Помоги проекту - поделись книгой:
Иван Переверзин
На ленских берегах
НА ЭТОЙ СУРОВОЙ ЗЕМЛЕ...
Роман Ивана Переверзина, я думаю, достоин войти в память русской прозы. Он часть панорамы, которую теперь вынашивает русское сознание, прощаясь (навсегда ли?) с кровавым и героическим двадцатым веком и мучаясь вопросом: почему этот век выпал на нашу долю?
Ответ, в общем, нащупан: да потому, что История волокла человечество через безумие мировых войн. Нам достались империалистическая, гражданская, Великая Отечественная, а потом ещё и “холодная” (которая должна означать отсутствие “горячей”?). Великие летописцы от Михаила Шолохова до Василия Гроссмана и от Алексея Толстого до Константина Симонова уже составили нашему двадцатому веку некролог, отсчитанный от войн.
Иван Переверзин не только не повторяет никого из них, но, кажется, ищет другую точку отсчёта.
Есть основания?
Есть. Вторая половина столетия — после капитуляции Германии — время, мирное до неправдоподобия. Время не просто послевоенное, но послесталинское (генералиссимуса уже вынесли из Мавзолея). Два-три поколения — вплоть до превращения Советского Союза в кучку “удельных княжеств” — это ведь тоже История! Войной продиктованная, а может, той реальностью, которая и до войны существовала — века.
Это что за реальность? Та, которую выковал Сталин? Или та, которую выдумал Ленин, вдохновлённый мечтами германских марксистов о всеобщем счастье?
И что это за счастье такое, когда во второй половине века война вдруг отступила из жара в холод?
У Переверзина Великая Война едва поминается: если дети играют в “войнушку”. Или если автор встречает ветерана-фронтовика. А ещё — восстановлена в обжигающем эпизоде гибель сибиряков, пошедших в 1941 году спасать Москву. Повествователь не только никого из них не застал — он не застал и тех спасёнышей, которых война захватила детьми. Его поколение — в полном смысле слова послевоенное, мирное. И опирается оно не на левитановские радиосводки потерь и побед, а на основания куда более далёкие.
Первая же сцена романа (от портрета героини до журнала “Работница”, который она держит в руках) прорисована настолько детально, что занимает целых полстраницы книжного текста! Подробности, от костюма до мебели, уложены в чёткие синтаксические ряды, которые с тяжёлой точностью пригнаны друг к другу. И так — вся проза Переверзина. Густо и точно уложенная. Такая проза нужна не затем, чтобы описать, что было и как было, она уложена затем, чтобы был передан именно
Базовый уровень этого уклада у него пейзажный. Обширная южнорусская степь с колючими островами белоствольных берёз и встык — тайга, непроходимая, непролазная, неприступная. Климат — крутой и непредсказуемый. Или зной, прожигающий всё. Или ледяной ветер, всё вгоняющий в озноб. Так что идти надо спиной к ветру. А надо! Хоронясь от ветра, штопором взметающего песок до небес, и этим же небесным светом любуясь. И то, и другое — встык? Именно!
Пейзажи у Переверзина — не просто сверкающие подсветки при каждом повороте действия, они композиционно переглядываются, стыкуются, словно на прочность проверяя душу, затиснутую в это живительное и грозное бытие.
Бытие, в котором природная первозданность соукладывается с плодами человеческих усилий.
Апофеоз такого сочленения — Гидроэлетростанция в Братске, возведённая с таким размахом и в таком изумительно красивом месте, что более величественной панорамы представить себе нельзя, а лучше всего затормозить и замереть, любуясь...
Один нюанс в этом любовании взывает к моему комментарию. Здесь (замечает Переверзин устами своего героя) останавливался поэт Евгений Евтушенко и даже создал целую поэму — “Братскую ГЭС”. И дальше: “Жаль, что, воспевая героические будни советских комсомольцев, он не смог обойтись без идеологических мотивов”.
Я думаю, дело не в “идеологических мотивах” поэмы, прогремевшей за поколение до того, как герой Переверзина её прочёл. Если уж говорить о поэзии, то слух у Переверзина точный, он отлично знает, что “Свадьбы” Евтушенко — непревзойденная вершина его лирики. Но тут дело в другом.
Дело уже не в том, как отразились края державы в стихах поэтов-шестидесятников, в позднесоветские времена освоивших её “от края и до края” (они своё дело сделали!), а что почувствовал эпоху спустя Переверзин.
Держава, отошедшая от опустошительного гитлеровского нашествия, начинает накапливать силы, чтобы продолжить свой диалог с Природой. И перекличку народов, Природой сведённых воедино на этой земле. Это пафос и поэтика переверзинской прозы.
Братская мощь освоенной Реки потрясает. Более величественную панораму представить трудно. “Она своей неповторимостью вместе с дующим сильно верховым ветром врывается в душу, вызывает сладкий восторг, захватывает дух!”
Это точка духовного отсчёта: любовь, делающая человека сыном земли.
Отдавая должное героике этого периода, Переверзин хочет начисто освободить его от идеологии. Задача непростая, потому что идеология в ту пору насквозь пронизывала героику. Переверзин ищет героике другое основание, которое удержало бы и освятило позднесоветское бытие.
Он припоминает: что же тут было спокон веку? Местные жители чем занимались? “Скотоводством, а с приходом русских первопроходцев, в основном из числа казаков, — и растениеводством...” Вопросы есть? Нет вопросов. Ощущение бытия — есть. Главный герой переверзинского романа — директор совхоза, с самых низов пропахавший всё уровни деревенской работы. Во всей её тяжести.
Но только ли тяжесть наваливается на человека в этом жизненном цикле? А то, что всякий выпускник школы, желающий получить высшее образование, имеет возможность поступить в институт и его окончить — не черта ли того позднесоветского полустолетия, в которое вглядывается Переверзин? И с занятостью никаких проблем.
Суть происходящего в романе — заботы работников среднего звена в совхозном повседневье. Непредсказуемость этих забот, когда погода выворачивается то туда, то сюда... Тут хозяйственники именно среднего звена — не высшие руководители, которые “во всём виноваты”, и не низовые работяги, которые во всём винят руководителей, а именно те, кто принимает конкретные решения в стиснутости конкретных обстоятельств и за это отвечает...
Вопросы, встающие перед героями Переверзина, могут показаться сугубо технологическими, особенно если выбросить вон идеологию, помогавшую их вытерпеть. “Не убрав картофель, приступить к рубке капусты”, — какими силами, если и картофель, и капуста ждут одних и тех же рук? И легко ли пускать эти руки одновременно и в то, ив это дело?
“Тяжела ноша руководителя, ох, как тяжела...”
И вот по этой тяжести — свет! Работники совхоза, поднятые до рассвета на прополку капустного поля и поначалу весьма недовольные, по ходу этой работы не только примиряются с ней, но — вот чудо психологии! — веселеют и воодушевляются.
Это психологическая загадка народа, вполне свободного от идеологической лямки. А если уклад совхозный (по сути, социалистический) как раз и есть то, что подходит нашему человеку, уклад души которого естественно ищет такого образа жизни?
Отсюда общая, задорно-оптимистическая интонация переверзинского повествования в части ещё не свёрнутых советских лет. Есть беды? Есть. Но налетают “ниоткуда”. Брат не вылезает из больниц и клиник? Покалечен на всю жизнь из-за несчастного стечения обстоятельств. Пуля-дура, отскочив от камня, может угодить куда угодно? Так озорник-дурак и стреляет затем, чтобы посмотреть, “куда полетит”. Дураки есть, негодяев нет. Во всей трудовой общине переверзинского совхоза — ни одного подлеца-негодяя. Когда ближе к финалу негодяй всё-таки обнаруживается, он от главного героя получает такую затрещину, что сразу вылетает вон из круга деловой проблематики (и вредит уже по эротической части, но это особый сказ).
Исторический период, исследуемый Переверзиным, когда-то поднимался идеологами на высоту социального эталона, а теперь чаще всего с проклятьями опускается до антиэталона. У Переверзина — попытка исследовать этот период трезво и объективно. С точки зрения того, насколько он для народа естествен. Не для всякого народа, конечно. Для нашего.
Об этом таёжные стволы поют мужицким топорам:
“Пройдет ещё не одна сотня лет, а мы всё так же будем стоять на этой суровой якутской земле, приютившей и обогревшей в страшном холоде, на снежных, колючих ветрах наших исконно русских ликом и характером хозяев, не побоявшихся в поисках лучшей жизни за несколько тысяч верст от родных мест забраться в таёжную глухомань и жить в ней так, что она со временем стала их второй родиной!”
Подписываюсь под каждым словом.
Но куда же девается у людей “первая родина”?
Тут я подхожу к ещё одному важнейшему для меня вопросу: к многонациональному характеру народа, втащившего глухомань в современность.
К любому нерусскому участнику этой эпопеи выказано в романе Переверзина доброжелательное уважение, независимо от того, кто перед нами: татарин, еврей, азербайджанец, кореец, бурят...
Особо острым интересом отмечены первонасельники края — якуты. Им, якутам, свойственно “с почтением относиться к вышестоящему руководству, но с тем природным достоинством, которое, кроме ответного уважения, ничего у умного начальника вызвать не может”.
Иногда эта самодостаточность якутов ставит начальников в трудноразрешимые ситуации.
Как-то неожиданный снегопад погрёб под полутораметровым слоем недоубранную капусту. Аврал! И тут, вместо того чтобы вместе со всеми спасать эту капусту, якуты — все! — дружно снаряжаются и, подстёгиваемые древним охотничьим инстинктом, отправляются в тайгу промышлять пушного зверя.
Что прикажешь делать?
На случай снегопада — предвидеть такой якутский пассаж. Пушного-то зверя тоже нужно промышлять, а не только рогатый скот кормить капустой.
В любом случае русский руководитель, вставший во главе многонационального хозяйства, должен понимать, какие этнические соратники находятся под его началом.
Тут уж речь идёт о русском характере, ощущающем полиэтничность своего сибирского трудовоинства. Надо понимать якутские народные традиции. Да и “Олонхо” прочитать не помешает.
Герой Переверзина такой русской всеотзывчивостью вполне обладает. Иногда — до острой проницательности. Видит, например, как по улице якутского посёлка идёт из магазина карачаевец с гордо поднятой головой, а за ним его жена, хрупкая, как тростинка, тащит две неподъёмные сумки с покупками.
Или грек... вернее, полугрек, нормальный работник, обнаруживает при более детальном знакомстве неукротимую эротическую активность, которая граничит с таким вполне естественным побуждением, как похоть.
И “девочки”, которых мужики собираются навестить, — тоже не прочь. Естество!
Тут я подхожу к важнейшей для героев Переверзина теме, имя которой — любовь.
Какие жизненные непредвиденности приходится одолевать влюблённым! Какие разумные доводы выслушивать! С какими аргументами соглашаться и не соглашаться...
Вы с Марией совершенно не подходите друг к другу! Если ты камень, то она — железо! А что бывает, когда одно находит на другое, сам знаешь.
— Знаю. Треск с искрами...
— Так на что же ты надеешься? На чудо?”
Если жизнь — чудо, то и любовь — чудо... Рано или поздно звёзды, какими бы они ни были разными по величине и по энергии тепла и света, сходятся... Как перекрывают одна другую... Совместная жизнь с избранной женщиной — это, прежде всего, уверенность в себе и в том, что в горький час испытаний будет на кого опереться...”
Горький час — неизбежен?
Да. Отец главного героя, уже отвоевав, служил в войсках, находившихся в Германии, он обладал сильной волей и командирскими способностями... А вот влюбился же и завязал связь с симпатичной немкой... за что и поплатился... то есть отсидел по полной программе... в семейные же легенды вошёл героем...
Но это война так распорядилась. А в мирное время, выпавшее детям и внукам этого героя? В такой жизни лучше уж “трепетно прогореть душой, как костёр на вешнем ветру, чем тлеть, словно головёшка...”
Гореть или тлеть? В этой, нынешней реальности, где не всегда поймёшь, где пламя, а где зола...
А это что? Телефонный розыгрыш: “Предложить девушке свидание с тем парнем, чей голос ей больше понравится”?
А это? Девушки идут в Клуб знакомств в надежде, что среди незнакомых посетителей “вдруг да найдётся тот единственный, который способен стать и желанным”?
Из такой золы извлечь пламя?
Именно! “Каждая новая встреча дарит влюблённым не только радость общения, но и понимание, что они успели достаточно настрадаться, чтобы связать себя семейными узами”.
Любовь — заветная цель. А реально наличествует в характерах героев Переверзина (и героинь тоже!) такое естественное чувство, как эротическая взаимотяга.
Ещё бы! Не в каком-то сексуальном заповеднике вырастали, а в естестве! Когда мужчина оборачивается и долго смотрит вслед: “Какая женщина! Но, увы, не моя!” И когда женщина одаряет мужчину “томным взглядом”, потому что “скучает по мужской ласке”. И ни он ей, ни она ему не откажут, ибо чувствуют, что “заряжаются, словно солнечная батарея... желанием стать ещё счастливей”.
При такой энергетической заряженности может ли осуществиться счастливый брак?
Две попытки на счету главного героя романа “Постижение любви”.
Первая неудачна. Женился отнюдь не по расчёту, а из чувства долга перед ожидавшимся ребёнком.
Не сложилось. Ушёл.
Вторая попытка — вроде бы по любви. Вернее, по страсти, охватившей обоих...
Так чего не хватает страсти, чтобы дорасти до любви? И почему боль грозящего разрыва так и висит над влюблёнными? И сколько надо прожить, перенести, перетерпеть вместе, чтобы сказать возлюбленной:
— Я понял: ты — моя судьба.
Только ли в любви осуществляется то, чего ищет, на что уповает и чем ни за что не пожертвует герой романа?
Может, это и есть ответ на главный, неизбежный, не уходящий вопрос о Смысле всего: жизни, работы, векового нашего опыта?
“...Понял, что мной управляет не райком и не министры, а её величество Судьба, от которой, увы, не убежишь, против которой, к сожалению, восставать бессмысленно! Чтобы не тратить зря времени и не набивать лишних шишек, надо принять её такой, какая она есть, тем более что она — и это прежде всего! — суд Божий. Не подчинюсь ему — буду свыше осуждён на такие жуткие муки, что по сравнению с ними управленческие тяготы блаженством покажутся!”
Суд Божий в устах воспитанника атеистической эпохи особенно впечатляющ.
Так что же такое эпоха, унаследованная и пережитая до конца последними советскими поколениями?
Это тем более интересно понять, что ближе к финалу повествования становится всё более ясно, что кровавая эпоха кончается.
На все лады выворачивается слово “застой”. Появится ли колбаса в магазинах, неясно (при советской власти она привычно исчезла). Что появляется — так это вездесущая “законность”, ссылаясь на которую полицейские ловчилы норовят засадить любого подозреваемого пораньше, имея в виду получить отступное. Так и крутится человек, ожидая, чьими руками судьба ударит: то ли следователь по особым делам сварганит липовое дело и отправит в тюрьму, то ли в самой тюрьме вправят мозги:
“Снимай пиджак! Он тебе всё равно на зоне не пригодится! Время подходит к зиме, значит, сразу, как пригонят по этапу в лагерь, фуфайку с номерком выдадут и кирку с ломом да лопатой. Будешь, падла, своё коммунистическое счастье строить...” — Переверзин имеет писательский вкус к такой фактуре! И Ежов давно на том свете, и чаемый коммунизм там же, а всё равно пахнет тюрьмой...
“Кто виноват”? И “что делать”?
“Есть ли у человека хоть какой-нибудь выбор? Нет”.
Если нет выбора, то и говорить не о чем.
“Вот и ладно. В конце концов, никто в полной мере не принесёт человеку ни огневой любви, ни светлой радости, увы, и горя, кроме него самого!..”
Да делать-то что? Довести до ума и претворить заново великие мечты предков? Или окончательно и бесповоротно похоронить всё это?
Оглядываясь на вековую историю, Переверзин душой присягает суровому краю, в котором вырос. Это самые пронзительные его страницы, где смешиваются отчаяние и любовь.
Его родной край — знаменитый, покрытый мрачной завесой природных тайн, край стерхов, аласов и сполохов, а не только морозов и снегов. Приехав сюда, надо постараться выучить “богатый, красивый язык его древнего северного народа”.
Его судьба — от удара до удара. Его стойкость достойна гимна.
Вот этот гимн:
Чтобы подтвердить спасительность этой веры, грянули удары Судьбы.
В новой истории такой удар — революция.
Отдаю должное темпераментности этого описания... Но дальше, дальше! Так эти разрушители старого, доброго мира действительно были атеистами?!
Да нет же!
Большевики, как ни старались, так и не смогли вытравить из народной памяти крепко осевшую на генетическом уровне веру в Христа. Только вера эта ушла в глубокое подполье!
Поделиться книгой: