргольской — двоюродный брат его бабушки по отцовской линии Пелагеи Николаевны Толс­той.

Появление Танечки Ёргольской в доме Ильи Андре­евича и Пелагеи Николаевны описано в «Воспоминани­ях»: «Она и сестра ее Лиза остались маленькими девочка­ми, бедными сиротками от умерших родителей. Были еще несколько братьев, которых родные кое-как пристроили, девочек же решили взять на воспитание знаменитая в сво­ем кругу в Чернском уезде и в свое время властная и важ­ная Татьяна Семеновна Скуратова и моя бабушка. Сверну­ли билетики, положили под образа, помолившись, вынули, и Лизанька досталась Татьяне Семеновне, а черненькая — бабушке».

«Черненькая» — это Танечка, Туанетт, как ее называ­ли Толстые.

В сложной системе расстановки героев и прототипов «Войны и мира» Тане отведена скромная роль воспитанни­цы семьи Ростовых — Сони. Это один из самых непримет­ных женских образов романа. Судить по нему о настоящей Татьяне Александровне нельзя. Но верно то, что, как Со­ня была влюблена в Николая Ростова, и Николай Ростов любил ее, так и отец Толстого Николай Ильич и Татьяна Александровна с детских лет любили друг друга.

Татьяна Александровна была, в сущности, прижи­валкой, хотя и не в совсем чужом доме. Сначала она рос­ла вместе с Николаем Толстым и, как это часто случается в романах, была в него влюблена. И Николай Толстой был влюблен в кузину, причем в гораздо большей степени, чем Николай Ростов — в свою бедную родственницу. Николай Ильич был вынужден жениться на Марии Волконской без любви, по расчету, но, женившись, был счастлив. Его же­на знала о любви мужа к Туанетт. Ёргольская была красива или, во всяком случае, привлекательна. Но Мария Никола­евна никогда не проявляла ревности к Туанетт, которая ста­ла жить с ними в Ясной Поляне. Во время отъездов Ёрголь­ской к сестре Елизавете в Покровское Мария Николаевна писала ей письма, в которых чувствуются неподдельные нежность и уважение. Тем не менее проблема любовного треугольника, видимо, всё-таки была. Просто она не раз­вивалась, потому что все участники треугольника понима­ли силу сложившихся обстоятельств.

Но эти обстоятельства изменились после смерти Марии

Николаевны. Туанетт к тому времени было 38 лет, Нико­лаю Ильичу — 36. И он сделал ей предложение. Той, кото­рую любил всю жизнь. Но Туанетт ему отказала.

После внезапной смерти Николая Ильича его дети ос­тались сиротами. Старшему, Николаю, в день смерти отца исполнилось 14 лет. За несколько месяцев до смерти Нико­лая Ильича, в январе 1837 года, семья переехала в Москву, чтобы мальчики «привыкали к свету». Кроме того, старшие готовились в университет. Поселились в просторном съем­ном доме на Плющихе.

В Москве бабушка Пелагея Николаевна, привыкшая к беспечной жизни и при муже, и при сыне Николае, занима­лась собой и своим горем от потери любимого сына. Фак­тически братья оказались в руках французского гувернера Тома, которого младший, Лев, сильно невзлюбил.

Москва не пришлась по душе Лёве. Его удивило, что люди при встрече с ним не снимают шапок и не здоро­ваются. Впервые в жизни ему пришел в голову вопрос: что же еще может занимать этих людей, «ежели они ни­сколько не заботятся о нас»? Не оценил он и прелестей го­родских развлечений. Его удивило, что сторож не пустил их гулять в частный сад, который детям так понравился. В Большом театре, сидя в ложе, он не мог понять, что нуж­но смотреть вбок на сцену, и весь спектакль глазел на ложи напротив. Москва была шумной, пыльной, многолюдной, и он с тоской вспоминал «луг перед домом, высокие липы сада, чистый пруд, над которым вьются ласточки, синее не­бо, на котором остановились белые прозрачные тучи, па­хучие копны свежего сена» и многое другое, за что он всю жизнь так любил свою Ясную Поляну...

Всё изменилось после смерти бабушки весной 1838 го­да. При бабушке невозможно было поменять барский, на широкую ногу, уклад жизни в Москве. Но после ее кончи­ны встал вопрос о сокращении расходов.

Теперь опекуншей несовершеннолетних детей стала старшая сестра их отца Александра Ильинична Остен-Са- кен. Женщине было трудно вести запутанные имуществен­ные дела брата. Кроме того, у нее самой были проблемы с личной жизнью. Александра (Aline) Толстая в раннем воз­расте вышла замуж за богатого остзейского графа. Тот ока­зался психически больным человеком, беспричинно рев­новавшим ее. Когда жена была беременна, он решил, что «враги» хотят ее отнять у него, посадил ее в коляску, а по пути, достав из ящика два пистолета, предложил убить друг друга. Свой выстрел он сделал первым. На счастье, рана оказалась не смертельной, но после нервного потрясения Aline родила мертвого ребенка. Ей об этом не сообщили, а принесли девочку, родившуюся в это же время у жены по­вара. Александра Ильинична ушла от мужа и жила с родите­лями, а после женитьбы брата Николая переехала в Ясную Поляну, а затем вместе со всей семьей Толстых — в Москву. С ними жила и ее приемная дочь Пашенька, та самая, ко­торую поменяли на мертвого ребенка. Толстой почему-то запомнил «особенный кислый запах тетушки Александры Ильиничны, вероятно, происходивший от неряшества ее туалета. И это была та грациозная, с прекрасными голубы­ми глазами, поэтическая Aline, любившая читать и списы­вать французские стихи, игравшая на арфе и всегда имев­шая большой успех на самых больших балах...».

Было решено оставить в Москве с Александрой Ильи­ничной и гувернером Тома двух старших мальчиков, Ни­колая и Сергея, а младших, Митю и Льва, вместе с сестрой Машей отправить назад в Ясную Поляну с Татьяной Алек­сандровной и гувернером Федором Рёсселем, которого, не­смотря на его склонность к пьянству, вернули в дом. «Мос­ковская» часть семьи отказалась от большого особняка, переехав на небольшую, дешевую квартиру, а «яснополян­ская» — с радостью вернулась в «пенаты».

Трудно сказать, как сложилось бы мировоззрение Тол­стого, если бы этого не произошло. Но вот факт. Старшие братья Николай и Сергей, которых воспитывал француз Тома, для пущей важности заставлявший называть себя Сен-Тома, то есть «святой», в будущем оказались религиоз­но индифферентными людьми, проще говоря, атеистами. А Митя, Лев и Маша взрослыми прошли, каждый по-свое­му, религиозный путь.

Впрочем, все тетушки Толстого были истово верую­щими. У Александры Ильиничны набожность имела чер­ты религиозной экзальтации. Когда после смерти отца она поселилась у брата в Ясной Поляне, то окружила се­бя «странниками, юродивыми, монахами и монашен­ками, из которых некоторые жили всегда в нашем до­ме, некоторые только посещали тетушку». «В числе почти постоянно живших у нас была монахиня Марья Гераси- мовна, крестная мать моей сестры, ходившая в молодос­ти странствовать под видом юродивого Иванушки. Крест­ной матерью сестры Марья Герасимовна была потому, что мать обещала ей взять ее кумой, если она вымолит у Бо­га дочь, которую матери очень хотелось иметь после четы­рех сыновей. Дочь родилась, и Марья Герасимовна была ее крестной матерью и жила частью в тульском женском мо­настыре, частью у нас в доме», — пишет Толстой в «Вос­поминаниях». Александра Ильинична любила общаться с известными монахами, например со старцем Леонидом в Оптиной пустыни. Она соблюдала все посты, много моли­лась. У нее никогда не было своих средств, потому что она всё раздавала просящим.

Летом 1841 года во время пребывания в Оптиной пус­тыни она тяжело заболела. Навестить ее приехала Татья­на Александровна с Николаем и Машей Толстыми. Увидев племянников, тетушка заплакала от радости и через день скончалась без страданий, в полном сознании. По легенде, благословляя одиннадцатилетнюю Машу, духовник тетуш­ки старец Леонид (в миру Лев Наголкин) сказал: «Маша, будешь наша». Через 49 лет Мария Николаевна стала духов­ной дочерью оптинского старца Амвросия, чьим наставни­ком был отец Леонид, а затем постриглась в женский Ша- мординский монастырь.

Младшая сестра Александры Ильиничны, Пелагея (Полина) Ильинична, тоже была религиозна. Но ее увлече­ние Церковью носило более светский характер. Проживая в Казани замужем за отставным гусарским полковником и помещиком Владимиром Ивановичем Юшковым, она лю­била архиереев, монастыри, вышивку по канве и золотом, которую раздавала по монастырям. Но больше ее заботили манеры, туалеты и расстановка мебели в большом доме.

После смерти старшей сестры в 1841 году она получила от племянника Николая отчаянное письмо, в котором тот умолял не оставить бедных сирот одних, потому что, кро­ме нее, у них нет никого на белом свете. Она прослезилась и, как пишет Софья Андреевна Толстая, «задалась мыслью se sacrifier[7]». Братья Толстые с сестрой переехали в Казань, а Татьяна Александровна Ёргольская отказалась — она не ладила с Пелагеей Ильиничной — и осталась в Ясной По­ляне.

Едва ли Пелагея Ильинична могла иметь на племянни­ков серьезное влияние. Она вообще не пользовалась в до­ме авторитетом. Муж ее не любил, не уважал и вел весьма распутный образ жизни. Племянники росли сами по себе, а Машу определили в Родионовский институт благородных девиц. После того как племянники окончили университет и уехали из Казани, а Мария была выдана замуж, Пелагея Ильинична оставила неверного мужа и стала жить по мо­настырям. Наконец она обосновалась в келье женского мо­настыря недалеко от Тулы. В 1875 году Пелагея Ильинична перебралась в Ясную Поляну к племяннику Льву, уже же­натому и отцу многодетного семейства, и там вскоре скон­чалась.

Когда в 1841 году все дети были вынуждены уехать в Казань к новой опекунше, Татьяна Александровна оста­лась одна. Она пишет в дневнике: «Одиночество ужасно! Из всех страданий это самое тяжелое. Что делать с серд­цем, если некого любить? Что делать с жизнью, если неко­му ее отдать?»

Но пятью годами ранее, 6 августа 1836-го, она записа­ла на клочке бумаги: «Николай сделал мне сегодня стран­ное предложение — выйти за него замуж, заменить мать его детям и никогда их не покидать. В первом предложении я отказала, второе я обещалась исполнять, пока я буду жи­ва». Задумалась ли тогда Татьяна Александровна, почему это предложение поступило не спустя положенный год, а через шесть лет после смерти Марии Николаевны? После­довавшая менее чем через год смерть Николая Ильича всё расставила по местам.

Стало понятно, что предложение Николая Ильича бы­ло продиктовано разумными соображениями. Он, видимо, предчувствовал свою скорую смерть и хотел, чтобы дети остались под крылом той, которая их любила... как детей любимого ею человека. И при этом у нее были бы все за­конные права и на детей, и на имущество. Татьяна Алек­сандровна рассудила иначе — и совершила ошибку.

Толстой пишет в «Воспоминаниях»: «Должно быть, она любила отца, и отец любил ее, но она не пошла за него в мо­лодости для того, чтобы он мог жениться на богатой моей матери, впоследствии же она не пошла за него потому, что не хотела портить своих чистых, поэтических отношений с ним и с нами». «Главная черта ее была любовь, — продол­жает Толстой, — но как бы я ни хотел, чтобы это было ина­че — любовь к одному человеку — к моему отцу. Только уже исходя из этого центра, любовь ее разливалась и на всех лю­дей. Чувствовалось, что она и нас любила за него, через не­го и всех любила, потому что вся жизнь ее была любовь».

Религиозности главной в его жизни тетушки Татьяны Александровны Ёргольской Лев Николаевич в «Воспоми­наниях» пропел настоящий гимн. В эти строки нужно вчи­таться. В них содержится зерно, из которого выросло то, что так неудачно называют религией Толстого. О том, что Толстой создал какую-то свою религию, придумал «Бога в самом себе», не писал только ленивый. На самом деле не было никакой специальной религии Толстого. Но многие душевные основания его веры и понимания, как нужно ве­рить, чтобы религия не превращалась в пустой обряд, были заложены в нем Татьяной Александровной Ёргольской.

«Она делала внутреннее дело любви, и потому ей не нужно было никуда торопиться. И эти два свойства — лю- бовность и неторопливость — незаметно влекли в близость к ней и давали особенную прелесть в этой близости. От это­го, как я не знаю случая, чтобы она обидела кого, я и не знаю никого, кто бы не любил ее. Никогда она не говорила про себя, никогда о религии, о том, как надо верить, о том, как она верит и молится. Она верила во всё, но отвергала только один догмат — вечных мучений. "Dieu qui qui est la ЬоШё meme ne puet pas vouloir nos souffrances"*. Я, кроме как на молебнах и панафидах, никогда не видал, как она молится. Я только по особенной приветливости, с которой она встречала меня, когда я иногда поздно вечером после прощанья на ночь заходил к ней, догадывался, что я пре­рвал ее молитву».

Это и была высшая степень религиозной свободы, ког­да верится так, как верится, а не как предписано или приду­мано. Татьяна Александровна, в отличие от позднего Тол­стого, не отвергала все церковные догматы — может быть, просто никогда не задумывалась над ними. Но один догмат, о загробных мучениях, она отрицала твердо. Может быть, потому, что именно он вступал в противоречие с природой ее веры, проистекавшей из ее человеческой и даже ее жен­ской природы? «Никогда она не учила тому, как надо жить, словами, никогда не читала нравоучений, вся нравственная работа была переработана в ней внутри, а наружу выходили только ее дела — не дела — дел не было, а вся ее жизнь, спо­койная, кроткая, покорная и любящая не тревожной, лю­бующейся на себя, а тихой, незаметной любовью».

Это и был тот религиозный идеал, о котором Толстой мечтал всю жизнь. И все его нравственные разногласия со своей эпохой и даже со всей историей цивилизации про-

* Бог, который сама доброта, не может хотеть наших страданий

(Фр.).

2 П. Басинский qq истекали отсюда, из комнаты его тетушки, куда он заходил поздним вечером.

Как и в случае с Марией Николаевной Толстой, не су­ществует ни одного живописного портрета Татьяны Алек­сандровны. А фотографировать себя она, по-видимому, не позволяла.

Когда Татьяна Александровна, забывшись, обращалась к любимому племяннику Лёве, называя его Nicolas (есть та­кие свидетельства), что он при этом должен был чувство­вать? Что на самом деле он думал об отце и матери, пони­мая, что рожден в браке, который заключен, может, и на небесах, но всё-таки не по любви?

После отъезда детей в Казань она поселилась у сестры в Покровском. Когда младший, Лев, стал собственником Яс­ной Поляны, то пригласил ее жить в своем доме. И она бы­ла несказанно благодарна! В своих записках она раскрыла тайну: о чем — вернее, о ком — она молилась вечерами в своей комнате. «Я была так счастлива почувствовать себя им (Львом. — П. Б.) любимой, что в этот момент я забыла жестокое страдание, угнетающее мое сердце... Видеть, что существует душа столь любящая, было для меня счастьем... Днем и ночью я призываю на него благословение неба» (за­пись 1850 года).

Удивительной была ее смерть... «Уже когда я был женат и она начала слабеть, — пишет Толстой, — она раз, выждав вре­мя, когда мы оба с женой были в ее комнате, она, отвернув­шись (я видел, что она готова заплакать), сказала: "Вот что, mes chers ami, комната моя очень хорошая и вам понадобится. А если я умру в ней, — сказала она дрожащим голосом, — вам будет неприятно воспоминание, так вы меня переведите, что­бы я умерла не здесь"». Потом он страдал оттого, что они с же­ной послушались тетеньку и она перешла жить в тесную ком­нату возле людской, в которой после ее смерти действительно никто из семьи не жил. И еще он сожалел о том, что по ску­пости своей иногда отказывал ей в маленьких радостях — фи­никах и шоколаде, которыми она его же и угощала...

«Умирала она тихо, постепенно засыпая, и умер­ла, как хотела, не в той комнате, где жила, чтобы не ис­портить ее для нас. Умирала она, почти никого не узна­вая. Меня же узнавала всегда, улыбалась, просиявала (так у Толстого. — Я. Б.), как электрическая лампочка, ког­да нажмешь кнопку, и иногда шевелила губами, стараясь произнести Nicolas, перед смертью уже совсем нераздель­но соединив меня с тем, кого она любила всю жизнь».

Братья

«Николеньку я уважал, с Митенькой я был товарищем, но Сережей я восхищался и подражал ему, любил его, хотел быть им...» — признается Толстой в «Воспоминаниях».

Здесь ключевое слово — «подражал». «Хотел быть им», выделяемое курсивом самим автором «Воспоминаний», оз­начает только высшую степень подражания — желание аб­солютного внутреннего и внешнего сходства с превозноси­мым человеком. Не случайно в следующих строках Толстой замечает, что понятие «любил» в отношении Сергея невер­но. «Николеньку я любил, а Сережей восхищался, как чем- то совсем мне чуждым, непонятным».

Это была не любовь... Вернее, не только любовь... Лю­бовь, конечно, тоже была. Лев любил Сергея всю жизнь, как и Сергей — Льва. Тем более что из четырех братьев только Лев и Сергей оказались долгожителями, да еще и почти со­седями по имениям. Ясная Поляна находилась в 35 верс­тах от Пирогова, где Сергей Николаевич жил и скончался в 1904 году, на шесть лет опередив младшего брата. Читая переписку братьев, и в молодости, и в старости, сразу чувс­твуешь эту глубокую, трепетную связь между двумя кровно связанными существами, которую не спутаешь ни с какой другой — ни с любовью мужчины и женщины, ни с хрис­тианской любовью. Недаром в народе говорят: две крови- ночки.

В 1902 году, незадолго до смерти, Сергей Николаевич в последний раз побывал в Ясной Поляне. Он, кажется, по­нимал, что это было именно в последний раз. Он не очень любил бывать у брата, после того как тот стал центром вни­мания и притяжения всего мира. Не потому что завидовал. Он никогда никому не завидовал. Но это мешало их непос­редственному братскому общению. И потом, человек ум­ный и всегда честный в отношении себя и других, он пони­мал дистанцию между собой и братом.

Предыдущая глава

2

Следующая глава