Путевой дневник. Путешествие Мишеля де Монтеня в Германию и Италию

НАРНИ, десять миль, по-латыни Narnia. Маленький городок во владениях Церкви, расположенный на скале, у подножия которой течет речка Нера, по-латыни Nar: с одной стороны сказанный город глядит на очень приятную равнину, где сказанная река странно петляет и кружит. Там на площади имеется очень красивый фонтан. Я был в Дуомо и заметил, что на стенном ковре, который там висит, есть французские надписи и стихи, сделанные на нашем старинном языке. Мне не удалось выяснить, откуда это тут взялось, зато я узнал о здешнем народе, что он всегда был очень настроен в нашу пользу. Сказанный ковер с фигурами изображает Страсти [Христовы] и занимает всю сторону нефа[559]. Поскольку у Плиния сказано, что в этих местах находится некая земля, которая размягчается от жары и засыхает от дождей, я осведомился у жителей, но те ничего об этом не знают. Зато у них примерно в миле оттуда имеются холодные воды, которые производят то же действие, что и наши горячие; больные ими пользуются, но они не слишком известны[560]. Гостиницы здесь, как водится в Италии, неплохие, однако мы так и не получили свечей, поскольку тут везде масляные светильники.

21-го [апреля] рано утром мы спустились в одну очень приятную долину, где протекает сказанная река Нера, каковую реку мы переехали по мосту у ворот городка Терни, проезжая через который, видели на площади весьма древнюю колонну, которая все еще стоит. Я не заметил никакой надписи, но рядом имеется статуя привставшего льва, внизу которой имеются старинные буквы посвящения Нептуну, и еще сам Нептун, высеченный из мрамора со всеми своими атрибутами[561]. На этой же площади имеется надпись, что некий A. Pompeius A. F. удостоился от жителей города (названного Interamnia из-за реки Неры, которая зажимает его с одной стороны, а с другой – какой-то ручей) воздвижения статуи на сем почтенном месте за свои заслуги перед народом. Статуи там больше нет, но эту надпись я счел древней по написанию дифтонга в слове periculeis и в других подобных словах[562]. Это красивый городок, и с необычайно приятным местоположением. С его тыльной стороны, откуда мы приехали, простирается очень плодородная равнина, относящаяся к этой долине, а дальше – возделанные и весьма населенные склоны холмов. И среди прочего здесь растет множество оливковых деревьев, что для взора прекраснее всего, да к тому же среди этих холмов изредка встречаются и довольно высокие горы, даже вершины которых возделаны и плодородны всякого рода плодами. У меня тут случилась весьма сильная колика и не отпускала целые сутки; я терпел ее уже из последних сил, однако это не помешало мне насладиться красотой этого места.

Оттуда мы чуть дальше углубились в Апеннинские горы и убедились, что папа и вправду произвел прекрасную, обширную и благородную починку, проложив тут ценой больших расходов удобную новую дорогу. Окрестный народ был рад ее строить и жаловался не на это, а на то, что ради нее не пощадили пригодные для возделывания земли, сады и тому подобное, причем без всякого возмещения[563]. По правую руку от себя мы увидели небольшой городок на вершине холма. Народ называет его Colle Scipoli, и говорят, что раньше тут был Castrum Scipionis[564]. Остальные горы выше, крутые и каменистые; двигаясь между ними и руслом зимнего потока, мы добрались до

СПОЛЕТО, восемнадцать миль. Город замечательный и удобный, расположенный среди этих гор и у их подножия. Мы были рады там показать наше bollette [свидетельство о здоровье], но не из-за чумы, которой нигде тогда в Италии не было, а из-за того, что они опасались некоего Петрино, их собственного гражданина, самого благородного разбойника Италии, на счету которого множество знаменитых подвигов; и они, и окрестные города боятся, как бы он не захватил их врасплох[565].

В этом краю много таверн, а где совсем нет жилья, они делают навесы из ветвей, ставят под ними столы и подают яйца, сыр и вино. У них совсем нет сливочного масла, и они любую свою стряпню сдабривают оливковым. Уехав отсюда в тот же день после обеда, мы оказались в долине Сполето, а это самая красивая равнина меж гор, которую только возможно себе представить, шириной в два гасконских лье, и обнаружили много селений на соседних холмах. Дорога по этой равнине и продолжение этой дороги, которую я недавно назвал папской, идет совершенно прямо, как скаковая дорожка. Мы оставили позади себя немало городов по обе ее стороны, и среди прочих город Треви справа от нас. Сервиус по поводу Вергилия утверждает, что это Oliviferæque Mutuscæ, о чем говорится в книге VII[566]. Другие это отрицают и приводят доводы в пользу противоположного. Как бы то ни было, это город, построенный на высокой горе, на месте, простирающемся вдоль всего склона до середины горы. Это очень приятное местоположение, потому что гора со всех сторон засажена оливковыми деревьями. А новая дорога, проложенная три года назад, самая красивая, которую только можно вообразить; к вечеру мы добрались до

ФОЛИНЬО, двенадцать миль. Город красивый, лежит на той же равнине и по прибытии напомнил мне своим местоположением Сент-Фуа, хотя он без всякого сравнения намного богаче, красивее и многолюднее. Тут имеется небольшая речка или ручей, которая называется Топино. Этот город в древности назывался Fulignium, иначе Fulcinia, и был построен на месте Forum Flaminium[567].

Гостиницы на этой дороге, или большая их часть, сравнимы с французскими, кроме того разве, что у лошадей для еды тут есть только сено. Они подают маринованную рыбу и совсем не имеют свежей. Подают, как и по всей Италии, фасоль, сырой и зеленой, а также горошек и миндаль и совсем никак не готовят артишоки. Их площади вымощены квадратными плитами. Они привязывают своих быков за нос, за кольцо, которое протыкает им перемычку между ноздрями, как буйволам. У вьючных мулов, которых у них много, причем очень красивых, передние ноги подкованы не как у нас, а, наоборот, круглыми подковами, которые обхватывают копыта, потому что больше их по размеру. Тут в разных местах попадаются монахи, которые подают прохожим святую воду, ожидая за это милостыни, и многие дети просят подаяние, обещая прочитать целую дюжину Отче наш, которые они для тех, кто им подаст, отсчитывают на пальцах. Вина тут совсем не хороши.

На следующее утро, покинув эту прекрасную равнину, мы двинулись дальше по горной дороге, где обнаружили другие очень красивые равнины то на вершинах, то у подножия гор. Но в самом начале этого утра мы некоторое время любовались красивейшим видом – множеством разнообразных холмов, со всех сторон облаченных прекрасной тенистой листвой всевозможных плодовых деревьев и самых прекрасных, елико возможно, селений, подчас в местах настолько крутых и обрывистых, что было чудом, как только лошади могли туда взбираться. Наикрасивейшие долины, бесконечное множество ручьев, столько домов и селений, разбросанных то тут, то там, напомнили мне окрестности Флоренции, кроме того разве, что здесь нет никаких дворцов, ни заметных зданий, и там [под Флоренцией] почва по большей части сухая и бесплодная, а на здешних холмах нет ни пяди попусту пропадающих земель. Правда, весеннее время года им благоприятствует. Часто весьма высоко над нашими головами мы видели красивую деревню, а под нашими ногами, словно у антиподов, другую, и у каждой были свои приятные стороны – многие и разнообразные. Не портит вида даже то, что за этими столь плодородными горами маячат хмурые и неприступные вершины Апеннин, откуда катятся вниз стремительные потоки, а потом, растеряв свое изначальное буйство, вскоре превращаются в этих долинах в приятнейшие и тишайшие ручьи. Среди этих горбатых кряжей обнаруживаешь вверху и внизу многие богатые равнины, порой такие большие, что кое-где перспектива теряется из виду. Кажется, что никакая живопись не способна передать все богатство такого пейзажа. Оттуда перед нами открывался вид нашего пути – то таким образом, то иным, но он неизменно был очень удобен; и к обеду мы добрались до Ла Муччи.

ЛА МУЧЧА, двадцать миль. Маленький городишко на реке Кьенто.

Оттуда мы проехали низменной и удобной дорогой через эти горы, однако поскольку я дал оплеуху нашему возчику[568] (что для этих краев явный перегиб), свидетелю [другого] возчика, угробившего князя Трезиньяно, то он, видя, что я больше не преследую его собрата, был в отличие от меня вполне настроен подать жалобу или сделать что-нибудь иное[569]. Так что я, вопреки своему намерению ехать в Толентино, остался на ужин в Вальчимаре.

ВАЛЬЧИМАРА, восемь миль. Маленькая деревенька с почтовым двором на сказанной реке Кьенто.

На следующий день, в воскресенье, мы проследовали дальше той же долиной между возделанных и плодородных гор до Толентино, маленького городка, в котором мы не задержались, после чего местность стала сглаживаться, и у нас по бокам остались лишь невысокие, пологие холмы, делая этот край весьма похожим на Ажене, самое красивое место на берегах Гаронны; разве что тут, как и в Швейцарии, не встретишь ни замков, ни дворянских усадеб, а видно только множество деревень или городков на склонах. И все это, двигаясь вдоль Кьенто по очень красивой дороге, под конец вымощенной кирпичом, по которой мы и добрались к обеду в Мачерату.

МАЧЕРАТА, восемнадцать миль. Красивый город размером с Либурн, расположенный на некоей высоте, которая по форме приближается к круглой и со всех сторон одинаково возвышается по отношению к своему чреву. Тут не так много красивых домов, но я приметил дворец из тесаного камня, он весь граненый снаружи, будто усыпан квадратными алмазами, наподобие дворца кардинала д’Эсте в Ферраре[570]: вид этой постройки радует взор. Входят в этот город через новые ворота, где золотыми буквами начертано: Porta Boncompaigno; это продолжение дорог, которые проложил папа. Здесь находится резиденция легата области Марка[571]. На этих дорогах если они подают свои вина, то сперва представляют вам свою будущую стряпню сырьем, потому что они это пекут, жарят и варят вплоть до потери половины, желая сделать как можно лучше. Мы вполне почувствовали, что находимся на пути в Лорето, настолько дороги переполнены идущими туда или обратно, и много не только частных лиц, но и сообществ богатых людей, совершающих путешествие пешком, в одежде паломников, а некоторые даже с хоругвью и с распятием, а те, что идут впереди, в ливреях[572].

После обеда мы проследовали обыкновенной местностью, то через какие-то равнины и реки, то через какие-то пологие холмы, но все это очень плодородное, по дороге, вымощенной по большей части каменными плитками, уложенными «клином»[573]. Потом проехали через Реканати, вытянутый город, расположившийся на возвышенности согласно складкам и очертаниям холма; а вечером прибыли в

ЛОРЕТО, пятнадцать миль.

Это маленький городок, обнесенный стеной и укрепленный из-за нападений турок, расположенный на ровном, немного возвышенном месте, напротив очень красивой равнины и довольно близко к Адриатическому морю, где находится Венецианская лагуна, и они утверждают, что в хорошую погоду через залив видны горы Склавонии[574]; в конце концов, это очень хорошее местоположение. Тут почти нет иных жителей, кроме тех, кто обслуживает все это благочестие, а это многочисленные хозяева гостиниц (хотя сами гостиницы здесь довольно неопрятны)

и многие торговцы, то есть продавцы воска, образков, четок, Агнцев Божих, Спасителей и прочего подобного добра[575], чего вполне хватает во множестве их прекрасных лавок. Я сам оставил там добрых полсотни экю. Священники, люди Церкви, орден иезуитов – все это собрано в большом, отнюдь не старинном дворце[576], который является также местопребыванием наместника, духовного лица, к которому обращаются по всякому поводу, а его самого облекли властью легат и папа.

Место поклонения – это маленький, древний и совсем невзрачный домик, сложенный из кирпича, скорее длинного, чем широкого[577]. В его головной части сделали перегородку, и в этой перегородке с обеих сторон железные двери, все это грубое, старое и без всякого богатого убранства. А в промежутке – железная решетка, которая занимает всю ширину от одной двери до другой, и через нее видно до самого конца этого домика, и этот конец, составляющий примерно пятую часть его величины, который держат закрытым, – это и есть главное святилище. Там наверху у стены видно изображение Богородицы, сделанное, говорят, из дерева, а все остальное так густо увешано дорогими обетами, из стольких мест и от стольких властителей, что до самого пола нет ни пяди пустоты, везде висят какие-нибудь пластинки из золота или серебра. Мне очень повезло, и я с огромным трудом смог отыскать местечко, чтобы с превевеликой милостью втиснуть туда свою табличку, на которой отчеканены четыре соединенные серебряные фигуры: Богородицы, моя, моей жены и моей дочери. А у моих ног в серебре вырезано: Michael Montanus, Gallus Vasco, Eques Regij Ordinis 1581; у ног моей жены: Francisca Cassaniana uxor; и у ног моей дочери: Leonora Montana filia unica[578]; и на этой табличке мы все в ряд на коленях, а Богоматерь – наверху и впереди. Помимо тех двух дверей, о которых я уже говорил, в этом приделе есть еще один вход, и ведет он туда снаружи. Так что, войдя через него в этот придел, я поместил свою табличку по левую руку напротив двери, которая находится в том углу, и оставил ее там, весьма своеобразно привязанной и прикрепленной. Я к ней велел приделать серебряное кольцо с цепочкой, чтобы за него повесить ее на какой-нибудь гвоздь; но они тут предпочитают и вовсе ее привязать. В этом тесном закутке домика имеется очаг, который вы видите, приподняв старые ниспадающие занавеси, которые его закрывают. Туда едва удается попасть, даже через дверь с надписью на табличке – она металлическая, с очень богатой отделкой, и перед ней еще имеется железная решетка – это защита, чтобы без дозволения наместника никто туда не входил. Среди прочих богатых даров тут оставили подношение некоего турка ради его редкости – он недавно прислал сюда свечу, доверяясь здешней Богоматери, поскольку оказался в самой крайности и, желая помочь себе, дергал за все возможные струны.

Другая часть этого домика, самая большая, служит часовней, в которой нет никакого дневного света, и имеет свой алтарь под решеткой у той перегородки, о которой я уже говорил. И в этой часовне нет никаких украшений, ни скамей, ни балюстрады, ни росписей или какого-нибудь ковра на стене, потому что она сама по себе является реликварием. Сюда нельзя проносить ни шпаг, ни какого-либо другого оружия, и тут не обращают внимания ни на ранг, ни на высоту положения.

Мы отметили в этой часовне нашу Пасху, что дозволяется не всем, потому что там имеется нарочно предназначенное для этого место из-за большой толпы людей, которые обычно там причащаются. В эту часовню постоянно набивается столько народу, что приходится с раннего утра наводить порядок среди тех, кто там занял место. Один немецкий иезуит отслужил для меня мессу и причастил.

Народу запрещено выковыривать что-либо из этой стены, а если и позволяют что-нибудь унести отсюда, то лишь на три дня. Это место прославлено бесконечным множеством чудес, о чем я ссылаюсь на книги; но тут произошло немало и весьма недавних, когда несчастье случалось с теми, кто из благочестия унес что-либо из этого дома, пусть даже с разрешения папы; и здесь рассказывают о маленьком кусочке кирпича, вынутом во время Тридентского собора[579].

Этот домик целиком заключен вовнутрь роскошной кубической постройки, которая подпирает его снаружи, богато отделанной прекраснейшим мрамором, который только можно увидеть, а увидеть доводится не так уж много более редкого и превосходного. Вокруг этого куба и над ним имеется большая красивая церковь с весьма красивыми приделами и надгробиями, и среди прочих – могила кардинала Амбуазского, которого там похоронил г-н кардинал Арманьякский[580]. Этот маленький куб, словно хор в других церквях[581]; однако хор здесь тоже имеется, но в углу. Вся эта большая церковь украшена картинами, росписями и надписями. Мы здесь видели много богатого убранства, и я удивлялся, что его здесь не видно еще больше, учитывая столь давно прославленное имя этой церкви. Думаю, что они переплавляют старые вещи и используют для других целей[582]. В деньгах эти пожертвования оцениваются в десять тысяч экю.

Здесь больше внешних проявлений веры, чем я видел в любом другом месте. То, что здесь теряется, – я говорю о деньгах или о чем-то другом, достойном не только не быть выставленным напоказ, но и быть скрытым для людей этого ремесла, – тот, кто их находит, выставляет находку в некоем людном и назначенном для этого месте; а тот, кто хочет их взять, берет, не зная, откуда они. Когда я там был, многие такие вещи – четки, платки, кошельки без какой-либо метки владельца – доставались первому, кто заявлял на них права. Из того, что вы купили для Церкви и хотите там оставить, никакой ремесленник ничего не возьмет за свою работу, они говорят, это ради того, чтобы получить свою долю благодати: вы платите только за серебро или за дерево, остальное – прямое пожертвование и щедрый дар, хотя они и в самом деле от этого отказываются. Люди Церкви необычайно услужливы, насколько вообще возможно, во всем: насчет исповеди, причастия и любого другого – и ничего ни за что не берут. Обычно вы даете деньги тому из них, кому хотите, чтобы он раздал их беднякам от вашего имени, когда вы уедете. Когда я был в том святилище, туда пришел некий человек и вручил первому попавшемуся священнику серебряный кубок, говоря, что сделал его по обету за двенадцать экю; но поскольку кубок не стоил этих денег, он вскоре доплатил недостающее сказанному священнику, который стал рядиться с ним, утверждая, что с него совершенно точно причитается еще доплата, необходимая для совершенного и добросовестного исполнения его обещания. А когда это было исполнено, он впустил того человека в святилище, чтобы тот мог самолично поднести эту чашу Богоматери и сотворить краткую молитву, а деньги бросил в общий котел. Такие примеры они тут видят каждый день и уже стали к этому довольно безразличны. Едва получают то, что дается желающими; по крайней мере, когда от тебя что-то принимают – это милость.

Я там оставался понедельник, вторник и утро среды; после мессы мы оттуда уехали. Но хочу сказать пару слов о том, чему был свидетелем в этом месте, где мне очень понравилось. В то же самое время там оказался Мишель Марто, сеньор де ла Шапель, парижанин, очень богатый молодой человек с большой свитой. И вот он и кое-кто из его сопровождения рассказали мне весьма необычную и прелюбопытную историю об исцелении его ноги, которое, по их словам, как раз тут и произошло; невозможно ни лучше, ни точнее передать впечатление от этого чуда[583]. Ни одному хирургу Парижа и Италии не удалось ему помочь. Он потратил больше трех тысяч экю, но все было бесполезно: его колено опухло и очень болело, прошло больше трех лет, а боль становилась все сильнее, оно покраснело и так воспалилось и раздулось, что его стало лихорадить; и в это самое время, когда он уже забросил все прочие снадобья и лекарства, он проспал несколько дней, и вдруг ему приснилось, будто он выздоровел, это было будто вспышка; он просыпается, кричит, что выздоровел, зовет своих людей, встает, прохаживается, чего никогда не делал во время своей болезни; опухоль на его колене спала, кожа вокруг него была увядшей и словно омертвевшей, но ему с тех пор становилось все лучше и лучше без какого-либо лечения. И вот, полностью выздоровев, он вернулся в Лорето, поскольку это с ним случилось как раз во время другой его поездки – он исцелился, будучи в Риме вместе с нами, месяцем или двумя ранее. Слыша это из его уст и от всех его людей, можно быть уверенным только в этом.

О чуде перенесения этого домика, который они считают именно тем, где в Назарете родился Иисус Христос, и о его первоначальной переноске в Склавонию, потом ближе к здешним местам и наконец сюда, [начертано] по-итальянски, по-склавонски, по-французски, по-немецки, по-испански и прикреплено к большим мраморным скрижалям на церковных колоннах. В хоре висит эмблема наших королей, а вовсе не герб какого-то чужого государя. Они говорят, что здесь часто видят склавонов, которые прибывают большими ватагами почтить святыню, с криками, как только завидят издали церковь, снаружи, еще с моря, а потом, уже на месте, сетуя и давая обещания Богоматери, чтобы она к ним вернулась, и горько сожалея о законе, что дал этому чуду случай покинуть их.

Я узнал, что из Лорето можно добраться вдоль берега за каких-то восемь деньков до Неаполя – поездка, которую я хочу совершить. Надо проехать Пескару, и cita Кьете[584], откуда в Неаполь каждое воскресенье ездит procaccio[585].

Я многим священникам давал деньги; они по большей части упрямо отказывались, а если кто и соглашался, то с величайшими трудностями на свете.

Они держат и хранят свое зерно в подвалах, под улицей.

Я преподнес свой дар по обету 25 апреля. Добраться из Рима до Лорето, проведя в пути четыре с половиной дня, обошлось мне в шесть экю в монете, из которых пятьдесят солей ушло на стойло для лошади, и тот, у кого мы нанимали лошадей, кормил и их, и нас. Это не самая удачная сделка, тем более что они еще и торопят вас, стараясь сократить дни пути вместе со своими расходами, и обслуживают как можно скареднее.

26-го [апреля] я поехал посмотреть гавань в трех милях отсюда; она красива, и там имеется форт, который относится к коммуне Реканати[586].

Дон Лука-Джованни, benefìciale, и Джованни-Грегорио да Калли, custode de la Secrestia[587], сообщили мне свои имена, чтобы я написал им, если у меня будет к ним дело ради меня самого или кого-то другого; они были со мной очень любезны. В ведении первого находится та самая маленькая часовня, и он не захотел ничего принять от меня. Я им обоим обязан за их содействие и любезные слова.

В ту среду после обеда я проследовал через плодородную открытую местность смешанного вида и приехал к ужину в Анкону.

АНКОНА, пятнадцать миль. Это главный город Марки, которая по-латыни называлась Picoenum. Он довольно плотно населен, в основном греками, турками и склавонами, весьма торговый, хорошо построенный, и вблизи от него в море вдаются два больших холма, на одном из которых расположен большой форт, через который мы приехали. На другом, который довольно близок к нему, имеется церковь[588]; а между двумя холмами и на их склонах как с одной, так и с другой стороны располагается этот город, но главная его часть лежит в лощине и вдоль моря, где имеется очень красивая гавань и видна еще бóльшая арка в честь императора Траяна, его жены и его сестры[589]. Говорят, что отсюда часто, каждые восемь, десять или двенадцать часов, отплывают в Склавонию. Думаю, что за шесть экю или чуть больше тут возможно найти судно, которое могло бы доставить меня в Венецию. Я дал бы тридцать три полупистоля, чтобы нанять восемь лошадей до Лукки, которая находится примерно в восьми днях пути. Должен ли возчик кормить лошадей и в том случае, если я пробуду там дольше, чем восемь дней (дня на четыре или на пять), и сохраню ли я за собой лошадей, не платя лишних издержек на них и на конюхов?

В этой области полно великолепных легавых собак, и за шесть экю можно найти на продажу. Никогда мы не ели столько перепелов, правда, довольно тощих.

27-го [апреля] после обеда я остановился, чтобы посмотреть красоту и местоположение этого города в церкви Сан Чириако, той самой, которая стоит на одном из двух холмов; и там нам было показано больше именных мощей, чем имеется в мировой Церкви.

Мы признали, что перепела действительно прилетают сюда с той стороны, из Склавонии, причем в большом изобилии, и на здешнем берегу каждую ночь натягивают сети и подзывают их, подражая перепелиным голосам, заманивая на землю с высоты, когда те совершают свой перелет в воздухе. И говорят, что в сентябре они снова полетят через море, [обратно] в Склавонию.

Ночью я слышал выстрел из пушки в Абруццах. В королевстве и за Неаполем имеются сторожевые башни, расставленные через каждое лье, и первая, которая обнаруживает пиратскую фусту[590], подает сигнал второй башне; при такой скорости они подсчитали, что с конца Италии оповещение долетает до Венеции за один час[591].

Анкона называется так исстари, от греческого слова, обозначающего угол, поскольку в этом месте море врезается [в сушу] углом[592]; и два ее рога выдаются вперед и делают глубокую складку как раз там, где расположен город, прикрытый спереди этими двумя мысами и морем, а сзади высоким холмом, где раньше стояла крепость. Имеется тут еще греческая церковь, на вратах которой, на старинном камне, видно несколько букв, про которые я думаю, что они склавонские[593]. Женщины тут по большей части красивы, а многие мужчины порядочны и хорошие ремесленники.

После обеда мы проследовали берегом моря, который тут более отлогий и удобный, чем наш океанский, и возделан вплоть до самой кромки воды, и приехали на ночлег в Сенигаллью.

СЕНИГАЛЛЬЯ, двадцать миль. Красивый маленький городок, расположенный на очень красивой, прилегающей к морю равнине; там имеется и прекрасная гавань, поскольку река, спускаясь с гор, втекает в нее с одной стороны. Они превратили ее в канал, оснащенный как надо и со всех сторон облицованный большими плитами, там, где становятся корабли в поисках убежища и куда имеется закрытый вход. Я не видел там никаких древностей; к тому же мы остановились вне города, в прекрасной гостинице, единственной в этом месте. Сам город находится в юрисдикции герцога Урбинского и в старину назывался Senogallia, по имени наших предков, которые тут осели, после того как их разбил Камилл[594].

Я тогда чувствовал себя не очень хорошо. В день, когда я выехал из Рима, со мной вместе прогуливался г-н д’Осса[595]; и вот, желая поприветствовать какого-то другого дворянина, я поклонился так неловко, что своим правым большим пальцем заехал себе в уголок правого глаза, и вдруг показалась кровь; у меня там долго оставалась крайняя краснота; но с тех пор все прошло: Erat tunc dolor ad unguem sinistrum[596].

Забыл сказать, что в Анконе, в церкви Сан Чириако, лежит надгробная плита некоей Antonia Rocamoro, patre, matre, Valletta, Galla, Aquitana, Paciocco Urbinati, Lusitano nupta, которая была погребена лет десять-двенадцать назад[597].

Мы уехали рано утром и проследовали вдоль берега по очень приятной дороге, двигаясь навстречу нашему обеду, и проехали через реку Метауро, Metaurus, по большому деревянному мосту, и пообедали в Фано.

ФАНО, пятнадцать миль. Маленький городок на красивой и очень плодородной равнине, прилегающей к морю, он довольно дурно построен, но обнесен изрядной стеной. Нас тут очень хорошо обслужили: подали хлеб, вино и рыбу; гостиница обошлась в сущие гроши.

У Фано есть преимущество перед другими городами побережья, такими как Сенигаллья, Пезаро и другие: тут изобилие пресной воды и много общедоступных источников и частных колодцев, в то время как остальным приходится искать воду вплоть до гор. Мы тут видели большую древнюю арку, где имеется надпись под именем Августа, qui muros dederat[598]. Ее называют Fanum – от Fanum Fortunæ[599].

Почти по всей Италии муку просеивают с помощью колес, и один булочник за час делает больше работы, чем у нас за четыре. Почти во всех гостиницах есть рифмоплеты, которые немедленно сочиняют куплеты о присутствующих. А инструменты [для аккомпанемента] можно найти в любой лавке и даже у несносных болтунов с уличных перекрестков[600].

Этот город славится по всей Италии красотой своих женщин: мы же не видели ни одной, только очень уродливых; и когда я осведомился у одного порядочного горожанина, он мне сказал, что эта пора уже миновала. На этой дороге платят примерно десять су за стол, двадцать су в день на человека, наемная лошадь и прочие расходы примерно тридцать су: итого [на всадника] пятьдесят су. Этот город во владениях Церкви.

Мы отказались от намерения заглянуть сверх того на этой приморской дороге в Пезаро, красивый и достойный осмотра город, а потом в Римини и еще в древнюю Равенну; ведь именно в Пезаро находится красивое здание странного местоположения, которое велел построить герцог Урбинский, как мне говорили; это путь из Венеции вниз[601].

Мы оставили побережье и свернули влево, следуя по широкой равнине, через которую протекает Metaurus. Здесь повсюду, по обе стороны, обнаруживаешь очень красивые холмы, и эта область своим обликом очень похожа на равнину Бленьяк в Кастийоне[602]. На этой равнине, на другом берегу реки, Салинатор и Клавдий Неро сразились с Гасдрубалом, и тот был убит[603]. При входе в горы, которые начинаются в самом конце этой равнины, находится

ФОССОМБРОНЕ, пятнадцать миль, владение герцога Урбинского: город расположен на склоне горы, внизу имеются одна-две красивые улицы, довольно прямые, равномерно и хорошо застроенные; тем не менее говорят, что улицы Фано гораздо богаче этих. Тут на площади сохранился большой мраморный постамент с весьма пространной надписью времен Траяна в честь некоего частного обитателя этого места, и есть еще другая, на стене, которая не несет на себе никаких примет времени. В древности это был Forum Sempronii, но они утверждают, что первоначально их город был ближе к равнине и что там до сих пор сохранились его руины, причем в гораздо лучшем месте[604]. В этом городе имеется каменный мост, перекинутый через Метаурус per viam Flaminiam[605]. Поскольку я приехал туда рано (мили тут короче, а наши дни включали в себя только семь-восемь часов верховой езды), то успел поговорить с несколькими порядочными людьми, и те рассказали мне, что им известно о своем городе и окрестностях. Мы осмотрели там сад кардинала Урбинского, где к виноградным лозам привито много черенков от других лоз. Я беседовал с хорошим человеком, который родом отсюда, его зовут Винцентиус Кастеллани, и он пишет книги[606].

Я уехал отсюда на следующее утро и после трех миль пути свернул налево и переехал по мосту через Кардиану[607], реку, которая сливается с Метаурусом. А потом проделал три мили вдоль каких-то гор и диких утесов по узкой и немного неудобной дороге, в конце которой мы увидели проход добрых полсотни шагов длины, который был пробит сквозь одну из этих высоких скал; поскольку это был большой труд, Август, который первым приложил к нему руку, оставил тут надпись со своим именем, которую, однако, стерло время, а на другом конце еще видна другая, в честь Веспасиана[608]. Вокруг того места под дорогой из воды со дна реки поднимается множество каких-то больших необычайно высоких сооружений, а скалы бесконечной толщины там срезаны и сглажены, и по всей дороге, по которой направляются в Рим (это и есть via Flaminia), попадаются следы больших камней, которыми она была вымощена, по большей части погребенных; само же ее полотно, имевшее сорок футов ширины, тут сужается всего до четырех[609].

Я свернул с дороги, чтобы получше это рассмотреть, а потом вернулся по собственным следам, чтобы возобновить свой путь, которым и проследовал далее у подножия более отлогих и плодородных гор. В конце нашего перегона мы начали то подниматься вверх, то опускаться вниз и прибыли в

УРБИНО, шестнадцать миль. Город, который не слишком блещет превосходством; расположен на вершине горы средней высоты, но обступает ее со всех сторон в зависимости от крутизны склонов, так что в нем нет ничего ровного и повсюду приходится то подниматься, то спускаться. В тот день там был рынок, поскольку мы приехали в субботу. Мы видели дворец, весьма знаменитый своей красотой; он очень велик, поскольку его громада начинается еще у подножия горы. Вид простирается на множество соседних гор, однако не слишком привлекателен. В общем, во всем здании нет ничего достаточно приятного ни внутри, ни снаружи, а его садик – всего двадцать пять шагов или около того. Говорят, что в нем имеется столько покоев, сколько дней в году; их и в самом деле тут немало, по примеру Тиволи и других дворцов Италии. Через одну дверь вы подчас видите двадцать или более других дверей, следующих одна за другой в одном направлении. Тут имеется и кое-что старинное, но основное построил в 1476 году Федериго Мария делла Ровере[610], который упоминается внутри со множеством своих титулов, высочайших чинов и воинских подвигов, чем испещрены все стены дворца, помимо надписи, гласящей, что это прекраснейшее здание в мире. Оно кирпичное, все сводчатое, без всяких [плоских] потолков, как и большинство построек в Италии.

Нынешний герцог – его внучатый племянник; это род хороших государей, которые любимы своими подданными. Они от отца к сыну все люди высокообразованные и имеют в своем дворце прекрасную библиотеку[611]; ключ [от которой] не отыскался[612]. Они привержены испанцам. Герб испанского короля красуется в почетном ряду вместе с английским орденом и орденом Золотого руна, но из наших ничего нет. Изобразили тут и первого герцога Урбинского, молодого человека, убитого собственными подданными за несправедливость; нынешний не из этого рода[613]. Нынешний взял в жены сестру герцога Феррарского, которая старше него на десять лет. Они плохо ладили и расстались, как говорят, только из-за ее ревности. Так что, и помимо ее возраста (а ей сорок пять лет), у них мало надежды на детей, из-за чего это герцогство отойдет Церкви, оттого они и горюют.

Я видел там портрет Пикуса Мирандулы. Белое, очень красивое лицо, безбородое, как в семнадцать-восемнадцать лет, нос длинноват, глаза кроткие, лицо худощавое, волосы белокурые, ниспадают ему до самых плеч, и странный наряд[614]. Здесь в Италии во многих местах устраивают винтовые и даже прямые лестницы такой ширины, что вы можете верхом на лошади подняться на самый верх, а также здесь укладывают плитку «клином»[615]. Говорят, что это место холодное, так что герцог старается бывать тут только летом; а чтобы устроить ему спальню, выбирают один из покоев, со всех сторон окруженный закрытыми квадратными комнатами и куда свет проникает только через одно застекленное окно, и вот в эту отрезанную от всего выгородку и ставят кровать государя.

После обеда я сделал крюк еще в пять миль, чтобы увидеть место, которое здешний народ прозвал «Гасдрубаловой могилой», это на довольно высоком холме, который называется Монт’Эльче[616]. Там имеется только несколько жалких домишек, четыре или пять, да церковка, а также видна круглая постройка, то ли из крупного кирпича, то ли из тесанного квадратом камня, примерно в двадцать пять шагов и высотой двадцать пять футов. Сверху по кругу идет балюстрада из того же кирпича с тумбами через каждые три шага – я не знаю точно, как каменщики называют такие штуки для опоры, вроде мостовых быков. Мы поднялись наверх, потому что внизу нет никакого входа. Там обнаружился свод, но ничего внутри, никакого тесаного камня, никакой надписи; местные жители говорят, что раньше тут имелся мрамор с какими-то знаками, но в наше время его весь растащили. Почему этому месту дали такое имя, я не знаю, но и не верю всем их россказням. Верно только, что он [Гасдрубал] был разгромлен и убит довольно близко отсюда.

После этого мы проследовали весьма гористым путем, который за один час, что шел дождь, стал почти непролазным из-за грязи, и перешли Метаурус вброд, словно это не тот же поток, что несет лодки, который мы пересекали раньше, и после обеда, в конце дня, равнинной и удобной дорогой добрались до

КАСТЕЛЬ ДУРАНТЕ, пятнадцать миль. Городок, расположенный на равнине вдоль Метауруса, принадлежит герцогу Урбинскому. Народ тут зажег «огни радости» и устроил празднество в честь рождения сына у принцессы Бизиньяно, сестры их герцога[617].

Наши возчики снимают поклажу со своих лошадей, по мере того как их разнуздывают, в каком бы состоянии те ни были, и поят, не обращая внимания ни на что[618]. Мы пили здесь какие-то неестественные вина, и в Урбино тоже, чтобы их смягчить […][619].

В воскресенье утром мы двинулись по довольно плодородной равнине с холмами вокруг и сначала попали в красивый маленький городок Сант’Анджело, принадлежащий сказанному герцогу, расположенный вдоль Метауруса и с весьма красивыми окрестностями. В городке нам встретились маленькие королевы середины поста, потому что это был канун первого дня мая[620]. Оттуда, следуя далее по этой же равнине, мы миновали еще через одно местечко той же юрисдикции, называвшееся Маркателло, и по дороге, где уже начинала чувствоваться близость Апеннинских гор, приехали к обеду в

БОРГО ПАЧЕ, десять миль. Маленькая деревушка и трапеза в убогой гостинице горного захолустья.

После обеда мы для начала проследовали по узкой, дикой и каменистой дороге, затем стали подниматься на высокую гору – две мили подъема и четыре спуска; путь неровный, ухабистый и крайне утомительный, однако не страшный и не опасный, хотя пропасти выглядели такими обрывистыми и крутыми, что взгляду было не за что уцепиться[621]. Мы проследовали вдоль Метауруса вплоть до истока в этой горе, так что мы видели и его зарождение, и его конец, когда он впадает в море в Сенигаллье[622]. При спуске с этой горы перед нами предстала очень красивая и большая равнина (где течет Тибр, который тут всего в восьми милях или около того от места своего рождения), а также другие горы в той стороне: вид был почти такой же, как на овернской Лимани для тех, кто спускается в Пюи-ле-Дом в Клермоне[623]. На вершине нашей горы кончается юрисдикция герцога Урбинского и начинается юрисдикция герцога Флорентийского, а по правую руку – папы. Мы прибыли к ужину в

БОРГО САН СЕПОЛЬКРО, тринадцать миль. Маленький городок на этой равнине, в котором нет ничего особенного, принадлежит сказанному герцогу Флорентийскому[624]; мы уехали оттуда в первый день мая.

В миле от этого города мы проехали по каменному мосту через Тибр, который тут еще чистый и красивый, а это является признаком того, что тот грязный и рыжий цвет Flavum Tiberim[625], каким его видят в Риме, он приобретает от смешения с какой-то другой рекой. Мы пересекли эту четырехмильную равнину и на вершине первого же холма обнаружили городок[626]. Многие девушки и там, и в других местах становились перед нами на дороге и хватались за поводья наших лошадей, для того чтобы спеть какую-то песенку, и требовали пожертвовать что-нибудь ради сегодняшнего праздника[627]. С этого холма мы опустились ниже, в довольно каменистую ложбину, которая тянулась вдоль русла какого-то потока, а потом поднялись на бесплодную и весьма каменистую гору, три мили верх и вниз, и обнаружили другую равнину, где перешли через реку Кьясса по каменному мосту[628], а потом через реку Арно по другому каменному мосту, весьма большому и красивому, после чего остановились в

ПОНТЕ БУРЬЯНО, в маленьком домике, восемнадцать миль. Плохая гостиница, как и три предыдущие, да и большая их часть на этой дороге. Было большой глупостью привести сюда хороших лошадей, поскольку тут совсем нет сена.

После обеда мы проследовали длинной равниной, которая вся изрезана ужасными рытвинами, которые воды там проделывают престранным образом, и думаю, что тут довольно гнусно зимой; но так же бывает, когда починяют дорогу. Ближе к обеду мы оставили на той же равнине, примерно в двух милях по правую руку от себя, город Ареццо[629]. Тем не менее кажется, что его местоположение немного приподнято. Мы проехали через реку Амбра по хорошему каменному мосту большой высоты и добрались к ужину до Леванеллы.

ЛЕВАНЕЛЛА, десять миль. Гостиница находится за этой деревней, примерно в миле, и она знаменита; ее [также] считают лучшей в Тоскане, и с полным правом, поскольку среди гостиниц Италии она – из наилучших. Здесь настолько хорошо привечают гостей, что говорят, будто тут часто собирается дворянство страны, как у Мора в Париже или у Гийо в Амьене[630]. Они там подают оловянные тарелки, которые очень редки. Это единственный дом с хорошим местоположением, на равнине, и там имеется источник для собственных нужд.

Мы уехали оттуда утром и продолжили следовать очень красивым и прямым путем по этой равнине, проехав через четыре городка или обнесенных стеной селения – Монтеварки, Сан Джованни, Фильине и Инчиза – и приехали к обеду в

ПЬЯН ДЕЛЛА ФОНТЕ, двенадцать миль. Довольно дрянная гостиница, где тоже есть источник, немного выше городка Инчизы в долине Арно, о чем говорил Петрарка; считается, что он сам родился в этой Инчизе, по крайней мере, в доме по соседству с ней, примерно с милю, от которого не сохранилось никаких, даже ничтожных, развалин; тем не менее они отмечают это место[631]. Там [в это время] сажали дыни среди других, уже посаженных, и надеялись собрать урожай в августе.

Этим утром я ощутил какую-то тяжесть в голове и помутнение зрения, словно вернулись мои прежние головные боли, которых не было уже целых десять лет. Эта долина, по которой мы проезжали, была когда-то вся заболочена, и [Тит] Ливий утверждает, что Ганнибал, вынужденный пройти через нее на слоне в пору дождей, потерял здесь глаз[632]. Это и в самом деле очень плоское и низменное место и сильно зависит от течения Арно.

Я решил попоститься и не стал там обедать, поскольку это помогло вызвать рвоту и способствовало моему скорейшему исцелению: а иначе я носил бы эту тяжесть в голове день-два, как со мной уже случалось. Тогда-то мы и нагнали на этой дороге множество окрестных жителей, доставлявших во Флоренцию всевозможную снедь.

И прибыли в нее по одному из четырех каменных мостов, перекинутых через Арно.

ФЛОРЕНЦИЯ, двенадцать миль.

На следующий день, посетив мессу, мы ушли оттуда и, отклонившись немного от прямого пути, отправились взглянуть на Кастелло, о котором я говорил раньше[633], но поскольку там были дочери герцога и как раз в этот самый час они пошли через сад послушать мессу, то нас любезно попросили подождать, чего я не захотел сделать. По дороге мы встретили большую процессию: впереди хоругвь, за ней женщины, по большей части очень красивые, на всех соломенные шляпы, которые в этой области делают превосходно, лучше, чем в любом другом месте мира, и они были весьма хорошо одеты для деревенских женщин, все в белых туфельках без задника и открытых башмачках. После женщин шел священник, а после него мужчины. В тот день мы видели шествие монахов, и те почти все были в соломенных шляпах.

Мы проследовали по очень красивой и широкой равнине и, честно говоря, я был почти вынужден признать, что ни Орлеан, ни Тур, ни Париж даже в своих ближайших предместьях не могут сравниться с Флоренцией количеством окрестных домов и деревень, которое здесь очень велико; а что касается красоты домов и дворцов, то второго такого города нет. По этой дороге мы и добрались к обеду в

ПРАТО, десять миль, маленький городок, принадлежит сказанному герцогу. Он расположен на берегу Бизенцио, каковую реку мы пересекли по каменному городскому мосту. Нет другой такой области, которая среди прочего была бы так хорошо обеспечена столь полноценными мостами; а также вдоль этих дорог повсюду встречаешь большие тесаные камни, на которых написано, что каждая округа должна мостить дорогу и отвечать за нее. Там, в городском дворце, мы видели герб и имя пратского легата, который, говорят, здешний уроженец[634]. Над дверью этого дворца имеется большая, увенчанная короной статуя с державой в руке, у подножия которой имеется надпись: Rex Robertus[635]. Они говорят, что этот город был когда-то нашим: лилии тут повсюду; но город и сам по себе имеет в своем гербе золотые лилии на червленом поле. Дуомо тут красив и украшен множеством черно-белого мрамора[636].

Уехав отсюда, мы сделали еще один крюк, отклонившись от нашего пути на добрых четыре мили, чтобы съездить al Poggio[637], это вилла, которой они несказанно гордятся, она принадлежит герцогу и расположена на реке Омброне; а построена по тому же образцу, что и Пратолино. Просто чудо, как в столь малом объеме смогла поместиться сотня прекрасных комнат. Я там видел среди прочего большое количество очень красивых и бесценных тканей в кипах: они пестренькие, всего лишь очень тонкие, шерстяные и подбиты тафтой в четыре нити, того же цвета, что и ткань. Еще мы там видели кабинет герцога с перегонными кубами и его токарную мастерскую, потому что он – великий механик[638].

Оттуда через крайне плодородную область по очень прямой дороге, окаймленной деревьями, к которым привязаны виноградные лозы, что образует живые изгороди необычайной красоты, мы приехали к ужину в Пистойю.

ПИСТОЙЯ, четырнадцать миль. Большой город на берегу Омброне; улицы тут весьма широкие, вымощены, как во Флоренции, Прато, Лукке и в других местах[639], большими, весьма широкими каменными плитами. Забыл сказать, что из-за стола в залах Поджо видно Флоренцию, Прато и Пистойю; герцог тогда был в Пратолино. В сказанной Пистойе довольно мало народа, красивые церкви и много красивых домов. Я навел справки о продаже соломенных шляп, которые стоят по пятнадцать солей. Мне кажется, что во Франции они стоили бы столько же франков. Рядом с этим городом и на его земле был некогда разгромлен Катилина[640]. В Поджо имеется ряд шпалер с изображением всех видов охоты; я приметил среди других одну с охотой на страусов, которых преследуют всадники и пронзают дротиками.

Латиняне называли Пистойю Pistorium; она принадлежит герцогу Флорентийскому. Говорят, что она изрядно обезлюдела из-за былых распрей между домами Канчельери и Панчатики, так что сейчас тут насчитывается всего восемь тысяч душ; а в Лукке, которая размерами ничуть не больше, – двадцать пять тысяч жителей и даже больше.

Мессер Таддео Роспильози, получивший из Рима письмо с рекомендациями в мою пользу от Джованни Франкини[641], пригласил меня, а также всех остальных, с кем я путешествовал, отобедать у него на следующий день. Дворец весьма изукрашен, подача блюд за столом немного диковатая, мало мясных кушаний, мало лакеев; вино подается после трапезы, как в Германии.

Мы повидали здешние церкви: при вознесении святых даров в главной церкви трубят в трубы. Среди детей-певчих стояли переодетые священники и дудели в сакебуты[642].

Этот бедный город расплачивается за потерю свободы пустым образом ее былой формы. У них имеется девять приоров[643] и один гонфалоньер, которых они избирают на каждые два месяца. В их обязанности входит поддержание порядка; содержатся они на средства герцога, как прежде содержались на средства населения, проживают во дворце и почти никогда не выходят оттуда, кроме как все вместе, будучи там постоянно заперты. Впереди идет гонфалоньер, за ним подеста, которого туда посылает герцог, и каковой подеста на самом деле обладает всей властью; а сказанный гонфалоньер никому не кланяется при встрече, изображая некое воображаемое могущество. Мне было жалко смотреть, как они ублажают себя этим обезьянничаньем, и тем не менее великий герцог увеличил субсидии в десять раз против прежнего.

В большинстве крупных садов Италии на главных аллеях выращивают траву и косят ее. Примерно в это же время начали поспевать вишни; и на дороге из Пистойи в Лукку нам встречались поселяне, желавшие нам продать букетики земляники.

Мы уехали оттуда после обеда в четверг, в день Вознесения, и сначала некоторое время двигались по этой равнине, потом по слегка гористой дороге, а потом по очень красивой и широкой равнине. Среди хлебных полей у них посажено много деревьев весьма упорядоченными рядами, и эти деревья покрыты привязанными к ним виноградными лозами, тянущимися от одного к другому, так что поля кажутся садами. На горах, которые видны с этой дороги, растет много деревьев, в основном оливы, каштаны и шелковица – ради шелковичных червей. На этой равнине нам и встретилась

ЛУККА, двадцать миль. Город меньше Бордо на треть, вольный, разве что из-за своей слабости отдался под покровительство императора и Австрийского дома. Он весь окружен стеной с бастионами по углам; рвы малой глубины, заросшие зеленой травой, и с широким плоским дном, по которому проходит небольшой канал. На стенах по кругу, на насыпной земляной площадке в два-три ряда посажены деревья, которые предоставляют тень и, как говорят, при необходимости служат фашинами[644]. Снаружи вы видите только лес, который заслоняет дома. Они всегда держат там охрану в триста иноземных солдат. В городе изрядное население, особенно много ремесленников, работающих по шелку; улицы узкие, но красивые, и почти повсеместно красивые и большие дома. Они пустили через город небольшой канал от реки Серкио и строят дворец ценой в сто тридцать тысяч экю, причем строительство уже неплохо продвинулось. Утверждают, что у них шестьсот тысяч душ подданных, не считая населения собственного города. В их подчинении имеются кое-какие маленькие крепости, но ни одного города[645]. Все их дворяне и военные занимаются коммерцией: самые богатые тут Буонвизи[646]. Чужестранцы проникают сюда только через ворота с большой охраной.

У этого города одно из самых приятных местоположений, что я когда-либо видел: он окружен красивой равниной, ширина которой по меньшей мере добрых два лье в самом узком месте, потом красивыми горами и холмами, с поселениями по большей части в полях. Вина тут посредственно хорошие и обходились нам по солю в день; гостиницы, как водится в этой стране, довольно убогие. Я получил знаки любезности от некоторых частных лиц – и вино, и фрукты, и предложения денег.

Я пробыл там пятницу и субботу, а уехал в воскресенье после обеда – ради других, не ради себя, потому что сам ничего не ел. Ближайшие к городу холмы по всей равнине довольно плотно застроены приятными домами; наибольшая часть дороги была достаточно удобной и пролегала в низине между весьма тенистых гор, пригодных для проживания повсюду вдоль реки Серкио. Мы миновали много деревень, включая два надежно укрепленных селения, Дечимо и Борго [а Моццано], и [переправились] через упомянутую реку справа от нас, по мосту необычной высоты, который перекрывает главной своей аркой изрядную часть ее ширины; мостов такого вида мы видели всего три или четыре[647]. В два часа пополудни мы приехали в

БАНЬИ ДЕЛЛА ВИЛЛА[648], шестнадцать миль. Это совсем гористая местность. Перед водолечебницей вдоль реки[649] имеется ровное место в триста-четыреста шагов, а над ним, вверх по склону горы средней высоты, имеется источник наподобие Баньерского, где пьют воду рядом с городом[650]. Место, где находится водолечебница, чем-то напоминает равнину, там расположены тридцать-сорок домов, очень хорошо приспособленных для этой надобности, с красивыми, полностью отдельными и свободными для желающих комнатами, [каждая] с местом для уединения, и все с двумя входами, один – чтобы общаться друг с другом, и второй – чтобы обособляться от других. Я их обследовал почти все, прежде чем сторговаться, и остановился в самом прекрасном[651], в частности, из-за вида, который оттуда открывается (по крайней мере, из той комнаты, которую я выбрал) на реку Лиму, и на всю эту маленькую низину, и на горы, которые над ней возвышаются, все весьма возделанные и зеленые до самых вершин, засаженные каштанами и оливами, а в других местах виноградниками, которые они там разводят, опоясывая ими горы в виде кругов и кольцевых ступеней. Наружный, слегка приподнятый край ступени – это виноградник, а углубление той же ступени – хлеба. Между домами имеется площадь для прогулок, открытая с одной стороны в виде террасы, с которой вы смотрите на маленькое плато под общедоступной аллеей с зеленым сводом [из вьющегося винограда] и глядите вдоль реки на эту маленькую равнину в двухстах шагах под вами и на маленькую деревушку, которая тоже служит этой лечебнице, когда тут бывает наплыв. Бо́льшая часть домов – новые, прекрасная дорога, чтобы сюда добраться, а в сказанной деревушке имеется прекрасная площадь. Большинство обитателей этого места живут здесь и зимой, держат тут лавки, в основном аптечные, поскольку почти все они – аптекари.

Моего хозяина зовут капитан Паулини, и он один из них[652]. Он предоставил мне зал, три комнаты, кухню и еще пристройку для наших людей, а там внутри восемь кроватей, две из которых с занавесями; а также предоставил соль, полотенце (на день), скатерть (на три дня), всю железную кухонную утварь и подсвечники – итого одиннадцать экю, что на несколько су больше, чем десять полупистолей за пятнадцать дней. Кувшины и горшки, блюда, тарелки (глиняные) мы покупали, а также стаканы и ножи; мяса тут имеется сколько угодно, телятина и молодая козлятина, но совсем нет ничего другого. В каждой гостинице вам предлагают потратиться на что-нибудь, и думаю, что за двадцать су с человека можно было бы получать это ежедневно; а если бы вы захотели сэкономить, вы нашли бы при каждой гостинице какого-нибудь мужчину или женщину, способных готовить еду. Вино тут совсем не хорошее, но кто хочет, делает заказ, и ему доставляют его из Пеши[653] или Лукки. Я приехал туда первым, если не считать двух дворян из Болоньи, у которых не было большой свиты, так что мог выбирать, и судя по тому, что они сказали, это оказалось наилучшей сделкой, на какую я не смог бы рассчитывать во время наплыва, а он, по их словам, бывает тут очень большим; но, как водится, он начнется только в июне и продлится до сентября, потому что в октябре отсюда уже разъезжаются, а если кто тут и собирается, то чаще всего единственно ради приятного времяпрепровождения; как мы видели, возвращаются скорее те, кто уже пробыл тут один месяц, или в октябре, но это крайне редко.

В этом месте имеется и гораздо более великолепное, нежели прочие дома, здание, оно принадлежит господам Буонвизи; оно, конечно, очень красиво, и здесь его называют Дворцом[654]. Там прямо в зале имеется красивый и оживленный фонтан и много других удобств. Его мне тоже предлагали, по крайней мере, покои из четырех комнат, которые я захотел, и все остальное, если мне понадобится. Четыре комнаты, к тому же меблированных, мне предлагали на пятнадцать дней за двадцать местных экю; я же хотел платить по одному экю в день, учитывая, что время, которое тут проведу, может измениться. Мой хозяин был связан нашим договором только в течение мая; если бы я захотел остаться дольше, пришлось бы его продлить.

Здесь есть вода, чтобы пить, а также чтобы принимать ванны. Купальня закрытая, сводчатая и довольно темная, шириной как половина моего зала в Монтене. Имеется также некое приспособление, которое здесь называют душем[655], – это трубки, через каналы которых можно орошать горячей водой разные части тела и особенно голову: струи льются на вас беспрестанно, хлещут по [выбранной вами] части, согревают ее, а потом вода сливается в деревянный желоб вроде тех, что устроены в прачечных, и утекает по нему прочь. Имеется тут и другая купальня, тоже весьма сводчатая и темная, для женщин: все это из источника, воду которого пьют, сидя довольно неудобно в некоем углублении, куда надо спускаться на несколько ступенек.

В понедельник, 8 мая, утром я с большими неприятностями принял предоставленную моим хозяином кассию; причем принял ее из своих собственных рук не без благодарности за ту, что принимал в Риме[656]. Через два часа я сел обедать, но не смог закончить свой обед, ее действие заставило меня вернуть все, что я успел съесть, а потом меня еще вырвало. Я три-четыре раза садился на стульчак с большой болью в животе, из-за того что он вздулся, и это меня мучило почти целые сутки, после чего я пообещал себе больше не принимать ее[657]. Я предпочел бы скорее приступ колики – настолько у меня был растревожен живот, а вкусовые ощущения исказились; из-за этой кассии расстроилось все мое здоровье; однако поскольку приехал я сюда в хорошем состоянии, то в воскресенье после ужина, который был моей единственной трапезой в тот день, довольно бодро сходил осмотреть источники Корсены, которые в доброй полумиле отсюда, на другой стороне той же горы, на которую надо сперва подняться и потом спуститься примерно на ту же высоту, что и здешние купальни.

Эти другие воды более знамениты из-за своих ванн и душа; поэтому наши не получили никакого приобретаемого обычным путем применения ни через [назначения] врачей, ни через привычку пить их; и говорят, что те, другие, известны гораздо дольше[658]. Однако если уж говорить о старине, восходящей к римским векам, то никаких следов древности нет ни тут, ни там. Имеется лишь три-четыре большие сводчатые купальни с отверстием посреди свода в качестве отдушины; они темны и малоприятны. Есть тут и другой горячий источник, в двух-трех сотнях шагов оттуда, немного выше, на той же самой горе, который называется Сан Джованни, и там построили домик с тремя купальнями тоже под кровом; по соседству нет никакого жилья, но есть где положить матрас, чтобы отдохнуть на нем несколько часов за день. В Корсене воду совсем не пьют. Как бы то ни было, они разнообразят действие своих вод: используют для одних болезней остывшую, для других горячую, и вот тут творятся тысячи чудес; впрочем, нет такого недуга, который не нашел бы своего исцеления. Здесь имеется прекрасная гостиница со многими комнатами и штук двадцать других, поплоше. В том, что касается их удобств, никакого сравнения с нашей, ни красотой, ни видом оттуда, хотя у них под ногами наша же река, а вид простирается по долине дальше, и тем не менее там гораздо дороже. Многие пьют воду здесь, а потом идут принимать ванну туда. В настоящее время Корсена уже приобрела свою известность.

Во вторник, 9 мая 1581 года, ранним утром, до восхода солнца, я пошел пить прямо из ответвления, проведенного от нашего горячего источника, и выпил семь стаканов подряд, что составило три с половиной фунта – так они здесь меряют. Думаю, что дюжина составила бы наш картон[659]. Эта вода довольно умеренно горяча, вроде вод Эг-Кода или Барботана[660], и у нее меньше вкуса и привкуса, чем у любой другой, которую я когда-либо пил. Я смог заметить только ее теплоту и некоторую мягкость. Ради этого дня я не принимал никаких снадобий, и тем не менее, хотя я пил за пять часов до обеда, из меня с тех пор не вышло ни капли. Некоторые говорили, что я выпил слишком мало, поскольку они себе предписывают целую фьяску, а это две банки, что дает восемь фунтов, то есть шестнадцать-семнадцать моих стаканов. Я-то думаю, что вода нашла меня слишком пустым из-за моего снадобья, так что решила послужить мне пищей.

В тот же день меня посетил молодой дворянин из Болоньи, полковник, командующий двенадцатью сотнями пехотинцев, который состоит на жаловании у этой синьории и проживает в четырех милях от водолечебницы[661]; он явился с кое-какими подношениями для меня и пробыл около двух часов; попросил моего хозяина и прочих местных содействовать мне своим влиянием. В этой Синьории имеется правило – брать на службу иноземных офицеров; а поскольку в деревнях у нее имеется кое-какой народ, количество которого зависит от области, то она назначает им полковника, чтобы ими командовать; у кого должность повыше, у кого пониже. Полковникам платят, а капитанам, набранным из местных жителей, платят, только когда те на войне и командуют особыми ротами при надобности. Мой полковник получал шестнадцать экю жалования в месяц, и его обязанностью было только держаться наготове.

Они здесь живут больше по правилам, установившимся на этих водах, а не как у нас, и весьма воздерживаются от пищи, а особенно от питья. В том, что касается жилья, то я устроился здесь гораздо лучше, чем на каких-либо других водах, будь то хоть в Баньере. Местоположение тут красивее баньерского, однако не лучше, чем на любых других водах; баденские купальни превосходят своим великолепием и удобством все прочие, и намного; жилье в Бадене сравнимо с любыми другими водами, но вид лучше здесь.

В среду рано утром я снова пил эту воду, все еще мучась от последствий приема лекарства, которые ощутил за день до того, хотя, приняв его, я довольно быстро сел на стульчак; однако накануне я вернул все это медицине, так что не выдавил из себя ни капли воды, которую извлек из источника. В среду я выпил семь стаканов по фунту, что было по меньшей мере вдвое больше принятого раньше, и думаю, что никогда еще я не принимал столько за один раз. От этого я почувствовал большое желание потеть, чему нисколько не хотел способствовать, часто слыша, что это вовсе не тот результат, который мне нужен; и, как и в первый день, сдерживал себя в своей комнате, то прохаживаясь, то отдыхая. Вода выходила больше сзади, и я несколько раз садился на стульчак, но получалось вяло, а потом полилась одна чистая вода, без всякого усилия. Я уверен, что навредил себе, приняв слабительное из кассии, поскольку вода, найдя естественным выходить сзади и даже подстрекаемая к этому, последовала тем же путем, хотя для моих почек более желанным был путь спереди; и я полагаю, что к первым ваннам, которые я собираюсь принять, надо будет подготовить себя, воздержавшись накануне от пищи.

В общем, я полагаю, что эта вода довольно слабая и малодейственная, а следовательно, уверен, и вовсе не наобум, что новичкам и людям слишком прихотливым она не навредит. Здешние воды пьют, чтобы освежить себе печень и убрать красноту с лица, что я отмечаю с любопытством и ради услуги, которую должен оказать одной очень добродетельной даме из Франции. Воду Сан Джованни тут весьма используют для всяких прикрас и притираний, потому что она крайне масляниста. Я видел, как ее увозили полными бочками в другие края, а ту, что я пил, даже еще больше, на многих ослах и мулах в Реджо, Модену, Ломбардию – для питья. Некоторые принимают ее здесь, в постели, главное, чему они следуют, это держать живот и ноги в тепле и ничуть не сотрясаться. Живущие по соседству везут ее за три-четыре мили в свои дома. Чтобы показать, что она не очень возбуждает аппетит, у них заведено привозить воду из окрестностей Пистойи – горьковатую и очень горячую у своего истока[662]; местные аптекари ее держат как питье до приема местной воды, один стакан, и утверждают, что она хорошо идет и вызывает аппетит. Во второй день у меня [вместо мочи] вышла бесцветная вода, однако не обошлось и без некоторых цветовых изменений, как раньше, а еще много песка, но этому поспособствовала кассия.