Помоги проекту - поделись книгой:
Если это не чудо, то не испытание ли перед чудом?
Испытание-то не последнее. Грянула Великая Отечественная война, и сделалась Якутия одной из зон, куда ссылали “врагов народа”, недорасстрелянных чекистами. И что же? И этот удар судьбы не сделал сосланных сюда людей враждебными друг к другу, а вынесли они из общей беды приверженность к этому краю, ставшему родным. И сплочённость.
В центре современного жизнеописания — праздник якутского Нового года. На праздник собираются люди из ближних и дальних сёл: татары, немцы, белорусы, украинцы, буряты, русские (“всех не перечесть!”), тут соединяются национальные верования. Сплачиваются в общем христиански-языческом единении, какое веками мечталось русским людям, давая им силы выдерживать удары судьбы.
Вот это уж точно: чудо!
Заросшая тайгой, прокалённая морозами земля благоухает...
Запах счастья, завоёванного бесконечным трудом.
Вот люди, добывающие это счастье: рабочие, как на подбор, статные, жилистые мужики...
— Ну, что, царица земли якутской, веди в свои владения! Участники Ысыаха и приглашённые гости... уже все собрались?
Якутское Новогодье... Праздник с непременными спортивными состязаниями... Молодые якуты, поощряемые зрителями, готовятся к прыжкам в длину без разбега и... влезают в мешки...
Юмор сопровождает патетику.
Мария, жена Анатолия Петровича, видя, что муж молчит, готова спросить: уж не случилось ли чего плохого? — и вдруг он начинает... петь!
Вот поэма, которая складывается у Переверзина в этом суровом краю:
Вечность... Судьба... Даже под ударами, неизбежными на этой горестной и счастливой земле.
1
Белокурая женщина двадцати с небольшим лет, в элегантном, домашнем, сшитом из тонкого бархата халатике светло-жёлтого цвета, так идущем к её слегка смуглому, трогательно нежному лицу с тонкими, словно вырезанными мастерски скальпелем тёмными бровями-скобками, с сочными чувственными губами сидела на деревянной двуспальной кровати, аккуратно застеленной жаккардовым, светло-коричневым одеялом, в небольшой, но уютной, только что убранной до блеска спальне. Она держала в тонких изящных руках с длинными, как у одарённых музыкантов, пальцами пришедший с утренней почтой последний номер когда-то очень модного почти у всех советских женщин столичного журнала “Работница”. И, неспешно перелистывая страницу за страницей, с глубоким интересом рассматривала чертежи кройки понравившегося платья. В разрисованное льдистыми причудливыми узорами довольно широкое окно, выходящее на заснеженный, но вечно зелёный сосновый бор, вечернее, зимнее солнце всё скупее и скупее бросало тусклый, словно подслеповатый свет. С началом ранних синих сумерек, быстро сгущающихся до плотной непроглядности, белесый туман, повисающий на ветвях деревьев белыми клочками взлохмаченной ваты, говорил о том, что на дворе мороз к вечеру не только не ослабел с приходом ветреного февраля, а наоборот, словно решившись дать подступающей весне решительный бой, с каждым часом только крепчал и крепчал.
Однако в уютной небольшой двухкомнатной квартире от хорошо протопленной и аккуратно побеленной, умело сложенной из местного кирпича-сырца печки было тепло, только из самого низа углов, видно, строителями плохо проконопаченных, несло небольшим сквозняком. Сам дом представлял собой одноэтажное строение, рубленное, как исстари было заведено на русском Севере, в лапу из толстенных, чуть ли не в обхват, высушенных за несколько летних месяцев сосновых, словно вылитых из меди, с двух сторон окантованных брёвен, с двухскатной шиферной крышей, с крыльцом под тесовым навесом.
Вокруг дома возвышался метра на полтора невысокий, лёгкий штакетный забор с глухой тесовой калиткой, к внешней стороне которой был приколочен самодельный деревянный почтовый ящик с фанерной крышкой без какого-либо замка. Перед прямоугольными, высокими окнами, красиво обрамлёнными синими наличниками, с фасадной стороны дома, в узком, но длинном палисаднике из-под совсем недавно выпавшего, серо-белого снега выглядывали голые кусты чёрной смородины и боярышника, чьи крупные гроздья, всё ещё не склёванные снегирями и воробьями, на снеговом фоне, радуя вдохновенный взгляд, алели ярко, словно красные фонари в ночи. Видать, при установке в стенные проёмы оконных блоков строители, как ни утепляли коноплёй и мхом зазоры, всё же через них на улицу упрямо выходило тепло, незаметное для человеческого глаза, но тотчас почувствованное воробьями и синицами. И эти шустрые, смышлёные птицы ещё до наступления холодов над окнами между карнизом и стеной устроили несколько уютных, маленьких гнёзд, в которых успешно переживали жестокие морозы с воющими особенно сильно по ночам долгими вихрастыми вьюгами. Муж женщины, заметив спасительные пристанища милых его сердцу птах на высоких меднокорых соснах, стоявших в пяти метрах от дома, прикрепил два скворечника собственной постройки и каждое утро перед тем, как отправиться на работу, насыпал в них от души по целой горсти то золотистых зёрен овса, то ядрёной гречневой крупы. Может быть, поэтому птицам и не было никакого дела до мёрзлых ягод боярышника, как бы они сытно ни алели, матово переливаясь в блескучих солнечных лучах...
Неожиданно на улице раздался резкий, на морозе вдвое сильней звучащий стук по дереву, похожий на удар клювом дятла. Женщина посмотрела в сторону окна большими карими глазами, немного грустными, будто говорящими: “А счастье-то ведь было совсем-совсем рядом, на расстоянии протянутой руки, но опять, к сожалению, ускользнуло по воле Божьей...” Стук, однако, не повторился, и она снова вернулась к своему увлекательному занятию, одному из немногих увлечений, что были ей доступны в этом старом посёлке лесозаготовителей и крестьян, а также охотников, ещё хорошо помнящем опального писателя Короленко, останавливавшегося по дороге к месту своей якутской ссылки на ночлег в одном из окраинных домов, стоящем на высоком левом берегу величественной, всегда полноводной реки Лены.
Женщина была на четвёртом месяце беременности — в её чреве зарождалась новая человеческая жизнь. Ощущение этого каждой клеточкой тела и души наполняло её сознание лучезарным светом умиления, а сердце от радости заставляло сладко замирать. Дело в том, что она, к своему глубокому огорчению, за последнее время тяжело пережила несколько выкидышей и порой, впадая в отчаяние, стала горько думать, что никогда не сможет иметь ребенка, лишится возможности испытать самое великое женское счастье. Но в этот раз плод укрепился настолько, что врачи выписали её из районного роддома, где она лежала на сохранении.
Наконец, женщина, оставшись довольна своим выбором кройки платья, которое решила как можно скорее заказать в местном ателье, закрыла журнал и мечтательно представила, как же она будет красиво, даже обворожительно выглядеть в нём. И подняла голову, чтобы посмотреть на себя в зеркало-трюмо, стоящее на против. От резкого движения головы её каштановые, густые, вьющееся волосы рассыпались и упали на по-детски худенькие и потому кажущиеся ещё трогательнее плечи. “А что, — подумала она, вглядываясь в своё лицо, — беременность ничуть не сказалась на моей молодой красоте. Я по-прежнему свежа, солнечна, с той чарующей магией нежности, которая заставляет мужские сердца мгновенно вспыхивать, как сухая хвоя на летнем ветру, огнём восхищения, а незнакомых женщин с самолюбивой, саднящей завистью долго смотреть вслед. Ну, вот и хорошо! Ну, вот и замечательно!..”
В северном посёлке тружеников поля, лесозаготовителей и охотников она оказалась из-за перевода мужа на новую, более высокую должность, о которой в первый раз услышала случайно. Произошло это, когда она, находясь на институтской летней практике в министерстве сельского хозяйства северной республики, как-то, выкроив время из ежедневной работы на опытных семенных участках, забежала “на минутку” в главное управление “Сельхозхимии” навестить пожилого начальника отдела кадров Петра Сергеевича Широкого. Он то ли потому, что ему симпатичная девушка напоминала кого-то из близких знакомых или родных, то ли потому, что хотел ей, оказавшейся за тысячи километров от родного дома, чисто по-человечески хоть чем-то помочь, стал от чистой души по-отечески опекать молодую студентку. Постучавшись и услышав: “Заходите!” — она зашла в кабинет, когда Пётр Сергеевич, только что закончив говорить по телефону, положил трубку с печатью явного недовольства на хмуром лице. И, словно ища у своей молодой подшефной поддержки, угрюмо, по-стариковски проворчал:
— Опять, как мёрзлый снег на голову, начальство свалилось на мою душу срочным указанием подготовить приказ заместителя министра о назначении новым председателем одной из наших структур в Ленском районе какого-то Анатолия Петровича Иванова.
— И это вас расстроило?!
— Немного есть! Но ты, Мария, не больно-то обращай на меня внимание! Чего только в нашей кадровой работе не бывает!
— Извините, как это не обращать?! Я же за вас переживаю!
— Спасибо, дочка!.. — уже совершенно миролюбиво признался пожилой, седовласый начальник. — Не люблю, когда начальство занимается кадровой чехардой! Тем более, что уж больно молод этот Иванов, представляешь, ему ещё и тридцати-то нет, а его уже в одночасье назначают руководителем районного масштаба! Справится ли?
— А я думаю, вы совсем зря переживаете, поскольку наверху кого попало на ответственную должность не назначат! — как бы отвечая на вопрос своего покровителя, уверенно сказала Мария.
— Может, ты, дочка, и права... Я внимательно ознакомился с его послужным списком, и он, честно говоря, меня впечатлил! Представляешь, этот новый назначенец, видать, и правда с головой — всего за каких-то три года прошёл путь от рядового мастера до начальника крупного строительного управления! Ничего подобного в своей более чем тридцатилетней кадровой практике не припомню! Однако управлять районной организацией — это совсем другой уровень. Ладно, как говорится, поживём — увидим! И всё-таки я, кажется, своё отработал!..
— Это почему же? — с грустью спросила Мария.
— Хотя бы потому, что порой излишне ворчливым становлюсь! — лукаво улыбнувшись своими подслеповатыми синими глазами с мелкой сетью старческих морщин, словно лучики, мелко разбегавшихся по сухому лицу, хрипловато ответил Пётр Сергеевич.
Тот год для студентов, перешедших на пятый курс омского института сельского хозяйства, практика была преддипломной, растянувшейся до самого конца лета. Надо было произвести не только в полном объёме опыты по воздействию новых минеральных удобрений на развитие культурных растений и проанализировать результаты эффективности различных химикатов, в том числе различных ядов-пестицидов от всевозможных вредных насекомых, но ещё и описать всю проведенную во время практики работу, что должно было стать пояснительной запиской к диплому. Так что на родину Мария возвратилась лишь в начале осени, подгоняемая жгучим ожиданием солнечной встречи с любимым человеком, студентом их института, только учащимся на другом факультете.
Но вместо с таким нетерпением ожидаемого счастья ей пришлось пережить с разными временными интервалами несколько одинаково нежданных тяжёлых душевных потрясений. В первую очередь, это было то, что ненаглядный, с которым она радостно надеялась связать свою девичью судьбу, на поверку оказался совсем не тем рыцарем без страха и упрека, за кого он себя выдавал, добиваясь от неё взаимности. Просто он, как последний негодяй, когда она была на практике, изменял ей напропалую. К глубокому сожалению, в длинном списке покорённых им девичьих сердец оказалось и дорогое ей сердце, можно сказать, единственной подруги, с которой все годы учёбы она жила в одной комнате институтского общежития. И она, с помрачённой душой, в надежде хоть как-то отвлечься от внезапного, как снежный взрыв в ледяной мороз, свалившегося на неё несчастья поддалась уговорам любимой матери выйти замуж по расчёту за своего ровесника, соседского парня, год назад выучившегося на врача, ведь брак по тогдашним правилам позволял не попасть под выпускное распределение и остаться в губернском городе.
Молодые подали заявления в загс и начали неспешно готовиться к бракосочетанию. И вдруг, когда в самом известном городском ателье уже было пошито на заказ прекрасное — белое-белое, как лебединое крыло, да ещё и с длинным шлейфом, — свадебное платье, когда было приготовлено необходимое приданое, когда гости, проживавшие в дальних местах нашей необъятной отчизны, уже выехали на торжество и оставались только сутки до торжественной минуты, она к своему ужасу глубоко и спасительно поняла, что стоит на самом пороге роковой ошибки, после которой вряд ли что-то можно будет исправить без новых глубоких душевных и моральных потерь и потрясений. И, словно слыша голос с небес, говорящий: “Подожди! Остановись!” — решительно заявила родным, что жениха своего не любит и никогда не сможет полюбить, и потому никакой свадьбы не будет! Что же касается народной поговорки, отрезала: “Стерпится — слюбится — это не про меня!..” Сердобольная мать от слов горячо любимой дочери при шла в такое душевное расстройство, что даже на время потеряла дар речи, потом принялась слёзно её уговаривать:
— Да что же ты, глупая, делаешь?! В какое неудобное положение ставишь своих родителей? Позоришь нас перед всем честным светом?! С какими глазами я теперь должна ходить по родному посёлку? Что скажу уважаемой соседке, поверившей мне, да и тебе тоже! Ой, горе-то какое! И за что? Уж не за то ли, что всю жизнь, работая пекарем в адских условиях печной жары, последние жилы из себя нещадно вытягивала, чтобы только получше одеть тебя, посытней накормить?! Себе во многом отказывала, а тебе — ни в чём!..
— Ну, вот уже рекой и попрёки пошли!.. И зачем?! — с обидой сказала Мария. — Мама, милая моя, неужели сама не понимаешь, что я права, за исключением того, что раньше не опомнилась? Или тебя в самом деле не волнует, как я буду век коротать с нелюбимым, через себя рожать от него детей?! Если это так, то и твои слёзы, и причитания ровным счётом ничего не стоят!
И, больше не говоря ни слова, уйдя в себя, стала укладывать свои нехитрые вещи, в основном из одежды, в чемоданы.
Отец же, Василий Сергеевич, всю жизнь проработавший в совхозных мастерских токарем, по праву бывший у начальства на хорошем счету, уже давно выйдя на пенсию, занимался домашним хозяйством, но продолжал оставаться по-молодому сухим, поджарым, только несколько медлительным, скорей всего от того, что всегда любое дело, прежде чем начать, тщательно и подолгу обдумывал. И теперь, переживая не меньше жены за дочь, тем не менее хранил глубокое молчание, лишь ходил взад-вперёд по родительской спальне с узкими, подслеповатыми окнами, из которых во дворе было хорошо видно порыжевшую от сильного степного зноя траву. Потом вообще вышел из дома, чтобы в сарае, приспособленном под домашнюю мастерскую, за починкой кузовного мотороллера хотя бы чуть-чуть унять вдруг охватившее душу волнение: шутка ли, дочь впервые уезжала из родного гнезда не на месяц и не на два, а по меньшей мере на год! И куда же, куда?! Известно одно — на Север, причём крайний! Но он такой большой, что и за жизнь не обойти! И в какой из его многочисленных районов будет по институтскому направлению определена самая младшенькая дочка, потому и больше других детей самая дорогая его сердцу, только один Бог и знает!
В большой конуре, любовно сколоченной из обрезных досок, покрашенной в зелёный цвет и стоящей рядом с калиткой, лежал здоровый, вислоухий и лохматый сторожевой пес, положив угрюмую морду на крепкие, когтистые лапы с добрый кулак величиной. Весенним, сильно палящим зноем он уже к обеду был утомлён настолько, что тяжело дышал, вывалив свой алый язык, с которого обильно капал пот. Как мухи, особенно — пауты, гудя словно бомбовозы, ни досаждали ему, он лишь вяло, словно нехотя, отмахивался от них хвостом-метёлкой. Он даже пробовал ловить этих в тоску надоевших, больно кусающих насекомых, но безуспешно. Только в воздухе время от времени раздавалось хлёсткое клацанье, похожее на быстрое передвижение винтовочного затвора, острых саблеобразных клыков.
Перед ним взад-вперёд важно прохаживался рыжий годовалый кот с грязными подпалинами на животе, с отмороженными зимой, в лютую стужу ушами, разодранными в боевых поединках. При этом он ну совершенно не обращал никакого внимания на пса, словно его вообще в ограде не было! И неспроста. В первый же день, как мать Марии, Надежда Ивановна, после смерти от старости любимой кошки принесла его от старой знакомой и спустила с рук на землю, поросшую низкой, но довольно густой травой, собака тотчас с грозным рычанием, быстро переходящим в злобный лай, волоча за собой гремящую цепь, бросилась на незваного гостя. Но тот вместо того, чтобы испуганно пулей отскочить на безопасное место, всем своим гибким телом пружинисто выгнулся, хвост взметнул высоко трубой, сильно распушил его, вмиг взвихрил шерсть на загривке и с грозно суженными глазами, налившимися кровью, ни секунды не раздумывая, пошёл в атаку...
Пёс сначала от такой невиданной кошачьей наглости перестал лаять, потом то ли в самом деле посчитал котяру за непобедимого противника, то ли просто растерялся от неожиданного отпора, но стал медленно, не выпуская из поля зрения атакующего, пятиться, пока, наконец, не уперся задом в угол своей конуры. А кот, видя, что своей грозной решимостью всерьёз напугал здоровенную псину, окончательно осмелев, сел прямо перед ним и передними лапами надавал по собачьей морде столько кошачьих пощечин, сколько посчитал нужным, чтобы сразу и окончательно поставить точку в вопросе, кто теперь во дворе хозяин.
Надежда Ивановна смотрела на это, можно сказать, земное чудо и глазам своим не верила. Хлопая от удивления себя ладонями по бёдрам, она раз за разом восклицала: “Надо же, какого я себе кота для ловли мышей и крыс завела! Но что же он вытворяет! Пусть рослый, но по сравнению с псом всего лишь мышь! А, тем не менее, как его построил-то, как построил! Ну, точно зверь какой-то!” И окончательно придя в себя, забежала в дом и, с трудом смиряя забившееся часто сердце, тяжело переводя дыхание, сбивчиво, но восхищённо рассказала мужу обо всём увиденном во дворе, надеясь, по крайней мере, на его ответную добродушную реакцию. Однако он, как всегда, молча, с хмурым лицом — мол, что это за такая дурная привычка от дел отвлекать в то самое время, когда оно, наконец, стало так спориться! — и, не отрывая глаз от подошвы сапога, которую подбивал при помощи мелких сапожных гвоздиков и молотка с короткой ручкой, недовольно проворчал:
— Ну, мать, раз тебе уже всякие неземные чудеса стали средь бела дня казаться, то ты в самом деле шибко состарилась, причём не в хорошую сторону — в детство, что ли, впадаешь!..
— Это я-то старая!.. А ты-то сам в таком случае кто?! Пень замшелый, ведь настолько оглох, что я уже и не помню, когда с тобой спокойно-то разговаривала. Пока аж в самое ухо не закричу, ответа от тебя ждать всё равно, что у моря погоды!..
На том старики и разошлись. Вообще-то они жили душу в душу! Да иначе и быть не могло, ведь поженились по любви. Да какой! Он, едва вернувшись со службы, отбил её у городского парня-ухаря! Словно в благодарность за это, Надежда Ивановна сначала порадовала благоверного дочерью, за ней — сыном, а потом, уже на самом излёте васильковой, ясной молодости — ещё одной девочкой-красавицей, Марией. И хотя каждая копейка, приносимая родителями в дом, давалась с большим трудом, семья жила в относительном достатке. Дети являлись для родителей в семье тем животворным, крепким цементом, благодаря которому даже самые тяжёлые времена, связанные, в первую очередь, с желанием Василия Сергеевича выпить лишнюю рюмку водки, переживались без особых тревог. Но надо, справедливости ради, отдать хозяину дома должное за то, что он никогда во хмелю не скандалил, а поутру больше мучился не глубоким похмельем, а сознанием того, что снова не удержался, хватанул проклятой многовато, больше, чем следовало.
Дети, как окрепшие за лето птицы по осени, встав на трепетные жизненные крылья, разлетались в разные стороны. Старшая дочь, довольно поздно выйдя замуж, переехала к мужу, инженеру по образованию, в Ульяновск. Сын, плотник, слава Богу, нашёл себе жену рядом, в областном центре. Мария, поступив в институт, больше жила в городе, чем дома. Но из посёлка в любой нужный день к ней можно было съездить на рейсовом автобусе, проведать её в студенческом общежитии, привезти всяких гостинцев с поля да с огорода, ведь, что ни говори, а родителям всегда хочется своим чадам подложить в тарелку один-другой кусочек вкусной, с душой приготовленной пищи.
Но вот пришёл черёд и с младшей дочерью расставаться! А легковерно думалось: пять лет учёбы — это же так много! Когда ещё они пролетят! Но всё-таки пролетели, да так быстро, что аж не верится!.. Как же теперь родители, оставшись совсем одни, будут жить? От этого оцепенения вынужденной разлуки становилось ещё горше, ещё больнее на душе. Как будто жизнь вдруг, ни с того ни с сего потеряла всякий смысл... И хотя всё было совсем не так, как же порой бывает трудно смириться с судьбой, чтобы снова жить с ней в согласии...
И всё же упрямые думы о разлетевшихся по стране детях, чем бы родители ни занимались, всегда остаются на первом месте. С какой тревогой, надеждой, исполненными вечной любовью, они ждут от них любой весточки: звонка, телеграммы! А целое письмо, ещё даже до конца не прочитанное, вообще становится предметом непреходящего счастья, о котором хочется, — неважно, трещит ли зимняя стужа, или палит летний зной, — скорей рассказать по секрету всему свету: соседям, старым знакомым, просто первым встречным, и при этом обязательно подчеркнуть, каких они воспитали добрых, заботливых детей, а вернувшись домой, снова и снова перечитывать чуть ли не по слогам каждую строчку, каждое слово, словно слышать из далёкого далека дыхание и биение сердец своих дорогих кровинок.
Наконец, выглянув из-за приоткрытой двери, жена миролюбиво позвала Василия Сергеевича. Она уже, хотя и вконец расстроенная внезапным отъездом дочери, не плакала, но на опухшем от слёз лице лежала печальная тень. Ничего не поделаешь! Поскольку дочь не вняла её мольбам, коли разлуки с ней не миновать, то остаётся в душе смириться с разлучницей-судьбой и по-матерински тепло проститься... Когда отец вошёл в дом, чемоданы уже были закрыты на замки. И он с грустью в карих глазах, повидавших сполна за долгую жизнь всякого — и горького, и сладкого, — то ли спросил, то ли просто сказал:
— Ну что, присядем на дорожку...
— Давайте! — согласилась мать.
Мария как стояла у большущих чемоданов, так и села на один из них, а родители, грустно-потерянные, опустились на стоящую напротив, заправленную тонким коричневым одеялом, с двумя большими пуховыми подушками, положенными друг на друга, железную кровать со спинками, увенчанными сверху выкованными в какой-то старинной кузнице знатным мастером рифлеными кубами, похожими на вензеля. На минуту в комнате повисла тревожная, давящая на душу, как тяжёлый камень, тишина. “Ну, кажется, пора”, — хмуро произнёс отец и, подхватив сильными руками оба чемодана, направился на улицу. Следом за ним вышли и дочь с матерью. До автобусной остановки, которая находилась у гаражной проходной и представляла собой лишь бетонную площадку, где на телеграфном столбе висел местами изъеденный ржой жёлтый жестяной квадрат расписания, ходу было не меньше двадцати минут.
Сначала дорога, сразу за трассой, шла по обширной луговине, на которой новая трава лишь неделю назад проклюнулась из почвенного чрева и теперь буйно шла в рост. С правой стороны возвышался бор, где на густо растущих белоствольных берёзах раскрылись терпко пахнущие коричневые почки, и клейкая светло-зелёная листва, словно речной утренний туман, шарообразно окутала деревья. Степная, до самого горизонта синяя-синяя даль больше светло не просматривалась между набравших земной сок гибких веток. В бору вернувшиеся с юга чижи, красногрудки и дрозды, перелетая с берёзы на берёзу, во все сладкозвучные голоса, сливавшиеся в хор, распевали исполненные любовью к родному краю вдохновенные, заливистые песни.
Исходившую от изумрудной травы и всё больше разворачивающейся листвы пряную свежесть и влажность лёгкий ветерок вбирал в себя и своими невидимыми крыльями приятно обдувал лица, словно неугомонный мальчишка, весело играя волосами. Вскоре дорога, миновав старую, заброшенную водонапорную, сложенную из красного кирпича и напоминавшую крепостное укрепление высокую башню с проржавевшей железной конусообразной крышей, давно облюбованную зимующими грачами, картаво кричавшими на всю округу, перелетавшими в поисках пищи чёрным облаком по улице, на которой располагался зерновой ток, свернула в короткий проулок. По обе стороны его почти вплотную друг к другу стояли саманные однотонно побеленные дома, но все, как один, с шиферными кровлями и со стенами, толщиной не менее, чем в добрый метр. Это позволяло, каким бы трудно переносимым знойным ни выдалось лето, до самой жёлто-лиственной осени сохранять в комнатах живительную, благодатную прохладу.
За немалое дорожное время родным можно было много о чём поговорить, но все, словно в рот воды набрав, молчали. При этом каждый думал о своём, верней, о том, что тревожило душу, занимало сознание. Уже на остановке, перед самой посадкой, мать отвела Марию в сторонку и вкрадчиво тихим, дрожащим голосом сказала:
— Дочка, я понимаю, что ты уже взрослая, и если там, на чужбине, решишь выйти замуж, то выходи, но только, прошу тебя — не за якута!
— Хорошо! На этот раз пусть будет по-твоему! Но ответь, пожалуйста, чем тебе не пришёлся по нраву этот северный народ?
— При чём тут это? Я ведь даже ни одного живого якута и в глаза-то не видела! Просто, коль мы по роду-племени русские, то и должны до конца жизни своей оставаться ими, свято помнить и хранить верные заветы наших дорогих предков! Ты меня понимаешь?
— Понимаю! — повеселевшим, приободрившимся голосом ответила Мария. — Только, милая мамочка, во-первых, якуты в большинстве, как и мы с тобой, православные, а во-вторых, после того, что произошло на моём личном фронте, я даже и думать не хочу о каком-либо замужестве! Пойдём, вон сельчане уже в подошедший автобус садятся!
— Подожди минуточку, успеем! Дай я тебе в дальнюю дорогу перекрещу! — и сделав это, со слезами на и без того заплаканных глазах, промолвила: — Пусть хранит тебя Господь, дочка!
У самых дверей, следуя бытующей в народе с незапамятных времён поговорке: “Долгие проводы, лишние слёзы”, — Мария, поочередно быстро обняв готовых разрыдаться родителей, с болью в сердце произнесла: “Вы, дорогие мои мама и папа, за меня сильно не переживайте! Верьте не верьте, но несмотря на то, что я еду в далёкие, суровые края, меня почему-то никак не покидает ощущение, что у вашей младшенькой дочери на новом месте всё сложится хорошо! И обещаю о своей жизни и работе как можно чаще вам писать! Ну, а через год, заработав положенный отпуск, сразу же навещу! Держитесь, мои любимые!”
И решительно, словно надо было ехать не за тридевять земель, в тридесятое царство, а лишь в областной центр Омск, который за пять лет институтской учёбы стал родным, вошла в тёплый салон. Села на обитое коричневой кожей сиденье у окна и махала своей точёной рукой до тех пор, пока сгорбленные, как бы жалкие до боли в сердце фигуры родных, все уменьшаясь и уменьшаясь, не пропали из виду, смотрела на них грустным взглядом, чувствуя, как горячие слезинки сбегают по щекам... Вскоре, скрывшись в розоватой дымке, перестал быть виден и посёлок хлеборобов и животноводов с красивым названием “Соловьёвка”, где Мария родилась, окончила с отличием школу, откуда, слово жаворонок из гнезда, вылетела для получения желанного высшего образования.
Природа, кроме броской и в то же время нежной красоты, ещё щедро наделила её и проницательным, любознательным умом, желанием в любом стоящем деле докопаться до истины, чего бы ей это ни стоило. Такие редкие качества, скорей всего, присущи талантливым следователям, вообще работникам правоохранительных органов. Да она с юных лет, начитавшись милицейских детективов, и мечтала стать юристом, чтобы работать в прокуратуре, но в советское время поступить в соответствующий институт без предварительной юридической практики было практически невозможно. Вот и пришлось, не теряя времени, как можно скорей получать высшее образование, чтобы в случае выхода замуж, естественно, по любви, быть независимой, самодостаточной. И она решила поступить в сельскохозяйственный институт, тем более что тем самым, только на более высоком уровне и в совсем ином качестве, она смогла бы продолжить дело родителей, всю свою трудовую жизнь посвятивших сельскому хозяйству, отдавших ему не только здоровье, но и тепло беспокойных сердец, что позволяло им даже в самые трудные времена смотреть на жизнь с непоколебимым оптимизмом.
Сразу за посёлком потянулась обширная южно-сибирская степь с колочками — островками белоствольных берёз, шумящих на вольном ветру светло-зелёными лиственными кронами. Вокруг них на одних полях уже вовсю росла изумрудная, густая, словно конская грива, озимь, от обильно выпавшей на рассвете светлой росы переливавшаяся в золотистых тёплых лучах чернёным серебром, а на других, только что вспаханных, переваливаясь с боку на бок, важно расхаживали по вывернутым земляным, суглинистым бурым пластам целыми стаями светло-коричневые сороки с чёрными клювами, с удовольствием кормясь червями и личинками насекомых. Хотя корму на полях было хоть отбавляй, но всё равно, движимые своими драчливыми натурами, они то и дело с картавыми криками, широко расправив крылья, воинственно набрасывались друг на друга, пытаясь отстоять, как им казалась, более “урожайные” места.
Златопёрое солнце в пронзительно синих весенних небесах уже вовсю расправило, как огромная птица, животворные крылья, всё быстрее с каждым их взмахом прогревая дрожащий, словно влажное марево, свежий воздух, больно слепя глаза. Это заставило Марию отвернуться от окна, задёрнуть шторку и, словно вокруг кроме неё не было других пассажиров, погрузиться в свои дорожные мысли. А как иначе, ведь она впервые в жизни встала на самостоятельной путь, полный таких трудностей, каких из-за своей молодости она и не могла представить. Но сколько она ни думала о будущем, в густом, клубящемся тумане надвигающегося времени ничего толком разглядеть не смогла. Прежде всего, помня о своих горячо любимых родителях, успокаивающе подумала: “Ладно, как-нибудь в разлуке с родными отработаю в далёкой Якутии хотя бы год, а там, может, и подвернётся случай, который позволит вернуться...” Светло улыбнулась про себя своей надежде и, утомлённая внутренней борьбой последних дней, прежде всего, с собой, даже и не заметила, как погрузилась в тревожный дорожный сон.
2
Председатель республиканского объединения “Сельхозхимия” Игорь Георгиевич Ляпунов, одновременно являющийся первым заместителем министра, был человеком, жизнь которого близилась к закату, но оставался по-спортивному поджарым, совершенно без лишнего веса, с седыми волнистыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, умудренным жизнью, как, может, никто другой, поскольку она нещадно била его и под дых, и по голове. От природы уравновешенный в своих поступках и словах, любящий и прекрасно знающий доверенное ему дело, он давно пригляделся к одному из своих председателей в районных структурах сельского хозяйства — молодому парню Анатолию Петровичу Иванову, полному энергии и здоровья, а главное — буквально горевшему на работе. И как-то в телефонном разговоре с ним узнал, что ему в хозяйство срочно требуется агрохимик. Вскоре сбежавшая из-под венца, можно сказать, куда глаза глядят, красивая девушка — дипломированный специалист, — прилетев на самолёте, явилась пред его начальственные очи в ожидании высокого решения своей дальнейшей, теперь уже рабочей судьбы. Не долго думая, Ляпунов тут же предложил ей место в районном объединении “Сельхозхимия”, которое возглавлял Иванов.
Однако, когда о принятом решении первый заместитель министра по телефону сообщил молодому председателю, тот стал резко возражать, мотивируя тем, что, мол, под его началом не детский сад, а огромное производственное объединение, где надо с первого же дня работать, засучив рукава, а не тратить время на приобретение производственных навыков, особенно сейчас — накануне самой ответственной страды на селе — посевной. И всё-таки Ляпунов, проявив в очередной раз рассудительную, твёрдую убедительность, настоял и даже добился заверения, что новоиспечённый агрохимик будет обеспечен отдельным жильём. Но Анатолий Петрович, замотавшись напрочь с горячей работой, в которую никогда иначе, как с головой, не входил, вскоре напрочь забыл о звонке своего непосредственного начальника.
А перед самой посевной выехал на пару дней в совхоз “’Нюйский”, чтобы проверить, как идут дела с внесением органических удобрений непосредственно под вспашку у механизированного отряда. Директором этого совхоза год назад был назначен Пётр Сергеевич Кудрявцев, пятидесятилетний мужчина крутого нрава, тучный, с квадратным лицом, до этого успевший проработать несколько лет председателем районного объединения “Сельхозхимия”, того самого, куда в председательское кресло судьбоносный ветер занёс Анатолия Петровича. У него с самого начала не сложились с новым директором нормальные отношения, как того требовала совместная работа по повышению урожайности полей, причём не по его вине... Дело в том, что Пётр Сергеевич, переходя в совхоз, самовольно забрал с собой совершенно новый колёсный вездеход на базе Газ-63 и дюралевую лодку “Крым” с подвесным мотором “Вихрь”, — всё, что ему, заядлому рыбаку и охотнику, требовалось для удовлетворения своего личного промыслового азарта. Об этом Анатолий Петрович узнал, знакомясь с материально-технической частью баланса.
Вызвал в кабинет заведующего гаражом Бухарова, молодого парня, высокого, ладно сложенного, с курчавыми тёмными волосами, очень даже симпатичного, но с какой-то необъяснимой, как бы ну никак не проходящей печалью в глазах, и, предложив ему сесть за стол напротив, не отводя от него вопросительного взгляда, строго спросил:
Поделиться книгой: