ЖЗЛ-Лев Толстой. Свободный человек

ПЕВ ТОЛСТОЙ

ЖИЗНЬ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ

т мм

СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Ф

МОСКВА МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ 2017

УДК 821.161.1.0(092) ББК 83.3(2Рос=Рус) 1 -8 Б 27

Издательство благодарит за предоставленные фотоматериалы Государственный музей Л. Н. Толстого в Москве.

знак информационной продукции

ISBN 978-5-235-03980-3 © Басинский П. В., 2017 © Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2017

Предисловие ТОЛСТОЙ КАК ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Прежде чем взяться за эту книгу, я написал три книги о Толстом. Они вышли в разное время (2010, 2013 и 2015 го­ды), переиздаются до сих пор и представляют собой свое­образную трилогию.

Первая книга — «Лев Толстой: Бегство из рая» — расска­зывает об уходе писателя из Ясной Поляны, обстоятельствах его последнего путешествия и смерти в Астапове, а также о том, что было причиной этого ухода, какие моменты в жизни Толстого предваряли и предсказывали это событие.

Вторая книга — «Святой против Льва. Иоанн Крон­штадтский и Лев Толстой: история одной вражды» — посвя­щена проблеме «Толстой и Церковь». Почему случился этот трагический конфликт, что означало знаменитое «отлуче­ние» и что на самом деле являла собой «религия Толстого»?

Третья книга — «Лев в тени Льва. История любви и не­нависти» — об отношениях Толстого с его третьим сыном Львом Львовичем и со всеми своими детьми. Ведь среди мировых литературных классиков Лев Николаевич был са­мым многодетным отцом; жена Софья Андреевна родила ему 13 детей. Каким был Толстой-отец? Что думали и писа­ли о нем его дети? Что это вообще значит — быть сыном че­ловека, еще при жизни признанного гением во всём мире?

Пока я работал над этими книгами, я понял одну вроде бы очевидную, но в то же время совсем не простую вещь. Толстой — не только создатель великих произведений, от огромного романа «Война и мир» до крохотного рассказа «Нечаянно», написанного за четыре месяца до смерти. Сам Толстой — произведение. Его жизнь и смерть, отношения с разными людьми, близкими и дальними, — это такое же ве­ликое произведение, как и те, что появились из-под его пера. И это произведение он создавал сознательно, отдавая этому не меньше, а даже больше сил и времени, чем литератур­ному творчеству, философским трактатам и публицистике. И мы даже знаем год и месяц начала работы Толстого над этим произведением: март 1847 года, первые записи в днев­нике. Молодому «автору» еще не исполнилось двадцати лет, а он, находясь в Казани, в университетской больнице, излагает замысел великого произведения жизни, на создание которого уйдет больше шестидесяти лет. С этого момента начинается ежедневная работа над черновиком, если угод­но, романа под названием «Лев Толстой» с множеством сю­жетных линий, вариантов, удач и разочарований, интриг, коллизий, драматических и трагических конфликтов, ко­мических сцен и таких, которые не могут не вызывать ка­тарсиса, душевного потрясения.

Возможно, именно для того, чтобы закончить это про­изведение не «хеппи-эндом», как «Войну и мир», где он очень разумно и правильно устроил семейную жизнь своих любимых героев Наташи и Пьера, Николая и Марии, а на трагической, надрывной ноте, которая более соответство­вала XX веку, Толстой и покинул Ясную Поляну холодной осенней ночью 1910 года и скончался на станции Астапово под свист проносящихся мимо поездов.

Однажды я понял, что биографию Толстого нельзя писать просто как цепь жизненных событий и анализ ху­дожественных произведений, как пишутся обычные пи­сательские биографии. Анализировать нужно не факты жизни Толстого и тем более не его словесные произведе­ния (это другая, филологическая задача), а жизненный за­мысел и методы его воплощения в реальность. Но это задача, если подойти к ней со всей ответственностью, неподъем­ная, во всяком случае для меня. И тогда я решил написать короткое и, насколько это возможно, внятное изложение произведения под названием «Лев Толстой». Такая, можно сказать, «школьная» задача. Я надеюсь, что справился с ней и что каждый прочитавший книгу составит себе хотя бы об­щее представление, как Толстой создавал свою жизнь.

В первом издании эта книга вышла в «Молодой гвар­дии» в 2016 году под названием «Лев Толстой — свободный человек». Настоящее издание в серии «ЖЗЛ» дополнено библиографией, хроникой жизни и творчества Толстого, а также более обширным иллюстративным материалом. _#

Павел БАСИ НСКИЙ 2 февраля 2017 года

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ (1828-1847)

Жизнь как насилие

Лев Николаевич Толстой родился в имении Ясная По­ляна Крапивенского уезда Тульской губернии 28 августа 1828 года.

Самое раннее ощущение — желание вырваться из пеле­нок: «Вот первые мои воспоминания... Вот они: я связан, мне хочется выпростать руки, и я не могу этого сделать, и я кричу и плачу, и мне самому неприятен мой крик; но я не могу остановиться. Надо мной стоит, нагнувшись, кто-то, я не вспомню кто. И всё это в полутьме. Но я помню, что двое. Крик мой действует на них; они тревожатся от моего крика, но не развязывают меня, чего я хочу, и я кричу еще громче. — Им кажется, что это нужно (т. е. чтоб я был свя­зан), тогда как я знаю, что это не нужно, и хочу доказать им это, и я заливаюсь криком, противным для самого себя, но неудержимым. Я чувствую несправедливость и жестокость не людей, потому что они жалеют меня, но судьбы, и жа­лость над самим собой».

Второе воспоминание — посещение «какого-то, не знаю, двоюродного брата матери, гусара князя Волконско­го. Он хотел приласкать меня и посадил на колени, и, как часто это бывает, продолжая разговаривать со старшими, держал меня. Я рвался, но он только крепче придерживал меня. Это продолжалось минуты две. Но это чувство плене­ния, несвободы, насилия до такой степени возмутило меня, что я вдруг начал рваться, плакать и биться...».

Литературный дебют Толстого, повесть «Детство», то­же начинается с насилия над ребенком и... убийства. Гувер­нер-немец Карл Иванович бьет мух над головой спящего в кроватке десятилетнего Николеньки Иртеньева и задевает хлопушкой образок ангела-хранителя, висящий в изголо­вье. Первая же убитая муха падает на лицо мальчика.

«Положим, — думал я, — я маленький, но зачем он трево­жит меня? Отчего он не бьет мух около Володиной постели? вон их сколько! Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он меня и мучит. Только о том и думает всю жизнь, — прошептал я, — как бы мне делать неприятности...»

Еще Карл Иванович щекочет Николеньке пятки, чтобы окончательно разбудить.

«— Ach, lassen Sie[1], Карл Иваныч! — закричал я со сле­зами на глазах, высовывая голову из-под подушек».

Осязательные впечатления играли важную роль в де­тстве Толстого: «Я сижу в корыте, и меня окружает стран­ный, новый, не неприятный кислый запах какого-то ве­щества, которым трут мое голенькое тельце. Вероятно, это были отруби, и, вероятно, в воде и корыте меня мыли каж­дый день, но новизна впечатления отрубей разбудила меня, и я в первый раз заметил и полюбил мое тельце с видными мне ребрами на груди, и гладкое темное корыто, и засучен­ные руки няни, и теплую парную сращенную воду, и звук ее, и в особенности ощущение гладкости мокрых краев ко­рыта, когда я водил по ним ручонками...»

Но запомнилось ему и то, как экономка за пролитый на скатерть квас поймала и, несмотря на «отчаянное сопро­тивление», отвозила мокрой скатертью по лицу. И то, как в Вербное воскресенье гувернер за какую-то провинность отхлестал его пучком вербы. И как от этой вербы отпадали «шишечки».

Он запомнил, как «с особой нежностью» целовал «бе­лую жилистую руку отца» и был «умиленно счастлив», ког­да он ласкал его. Но и то, как отец однажды ухватил его за ухо.

Общим местом стало мнение, что Толстой воспел ран­нее детство как райское состояние души. И это верно. Ник­то в литературе не написал о детстве таких возвышенных строк:

«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора дет­ства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Вос­поминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений...

Вернется ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в дет­стве? Какое время может быть лучше того, когда две луч­шие добродетели — невинная веселость и беспредельная потребность любви — были единственными побуждени­ями к жизни? Где те горячие молитвы? Где лучший дар — те чистые слезы умиления? Прилетал ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы эти и навевал сладкие грезы неис­порченному детскому воображению».

В Ясной Поляне не били детей и крайне редко подвер­гали телесным наказаниям крепостных. Эта традиция шла по линии обоих родов — отца и матери, Толстых и Волкон­ских. Поднять руку на существо, которое не может или не имеет права защищаться, считалось в этих семьях позор­ным. Причем это было особенностью именно этих семей, а не признаком просвещенной эпохи. Отсутствие порки в воспитании ребенка было прогрессивным для того време­ни принципом, который соблюдался, например, в Царско­сельском лицее, где учился Пушкин. Пороть детей розгами, даже ружейными шомполами (ими лупил будущего импе­ратора Николая I его наставник генерал Ламздорф, запи­сывая это в ежедневный журнал), считалось нормой в арис­тократических семьях.

Но ни в «Детстве», ни в «Воспоминаниях» Толстого вы не найдете ни одного случая, чтобы ребенка били, потому что «так нужно».

В «Воспоминаниях» Толстой пишет, что в детстве ни разу не видел, чтобы пороли крепостного. «Вероятно, — подозревает он, — эти наказания производились. В то вре­мя трудно было себе представить управление без употреб­ления этих наказаний, но они, вероятно, были так редки, и отец так мало принимал в них участия, что нам, детям, ни­когда не удавалось слышать про это».

Он вспоминает, какой ужас вызвал у детей один только печальный вид помощника кучера, «кривого Кузьмы, чело­века женатого и уже немолодого», которого приказчик ку­да-то повел. «Кто-то из нас спросил Андрея Ильича, куда он идет, и он спокойно отвечал, что идет на гумно, где надо Кузьму наказать. Не могу описать ужасного чувства, кото­рое произвели на меня эти слова и вид доброго и унылого Кузьмы. Вечером я рассказывал это тетушке Татьяне Алек­сандровне, воспитавшей нас и ненавидевшей телесное на­казание, никогда не допускавшей его для нас, а также и для крепостных там, где она могла иметь влияние. Она очень возмутилась тем, что я рассказал ей, и с упреком сказала: "Как же вы не остановили его?"».

До глубокой старости Толстой не мог забыть, как од­нажды его даже не высекли, а только пригрозили высечь.

Пригрозили снять штанишки и отхлестать розгами по по­пе — унижение вместе с болью. Неизвестно, что страшнее.

В статье 1895 года под названием «Стыдно», посвящен­ной телесным наказаниям, Толстой обращает главное вни­мание не на физическую, а на нравственную сторону рас­правы. «Высшее правительство огромного христианского государства, 19 веков после Христа, ничего не могло при­думать более полезного, умного и нравственного для про­тиводействия нарушениям законов, как то, чтобы людей, нарушавших законы, взрослых и иногда старых людей, ого­лять, валить на пол и бить прутьями по задницам».

В 1837 году, когда Лёвочке было девять лет, в доме по­явился новый гувернер по имени Проспер Шарль Антуан Тома (в «Детстве» назван St.-.ter6me). Он приехал в Россию через Кронштадт летом 1835 года, зарегистрировался под именем Проспер Антонович, быстро научился говорить по-русски и успел послужить секретарем черниговского, полтавского и харьковского губернатора князя Василия Ва­сильевича Левашова, будущего председателя Государствен­ного совета. Затем он поступил старшим гувернером в дом знакомых Толстых, Милютиных, а оттуда его переманила бабушка Пелагея Николаевна — мать рано умершего отца братьев и сестры Толстых.

Одновременно от дома отказали доброму, пьющему нем­цу Федору Ивановичу Рёсселю (в «Детстве» назван Карлом Иванычем Мейером). Передавая Николая, Сергея, Дмит­рия и Льва на руки французу, бедный немец, которого де­ти называли дядькой, едва сдерживал слезы и умолял: «По­жалуйста, любите и ласкайте их. Вы всё сделаете лаской». Особенно он обращал внимание на младшего, Льва. Он го­ворил, что у ребенка «слишком доброе сердце, с ним ничего не сделаешь страхом, а всё можно сделать через ласку». На это француз возразил: «Поверьте, mein Негг, что я сумею найти орудие, которое заставит их повиноваться».

Приглашая нового гувернера, Пелагея Николаевна тоже настаивала, чтобы в отношении мальчиков никог­да не применялось физическое насилие. И он письменно обещал, что «с помощью Бога, отца сирот» обойдется без розог.

По мнению Толстого, Тома был «в высшей степени француз»: «Он был неглуп, довольно хорошо учен и добро­совестно исполнял в отношении нас свою обязанность, но он имел общие всем его землякам и столь противополож­ные русскому характеру отличительные черты легкомыс­ленного эгоизма, тщеславия, дерзости и невежественной самоуверенности. Всё это мне не нравилось».

Между Тома и Лёвой начались конфликты. Один из методов наказания, которые употреблял гувернер: ставил провинившегося на колени и заставлял просить прощения. При этом, «выпрямляя грудь и делая величественный жест рукой», он трагическим голосом кричал: «Agenoux, mauvais Sujet![2]» Из всех братьев только Лёвочка противился этому. Однажды француз все-таки силой заставил его встать на колени.

Как-то у Толстых был вечер, куда пригласили детей из других семей. Но француз заявил, что Лёвочка не имеет права на общее веселье. Тот отвечал дерзостью. «Ce'bien, — сказал он, догоняя меня, — я уже несколько раз обещал вам наказание, от которого вас хотела избавить ваша бабушка; но теперь я вижу, что, кроме розог, вас ничем не заставишь повиноваться, и нынче вы их вполне заслужили».

Подавляя сопротивление мальчика, он отвел его в чу­лан и запер. И вот эти часы, что Лев провел в заключении, в ожидании позорного наказания, он запомнил на всю жизнь.

До розог не дошло, но память осталась.

«...я испытал ужасное чувство негодования, возмуще­ния и отвращения не только к Thomas, но и к тому наси­лию, которое он хотел употребить надо мной, — вспоминал Толстой. — Едва ли этот случай не был причиною того ужа­са и отвращения перед всякого рода насилием, которое ис­пытываю всю свою жизнь».

Находясь в чулане, мальчик воображал, как он сам на­кажет гувернера. «И St.-^rome упадет на колени, будет пла­кать и просить прощения». Но это было слабое утешение, как он впоследствии стал понимать. Оно не избавляло от ужаса и отвращения перед насилием, всяким насилием.

То же самое он испытывал, когда его пеленали. «Им ка­жется, что это нужно (т. е. чтоб я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно». И когда режут козленка, и когда бьют солдата или крепостного, и когда запирают ребенка в чулан, все взрослые думают, что «это нужно». А Толстой с первых же проблесков сознания не думает, но твердо знает, что это «не нужно».

И потому вся так называемая взрослая жизнь Толс­того — это попытка доказать людям, что это «не нужно».

А вся цивилизация представлялась ему тем самым гусаром, что силой держал его на коленях и говорил взрослым что- то «важное». Говорил-то он, на самом деле, невозможные глупости. А совершал при этом самое страшное из преступ­лений.

Насилие! Не только над ребенком, а над его душой. Рожденной свободной, для неперестающей радости жизни. Но зачем-то ее поставили на колени, а затем заперли в чу­лан. И еще обещали наказать. Там, в загробном мире. На­казать!

Волконские

Дед Толстого по материнской линии, князь Николай Сергеевич Волконский, родился в 1753 году, а скончался в 1821-м, когда его единственная дочь Мария еще не вышла замуж. Таким образом, деда Толстой не знал. Сама Мария Николаевна ушла из жизни в 1830 году, когда ее сыну не было и двух лет. Свою мать Толстой не помнил и даже не видел ее изображения, потому что она не любила позиро­вать художникам. Сохранился лишь ее силуэт из черной бу­маги, сделанный в девятилетнем возрасте.

Тем не менее Волконские оказали сильное влияние на Толстого. Влияние деда было аристократическое. Всё, что Толстой видел и слышал в Ясной Поляне, напоминало ему о нем: и спланированный ландшафт усадьбы, и капи­тальные хозяйственные постройки, и большой дом с дву­мя флигелями в итальянском стиле, и рассказы крестьян и дворовых о старом хозяине. Толстой гордился дедом и в мо­лодости пытался подражать ему. В повести «Дьявол» о глав­ном персонаже, прототипом которого был автор, говорит­ся: «Самые обычные консерваторы это — молодые люди. Так было с Евгением. Поселившись теперь в деревне, его мечта и идеал были в том, чтобы воскресить ту форму жиз­ни, которая была не при его отце... а при деде».

Почему-то Толстой очень любил легенду, что Волкон­ский в молодости отказался жениться на племяннице и лю­бовнице князя Потемкина Вареньке Энгельгардт: «С чего он взял, чтобы я женился на его б...»

В царствование Екатерины II князь Волконский стре­мительно поднимался по служебной лестнице. Записанный в армию семилетним мальчиком, он в 27 лет в чине капита­на гвардии находился в свите Екатерины II во время ее сви­дания с австрийским императором Иосифом II в Могилеве. Майор, полковник, бригадир, генерал-майор... В 1793 го­ду он был назначен послом в Берлин. Затем находился при войсках в Польше и Литве.

Опала началась с воцарением Павла I, который с осо­бой строгостью относился к офицерам, выдвинувшимся при его матери. В 1797 году, будучи шефом (покровителем) Азовского мушкетерского полка, Волконский был уволен со службы за отказ явиться на инспекторский смотр, назна­ченный императором. Боевой генерал (а он принимал учас­тие во взятии Очакова) был уязвлен оказанным недоверием царя и сказался больным.

«Не думаю, однако, чтобы это очень его огорчило, — считает сын писателя Сергей Львович Толстой. — Не с ним одним так поступил Павел, а общественное мнение того общества, к которому принадлежал Волконский, было за него...»

Но через полтора года Николай Сергеевич был восста­новлен императором в прежнем положении. Его назначи­ли архангельским военным губернатором, затем произвели в генерал-аншефы, «полные генералы». В 1799 году он был уволен со службы по собственному прошению.

Николай Сергеевич Волконский, по-видимому, вер­но изображен своим внуком в романе «Война и мир» в об­разе старого князя Болконского. Да и сохранившиеся жи­вописные портреты соответствуют этому образу. В одном из вариантов «Войны и мира» Толстой так описывает деда: «Князь был свеж для своих лет, голова его была напудре­на, чистая борода синелась, гладко выбрита. Батистовое бе­лье манжет и манишки были необыкновенной чистоты. Он держался прямо, высоко нес голову, и черные глаза из-под густых, широких бровей смотрели гордо и спокойно над за­гнутым сухим носом, тонкие губы были сжаты твердо...»

От деда Толстой унаследовал понятия о чести и дол­ге, независимость суждений и вольнодумство, внутрен­нюю осанку, которая чувствовалась в нем всегда, особенно в позднем возрасте. От деда он унаследовал и свой эсте­тизм. «Все его постройки не только прочны и удобны, но чрезвычайно изящны», — подчеркивает Толстой в «Вос­поминаниях». Получив в наследство Ясную Поляну и по­селившись в ней после отставки, Николай Сергеевич пер­воочередной задачей поставил не строительство дома для удобного проживания, но переустройство усадебного ланд­шафта в стиле «парадиза» XVIII века. «Волконский, верный и последовательный "вольтерьянец", шел в ногу со време­нем и был охвачен усадебной лихорадкой... — пишет иссле­дователь жизни Толстого Н. А. Никитина. — Своей страс­тью и энтузиазмом он преобразовывал прежний облик Ясной Поляны, придавал благородные черты ампира, так пленившие впоследствии его внука. Князь удачно вписал свой ансамбль в сложный рельеф, удачно используя эле­менты прежней планировки: въездную усадебную аллею "Прешпект", Большой пруд, регулярный парк "Клины". Дед писателя строился основательно и вдумчиво... Именно в ампире князь Волконский нашел то, что искал: простоту, порядок и красоту. Он являл собой уникальный тип людей, в котором сопрягались порядочность с тонким эстетиче­ским чувством. В нем всё — от одежды до душевного сти­ля — было к la classique».

После смерти жены, Екатерины Дмитриевны (урож­денной Трубецкой), утешением его старости стала дочь, родившаяся в 1790 году. Образ княжны Марьи в «Войне и мире» лишь отчасти соответствует своему прототипу. Вер­но, что она была некрасива, и потому отец, не слишком на­деясь на ее замужество, воспитывал дочь «по-спартански»: ежедневные моционы, физическая культура (мать Толстого недурно играла в бильярд), занятия математикой и иност­ранными языками (владела французским, английским, не­мецким, итальянским и, что было необычно для девушек той поры, прекрасно писала по-русски).

Но есть в романе два важных несоответствия.

Если судить по «Войне и миру», отец и дочь жили в Яс­ной Поляне (в романе имение называется Лысые Горы) замкнуто и безвыездно. Гордый и своенравный князь Бол­конский любил говорить: «Ежели кому меня нужно, то тот из Москвы 150 верст доедет до Лысых Гор, а мне ничего и никого не нужно». Так считали почти все ранние биографы Толстого. Но позднейшие исследования доказали, что Вол­конские не были такими уж затворниками. Знаток истории толстовского рода Т. Г. Никифорова пишет: «Вопреки сло­жившемуся мнению (отчасти под влиянием образов старо­го князя Болконского и княжны Марьи в "Войне и мире") жизнь Н. С. Волконского и его дочери отнюдь не была за­творнической... Из дневника князя Дмитрия Михайлови­ча Волконского, родного племянника Н. С. Волконского, видно, что аристократический военный круг, литературно- ученая среда, к которой принадлежал автор дневника бла­годаря разветвленным родственно-дружеским связям, была и той культурно-исторической средой, в которой проходи­ла жизнь отца и дочери Волконских».

В этот круг общения входили Сергей и Василий Львови­чи Пушкины (отец и дядя великого поэта), Петр Андреевич Вяземский, Николай Михайлович Карамзин, Павел Ива­нович Сумароков, Иван Андреевич Крылов. Мария Нико­лаевна была дружна с женой Дмитрия Михайловича Вол­конского Натальей Алексеевной, урожденной графиней Мусиной-Пушкиной. Она бывала в доме ее отца Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, благодаря которому мы об­рели ряд ценнейших древнерусских рукописей, в том числе и «Слово о полку Игореве». В его доме на Разгуляе Мария Николаевна принимала участие в праздниках и домашних спектаклях. Иначе было бы трудно объяснить, как «запер­тая» в деревне молодая женщина могла написать несколь­ко весьма порядочных стихотворений, два больших проза­ических сочинения (сказка на французском языке «Лесные близнецы» и повесть «Русская Памела, или Нет правила без исключения») и замечательный по мыслям дневник их с от­цом поездки в Санкт-Петербург в 1810 году под названием «Дневная записка для собственной памяти».

Толстой отмечал в писаниях своей матери «правдивость и простоту», которые, как он считал, не были свойствен­ны его отцу. «В то время особенно были распространены в письмах выражения преувеличенных чувств: несравнен­ная, обожаемая, радость моей жизни, неоцененная и т. д. — были самые распространенные эпитеты между близкими, и чем напыщеннее, тем было неискреннее. Эта черта, хотя и не в сильной степени, видна в письмах отца. Он пишет: "Ma bien douce amie, je ne pense qu'au bonheur d'etre auprfes toi..."* и т. п. Едва ли это было вполне искренно. Она же пишет в обращении всегда одинаковое: "mon bon ami"[3], и в одном из писем прямо говорит: "Le temps me parait long sans toi, quoiqu'& dire vrai, nous ne jouissons pas beaucoup de ta soci6t6 quand tu es ici"[4], и всегда подписывается одинаково: "ta devou6e Marie"[5].

Вторая, более существенная, неточность состоит в том, что Толстой в «Войне и мире» изобразил мать чрезвычай­но религиозной девушкой. Между тем, судя по ее дневни­ку, Мария Николаевна не отличалась особой набожностью и была в этом смысле вполне дочерью своего отца с его ре­лигиозным равнодушием. «Николай Сергеевич, — пишет С. J1. Толстой, — не только не был богомолен, но был рав­нодушен к православию и даже в душе — вольнодумцем... Это следует из подбора оставшихся после него книг и из то­го, что в Ясной Поляне не осталось никаких следов от ка­кого бы то ни было отношения к православию. Между тем при его богатстве он легко мог построить церковь в Ясной Поляне — на деревне или у себя на усадьбе; он этого не сде­лал, а строил дома и хозяйственные постройки. Конечно, он исполнял церковные обряды, считая, что так нужно, но, вероятно, относился к ним формально...»

Возможно, Николай Сергеевич даже был масоном. По крайней мере, он явно сочувствовал «вольным каменщи­кам». Об этом говорит присутствие в его библиотеке ста­ринного масонского песенника 1762 года вместе со стату­тами масонов*.

Трудно сказать, в какой степени это повлияло на миро­воззрение его внука. Масоны Екатерининской эпохи были «вольтерьянцами». Суть же «вольтерьянства» была в отри­цании авторитета Церкви и попытке создания новой мора­ли, опирающейся на главенство разума. Всё это близко зре­лому Толстому с его критикой Церкви с позиции разума. Но обрядовая сторона масонства, карикатурно изображен­ная в «Войне и мире», была ему так же чужда, как и религи­озные обряды.

Разумным отношением к религии отличалась и дочь князя, если судить по ее дневнику. Девятнадцатилетняя девушка, впервые выехавшая в дальний путь в Санкт-Пе­тербург, она ничего не боится и смотрит на мир открыто и без предрассудков. Заметив по дороге церковные строения, она больше обращает внимание на их внешний вид, неже­ли испытывает желание молиться. Церковные предания не внушают ей уважения.

«21-го числа отправились мы опять в путь в седьмом часу. Отъехав около 25 верст, увидели мы колодезь, очень хорошо отделанный, и как мы спросили, то нам сказали, что это есть колодезь святой воды и что тут близко часов­ня, в которой находится явленный образ Казанской Бо­городицы. Услышав сие, велели мы подъехать к колоде­зю, вышли из кареты, выпили несколько воды и пошли пешком до часовни; она очень хорошо построена и хотя в простом вкусе, но вид ее внушает почтение. Мы вошли, приложились к образу, и батюшка поговорил с сторожем, который подтвердил нам предание о явлении сего обра­за около двух сот лет тому назад. Хотя невероятно, чтоб в столь неотдаленном времени творились еще чудеса, но как народ не может постигать умственного обожания Бо­га, то такие предания производят в нем большое впечат­ление».

Это — взгляд просвещенной аристократки, которая строго отличает народные предания, поддерживаемые Цер­ковью, от «умственного» понимания Бога людьми своего круга.

В Петербурге при посещении Александро-Невской лавры она опять же обращает внимание на внешний вид недавно возведенного храма: «Сия церковь чрезвычайной красоты и великолепия; она построена в простом и благо­родном вкусе». Она не испытывает душевного беспокой­ства при опоздании на обедню в Исаакиевский собор и ра­дуется, когда во время службы их забирает оттуда бывшая фрейлина Екатерины Анна Петровна Самарина. Но это не значит, что Мария Николаевна была атеисткой. Как и ее отец, она считала Церковь необходимой. И не только для народа, но и для своей семьи.

Среди ее вещей, сохранившихся по сей день, есть ру­кописный молитвенник и икона с изображением святых, имена которых носили ее сыновья: Николай Чудотворец, Сергий Радонежский, Дмитрий Ростовский и Лев, папа римский. В «Журнале поведения Николеньки», который она вела, занимаясь воспитанием своего любимого старше­го Коко, она пишет, что «возила его в церковь приобщать, он там стоял и вел себя очень порядочно для своих лет; и во весь день был мил и послушен». Но мы не найдем в «Жур­нале» никаких признаков того, чтобы Мария Николаевна воспитывала сына в религиозном духе. Гораздо больше ее волновали проявления блажи (капризов) и трусости — ис­пугался взять в руки жука...

И уж совсем невозможно представить себе, чтобы Ма­рии Николаевне пришла в голову мысль уйти в монастырь, которая нередко посещала Марью Болконскую.

Тем не менее, если говорить о влиянии матери на Толс­того, это было прежде всего мистическое влияние. Толстой не просто любил, а боготворил мать. После Бога она была единственной инстанцией, к которой он часто обращался в молитвах и говорил, что «эта молитва всегда помогала».

Тайна матери остается одной из главных загадок духов­ной биографии Толстого. Образ матери занимал в его душе необъятное место. Создается впечатление, что он как бы «увлажнял» рационализм толстовского понимания рели­гии, которое сводилось к простой мысли: всё, что находит­ся за пределами нашего разума, для нас не существует. Сле­довательно, какой смысл это обсуждать, а тем более слепо в это верить? Если наш разум не способен постичь загробную жизнь с ее адом и раем, то и нечего о них рассуждать! Есть более умопостигаемые вещи — добро, любовь, помощь лю­дям.

Но в отношении матери он делал исключение. Доста­точно и того, что он обращался с молитвой к мертвому че­ловеку и верил, что это ему помогает. В старости он отно­сился к Марии Николаевне, как совершеннейший ребенок. «Не могу без слез говорить о матери», — пишет в дневнике. «Нынче утром обхожу сад и, как всегда, вспоминаю о мате­ри, о "маменьке", которую я совсем не помню, но которая остается для меня святым идеалом».

Десятого марта 1906 года он пишет: «Целый день ту­пое, тоскливое состояние. К вечеру состояние это перешло в умиление — желание ласки — любви. Хотелось, как в дет­стве, прильнуть к любящему, жалеющему существу и уми­ленно плакать, и быть утешаемым. Но кто такое существо, к которому бы я мог прильнуть так? Перебираю всех лю­бимых мною людей — ни один не годится. К кому же при­льнуть? Сделаться маленьким и к матери, как я представ­ляю ее себе. Да, да, маменька, которую я никогда не называл еще, не умея говорить. Да, она, высшее мое представление о чистой любви, но не холодной, божеской, а земной, теп­лой, материнской. К этой тянулась моя лучшая, уставшая душа. Ты, маменька, ты приласкай меня. Всё это безумно, но всё это правда...»

Мария Николаевна потеряла мать и стала полусиро­той, когда ей было два года. То же случилось и с ее сыном Львом. Словно предчувствуя, что Лев — ее последний сын, она называла его «топ petit Benjamin[6]» (это прозвище Тол­стой сохранил для главного героя «Детства»). Вениамин по- древнееврейски означает «везунчик, счастливчик». В то же время по Библии Вениамин был сыном Иакова, жена ко­торого Рахиль умерла при родах этого мальчика, назвав его Бенони — «сын боли». Толстой любил вспоминать, что вто­рым любимчиком матери после Коко оказался он, млад­ший.

Непонятно, почему дневник матери был обретен Толс­тым так поздно, только в 1903 году, спустя 70 с лишним лет после ее смерти. Вероятно, он просто не знал о его сущест­вовании. Но показательно, что эти тетради вместе с дру­гими бумагами Марии Николаевны... валялись на чердаке дворни, а выбросил их туда, не придав им никакого значе­ния, сын Толстого Лев Львович, переустраивая северный флигель для себя и своей молодой шведской жены Доры. И только Софья Андреевна обратила внимание на эти тет­ради. Она и показала их мужу.

Оглавление

1

Следующая глава