Помоги проекту - поделись книгой:
Я узнал здесь о весьма памятном происшествии. Один местный житель по имени Джузеппе, многих близких родственников которого я видел, солдат, который еще жив и командует на одной из генуэзских галер как каторжник, будучи на войне в море, попал в плен к туркам. Чтобы освободиться, он и сам сделался турком (а людей такого положения там много, особенно в горах близ того места), дал себя обрезать и женился там. Приплыв грабить этот берег, он так отдалился от своего убежища [то есть от корабля], что был захвачен вознегодовавшим народом вместе с несколькими другими турками. Однако ему хватило ума сказать, что он христианин и пришел сдаться сознательно, поэтому через несколько дней был отпущен на свободу и пришел в это место, в дом, напротив которого я сам живу; и вот он входит, видит свою мать. Она сурово спрашивает его, кто он такой и чего ему надо, потому что он все еще был в своей матросской одежде, а она не ожидала увидеть его здесь. Наконец он открывается своей матери, потому что пропал лет десять-двенадцать назад, и обнимает ее. Она, обезумев [от радости], вскрикивает, падает, и до следующего дня почти неясно было, жива ли она, и врачи от этого совсем отчаялись. В конце концов она все-таки пришла в себя, но уже так и не оправилась, и все считали, что это потрясение сократило ей жизнь[663]. Нашего Джузеппе все чествовали, он отрекся в церкви от своего греха, получил причастие от самого епископа Лукки, участвовал во многих других церемониях; но это было всего лишь притворство. В душе он остался турком и, чтобы вернуться к своим, удрал отсюда, отправился в Венецию, смешался с другими турками и возобновил свои плавания. И вот он снова попал в наши руки, а поскольку был человеком незаурядной силы и вдобавок солдатом, весьма сведущим в морском деле, то генуэзцы до сих пор держат его у себя и используют крепко скованным и в ошейнике.
У этого народа много солдат, занесенных в списки для службы Синьории. Полковники не имеют другой обязанности, кроме как часто муштровать их, учить владению оружием, стрелять и тому подобное; все они местные жители. У них нет никакого жалования, но они могут носить оружие, кольчуги, аркебузы и что им угодно; и вдобавок они не могут быть посажены в тюрьму за какой-либо долг и на войне получают плату. Среди них есть капитаны, лейтенанты, сержанты. Только полковнику необходимо быть чужестранцем, и он получает жалование. Полковник из Борго, тот, кто приходил повидаться со мной днем раньше, отправил мне из сказанного места (которое в четырех милях от здешней здравницы) человека с шестнадцатью лимонами и шестнадцатью артишоками.
Мягкость и слабость этой воды подтверждается еще и тем, что она так легко претворяется в пищу, вдобавок окрашивается, быстро варится и совсем не дает тех пощипываний и позывов помочиться, про которые мне известно из собственного и одновременно чужого опыта.
Хотя я приятно и очень удобно поселился на зависть моей римской гостинице, все-таки у меня тут не было ни оконных рам, ни камина, и того меньше, стекол в моей комнате. Это свидетельство того, что тут у них в Италии не бывает столь частых гроз, как у нас, поскольку иметь одни только деревянные рамы почти во всех домах – нестерпимое неудобство; однако, если не считать этого, я спал очень хорошо. Их кровати – это убогие кóзлы, на которые они бросают доски в зависимости от длины и ширины кровати; на них соломенный тюфяк, матрас, и вот вы устроились очень хорошо, если у вас есть постельные занавеси. А чтобы ваши кóзлы и доски не вылезали наружу, вот три средства: [первое] иметь полотнища из такой же ткани, что и занавесь, какие у меня были в Риме; второе – чтобы ваша занавесь была достаточно длинной, из какой-нибудь легкой ткани и, ниспадая до пола, покрывала все, что есть самого лучшего; третье – чтобы покрывало, которое пристегивается к углам постели пуговицами, ниспадало, как белая бумазея, а под ним было другое покрывало для тепла. По крайней мере, я научился использовать ради своей свиты вот какую экономию, совершенно обычную у меня дома и которая состоит в том, чтобы не класть на кровать матрас. Мы устроились очень хорошо, да к тому же этот рецепт помогает от клопов.
В тот же день после обеда я принял ванну – против здешних правил, поскольку тут утверждают, что одна операция мешает другой, и предпочитают их разделять: пить сразу после и принимать ванну сразу после (они пьют восемь дней и принимают ванны тридцать), пить из этого источника, принимать ванны из другого. Ванна была очень мягкая и приятная; я пробыл там полчаса и лишь немного пропотел; это было в час ужина. После этого я лег. И поужинал салатом с подсахаренным лимоном, ничего не пил; поскольку в этот день я не выпил и фунта, думаю, это было зачтено до завтра, поскольку с помощью этого средства я отлил почти столько же воды, сколько выпил. Глупая привычка – рассказывать, столько вышло мочи. Я чувствовал себя вовсе не плохо, наоборот, даже веселым, как на других водах; и все же был сильно удручен, видя, что выпитая вода из меня не выходит, а также из-за злоключения, которое со мной случилось ранее. Но здесь из этого делают смертельный случай, и с первого дня, если вам не удалось отлить по меньшей мере две части [выпитого], вам советуют перестать пить или принять лекарство. Если я правильно сужу об этих водах, от них ни слишком много вреда, ни слишком много пользы: в них всего лишь вялость и дряблость, и опасаться стоит не того, что они разогревают вам почки, а того, что они их не чистят; и я считаю, что мне нужны более горячие и вызывающие аппетит воды.
В четверг утром я снова выпил пять фунтов, весьма опасаясь, что плохо поступил и не вылью их. Это усадило меня на стульчак, но мочился я весьма мало. И тем же утром, после того как я написал г-ну д’Осса, меня посетили столь мучительные размышления о г-не де ла Боэси, и я, не спохватившись, предавался этому так долго, что испытал настоящую боль[664]. Русло этого источника и отводной канал, по которому течет вода из него, совсем красные и ржавые: а это в сочетании с ее безвкусностью заставляет меня думать, что в ней есть железо и что она сужает [телесные] протоки. В четверг я только в пять часов вернул то, что надеялся вернуть до обеда, да и то лишь пятую часть выпитого. Напрасная вещь – эта медицина. Я говорил при случае, что раскаиваюсь из-за того, что так себя прочистил, вследствие чего вода, найдя меня пустым, служила мне пищей и оставалась. Я недавно просматривал печатную книгу некоего врача по имени Донати, который, рассуждая об этих водах, говорит, что рекомендует поменьше обедать и лучше ужинать. А поскольку я продолжаю пить на следующий день, то думаю, что мое предположение говорит в его пользу; его же собрат – Франчотти – придерживается противоположного мнения, как и во многом другом[665]. В тот день я чувствовал какую-то тяжесть в почках и поопасился – не те ли самые воды мне это причинили, не застаиваются ли они там; тем не менее если сосчитать все, что я отлил за сутки, то я почти пришел к своей точке, если учесть, что за трапезой я почти не пил.
В пятницу я совсем не пил, а вместо этого пошел утром принимать ванну и мыть голову против расхожего мнения, которое здесь бытует. В этих краях заведено помогать воде, подмешивая к ней какое-нибудь снадобье, например, жженый сахар или медвяную росу, а то и что-нибудь посильнее, они примешивают это к первому стакану своей воды и чаще всего воду
– Баньи делла Вилла – Пеша – Пистойя – Флоренция – Скала – Пиза – Баньи делла Вилла – Лукка – Скала – Поджибонси – Сиена – Сан Квирико – Сан Лоренцо – Витербо – (Баньайя) – Монтеросси – Рим – Рончильоне – Витербо – Сан Лоренцо – Сан Квирико – Сиена – Понте а Эльса – Альтопашо – Лукка – Масса ди Каррара – Сарцана – Понтремоли – Форново – Борго Сан Донино – Пьяченца – Мариньяно – Павия – Милан – Буффалора – Новара – Верчелли – Ливорно – Кивассо – Турин – Сант’Амброджо – Суза – Новалеза –
Попытаемся же поговорить немного на этом другом языке, особенно оказавшись в здешнем краю, где, как мне кажется, говорят на самом чистом тосканском наречии, особенно среди тех местных жителей, речь которых не испорчена смесью окрестных говорков.
В субботу рано утром я отправился опробовать воды Бернабо, одного из источников на этой горе; и удивляет количество горячих и холодных вод, которые тут видишь. Гора не слишком высока, может, мили три в окружности. Тут пьют только воду из нашего главного источника и из этого другого, который приобрел известность совсем недавно, всего несколько лет назад. Один прокаженный по имени Бернабо, испробовав воды́ и ванны всех остальных источников, остановил свой выбор на этом, доверился ему и выздоровел. Именно его исцелению эта вода обязана своей известностью[668]. Вокруг совершенно нет домов, за исключением только маленькой лачуги, покрытой крышей, да каменных седалищ вокруг железного желоба, который, хоть и установлен тут недавно, уже почти весь проржавел снизу. Говорят, это сила воды его разрушила, что весьма правдоподобно. Эта вода немного горячее, чем та, другая, и, по общему мнению, тяжелее и гораздо сильнее; она немного отдает серой, но все-таки слабо. Место, откуда она вытекает, окрашено цветом золы, как и наши, но не так явно, и удалено от моей гостиницы почти на милю, приходится обходить гору у подножия, и расположено оно ниже, чем все остальные горячие источники. Расстояние от него до реки примерно одна-две пики. Я выпил ее пять фунтов с некоторым затруднением, потому что сегодня утром чувствовал себя не слишком хорошо. Накануне после обеда я прогулялся по жаре примерно с три мили, так что после ужина немного сильнее почувствовал действие этой воды. Я начал ее переваривать, примерно полчаса. И чтобы вернуться в гостиницу, сделал большой крюк, примерно в две мили. Не знаю, очень ли пошло мне на пользу это упражнение, поскольку в другие дни я сразу же возвращался в свою комнату, чтобы утренний воздух не успел меня переохладить, ведь дома-то я был всего в тридцати шагах от источника. Первая вода, которую я отлил, была натуральная, но с большим количеством песка: в остальные разы моча стала прозрачной и естественного цвета. Внутри скопилось много ветров[669]. Когда я отлил примерно третий фунт, моча начала окрашиваться красным; перед обедом я отлил больше половины [выпитого].
Обходя гору со всех сторон, я обнаружил много горячих источников. К тому же крестьяне говорят, что зимой в разных местах видны клубы пара, а это доказывает, что имеется и много других. Они мне кажутся горячими, хотя и не парят, и по сравнению с нашими в некотором смысле лишены запаха и вкуса. Я видел в Корсене еще одно место, расположенное гораздо ниже остальных источников, где имеется довольно много других маленьких канальцев, более удобных. Говорят, что источников, которые образуют канавки, здесь больше, примерно восемь-десять. У истока каждого из них написано его собственное название, по его особым свойствам, например: «Вкусный», «Сладкий», «Отчаянный», «Венец» [или «Увенчанный»][670] и т. п. На самом деле вода в некоторых каналах горячее, чем в других.
Почти на всех окрестных горах вместо произраставших здесь полсотни лет назад лесов и каштановых рощ теперь насажены хлебные поля и виноградники. Еще виднеется небольшое количество голых гор с покрытыми снегом вершинами, но они довольно далеко отсюда. Народ ест
Многие пьющие воду с каждым стаканом принимают три-четыре зернышка кориандра, чтобы унять ветры. В Пасхальное воскресенье, 14 мая, я выпил пять с лишком фунтов воды Бернабо, потому что в мой стакан входило больше одного фунта. Они тут называют Пасхой четыре главных праздника в году[671]. В первый раз у меня вышло много песка; а раньше, за два часа [до этого], я отлил больше двух третей воды, учитывая, что я ее выпил уже с желанием помочиться и с расположенностью, с которой обычно прихожу к другим источникам. Жидкость ничто не сдерживало, и все прошло очень хорошо. В итальянском фунте всего двенадцать унций[672].
Проживание тут обходится довольно дешево. Фунт телятины, очень хорошей и нежной, стоит в три раза дешевле, чем во Франции. Много форелей, но мелкой породы. Попадаются хорошие ремесленники, делающие зонты от солнца, и их изделия здесь носят повсюду. Вся эта местность гориста, и ровных дорог мало; тем не менее встречаются довольно приятные, и большинство, вплоть до маленьких улочек в горах, вымощено. Я тут устраивал после обеда танцы на крестьянский лад и даже сам танцевал, чтобы не показалось, будто я слишком важничаю.
В некоторых местах Италии, как в Тоскане и в герцогстве Урбинском, женщины делают реверанс по-французски, сгибая колени. Рядом с ближайшим к селению ответвлением от источника имеется мраморная плита, которую положили там ровно сто десять лет назад в первый день мая, и на ней указано и высечено, кто владеет этим источником. Я не привожу эту надпись, потому что она упомянута во многих печатных книгах, где говорится о водолечебницах Лукки[673]. Во всех купальнях имеются маленькие часы для общего пользования[674]; на моем столе всегда стояла пара таких, которые мне выдавали. Вечером я съел всего лишь три ломтика поджаренного хлеба со сливочным маслом и сахаром, но ничего не пил.
В понедельник, поскольку я рассудил, что эта вода достаточно открыла проход, я снова вернулся к обычному источнику и выпил пять фунтов; но эта у меня совсем не вызвала пота, как делала обычно. Первый раз, когда я [после этого] помочился, у меня вышел песок, который на самом деле выглядел крошками камня. По сравнению с водой Бернабо эта вода показалась мне почти холодной, хотя была умеренно горячей и весьма не похожа на воды Пломбьера и Баньера. Она производит хорошее действие с обеих сторон; таким образом, я был рад, не поверив этим лекарям, которые предписывают оставить питье, если оно не задалось с первого же дня.
Во вторник, 16 мая, поскольку таков здешний обычай, вполне согласный с моим собственным вкусом, я прервал питье и более одного часа оставался в купели, прямо под самим источником, потому что в других местах вода казалась мне слишком остывшей. Наконец, поскольку я по-прежнему чувствовал ветры в нижней части живота и во внутренностях, хотя без боли и не в желудке, я все же поопасился, не вода ли была этому причиной, и перестал ее пить. Однако мне было так приятно в этой ванне, что я бы охотно там заснул. Это не заставило меня пропотеть, но я почувствовал, что моему телу полегчало; я хорошенько вытерся и какое-то время полежал в постели.
Каждый месяц тут делают смотр солдатам во всех здешних викариатах[675]. Мой полковник, от которого я получал бесконечные знаки учтивого внимания, тоже устроил свой. Под его началом имелось две сотни пикинеров и аркебузиров; он их заставил совершать различные маневры друг против друга, и для крестьян они довольно хорошо разумеют все эти перестроения, но его постоянной обязанностью как раз и является приучить их к военной дисциплине и держать в надлежащей готовности. Народ здесь разделен на две партии: одна французская, а другая испанская. Это разделение часто порождает серьезные стычки, которые случаются прилюдно. Мужчины и женщины нашей партии носят букетик цветов за правым ухом, вместе с шапочкой и прядью волос или чем-нибудь в этом роде; а в испанской партии это носят на противоположной стороне.
Здесь крестьяне и их жены одеты как дворяне. Совсем не увидишь крестьянку, на которой не было бы ни белых туфелек, ни красивых нитяных чулок, ни передника из цветной легкой тафты. Они танцуют и весьма хорошо делают прыжки и вращения.
Когда в этой Синьории говорят о верховной власти, то понимают под этим «совет ста двадцати». Полковник не может жениться без его разрешения, которое получает лишь с большим трудом, потому что тут не хотят, чтобы он заводил друзей и родственников в этом краю. Он не может также приобрести тут какое-либо владение. Ни один солдат не может покинуть страну без разрешения. Довольно часто случается, что бедность вынуждает их попрошайничать в этих горах, а из накопленного таким образом они покупают себе оружие.
В среду я был в купальне и оставался там больше часа; немного пропотел и помыл себе голову. Здесь весьма заметно, насколько использование немецких печек удобно зимой, чтобы согревать одежду и все что угодно, потому что хозяин наших купален, положив несколько кусков угля на железную лопату, способную выдержать жар, и приподняв ее с помощью кирпича, чтобы воздух, который уголь получал благодаря этому, мог бы питать огонь, очень хорошо и быстро прогревает [снятую] одежду, и гораздо ловчее, чем мы сами смогли бы сделать на нашем собственном огне; эта лопата устроена наподобие наших тазов.
Тут называют всех девиц на выданье «крошками», а безбородых юнцов «малышами»[676].
В сказанный четверг я был немного озабочен; принял ванну на свой лад и немного пропотел, а еще подставил голову под ответвление. Я почувствовал, что ванна меня слегка расслабила, хотя и оставалась некоторая тяжесть в почках; у меня вышел песок и достаточно мокроты, как и когда я пил воду. Впрочем, я нашел, что эти воды вообще произвели на меня такое же действие, как и когда я их пил.
В пятницу я продолжил. Видно, как каждый день грузят изрядное количество воды из этого источника и из Корсены, предназначенной для различных областей Италии. Похоже, что эти ванны осветлили мне цвет кожи. У меня по-прежнему случаются те же ветры в нижней части живота, но без боли; наверняка это из-за них у меня в моче много пены и маленькие пузырьки, которые лопаются лишь через какое-то время. Иногда там оказывались также черные волоски, но в малом количестве, и я вспоминаю, что когда-то их было больше. Обычно моя моча была мутной и разбавлена каким-то жирным веществом или словно маслянистая.
Местные не так плотоядны, как мы; тут продают только обыкновенное мясо, и они едва знают его цену. Прекрасный молодой заяц этого сезона был продан мне по первому слову за шесть французских солей. Они совсем не охотятся и не приносят дичь, потому что никто ее не купит.
В субботу, поскольку была очень плохая погода и такой сильный ветер, что особенно чувствовалось отсутствие ставней и стекол, я воздержался от приема ванн и от питья воды. Я видел, какое сильное действие производят эти воды, поскольку у моего брата, который не помнит, чтобы у него когда-либо естественным путем выходил песок на каких-либо других водах или когда он пил вместе со мной, он все же вышел в большом количестве[677].
В воскресенье утром я помыл себе тело, но не голову. А после обеда устроил бал с публичными наградами, как повелось на этих водах, и мне было весьма приятно сделать эту любезность в начале года. За пять-шесть дней я велел оповестить о празднике все соседние местечки, а накануне велел сделать особые приглашения как на бал, так и на ужин, который должен за ним последовать, и отправил в Лукку приобрести награды. Обычай таков, что наград дают несколько, чтобы не показалось, будто какой-либо одной женщине благоприятствуют в ущерб другим, и дабы избежать всякой ревности, всякого подозрения; всегда имеется восемь-десять призов для женщин и два-три для мужчин. Многие особы настойчиво ходатайствовали передо мной, упрашивая, чтобы я ни в коем случае не забыл: одна – ее саму, другая – ее племянницу, третья – ее дочь. За несколько дней до события г-н Джан да Винченцо Саминьяти[678], мой личный друг, отправил мне из Лукки, поскольку я письмом попросил у него, кожаный пояс и черную суконную шапочку для мужчин; а для женщин – два передника из тафты, один зеленый, другой фиолетовый (потому что всегда хорошо знать, что имеется более значительный приз, чтобы можно было проявить благосклонность к одной-двум женщинам по собственному выбору), два других передника из кисеи, четыре коробочки булавок, четыре пары открытых туфелек-лодочек, из которых я дал пару одной прехорошенькой девушке помимо бала; одну пару туфелек без задника, к которой я присоединил пару лодочек, что составляло один приз; три головные накидки из газа, три плетеных позумента, которые были тремя призами, и четыре небольшие нитки жемчужных бус, что составило восемнадцать призов для женщин. Все вместе обошлось мне чуть более шести
Мы начали бал на площади вместе с проживающими по соседству женщинами, и я сначала опасался, как бы мы не остались одни; но вскоре со всех сторон собралось большое общество, и в частности, многие дворяне и дамы из Синьории, которых я встретил и приветил как можно лучше, так что, как мне показалось, они остались достаточно довольны мною. Поскольку было чуть жарковато, мы направились в зал дворца Буонвизи, который весьма подходил для бала.
Было около двадцати двух часов[680], уже начинало смеркаться, так что я обратился к наиболее благовоспитанным дамам, сказав им, что, не имея ни таланта, ни отваги, дабы оценивать красоту, грацию и прелесть, кои видны в присутствующих здесь девушках, я прошу этих дам, чтобы они занялись этим самолично и распределили награды согласно их достоинствам. Церемония несколько затянулась, потому что они отнекивались от этой щекотливой обязанности, полагаясь на чистую порядочность с моей стороны. Наконец я предложил им вот какое решение: если они пожелают принять меня в их совет, я выскажу свое мнение. И в самом деле, я стал выбирать глазами, то одну, то другую, неизменно отмечая красоту и миловидность; после чего обращал их внимание на то, что быть украшением бала не зависит всецело от ловкости ног, но еще и от умения держать себя, от общего вида, от манер и грации всей ее особы. Таким образом, дары были распределены, одним досталось больше, другим меньше, но вполне сообразно. Раздававшая призы дама вручала их танцовщицам от моего имени. А я, наоборот, все обязанности сбросил на нее. Таким образом, все прошло в большом порядке и по правилам, разве что одна из этих барышень отказалась от награды, которую ей присудили, и меня попросила из любви к ней вручить ее какой-то другой, но я счел, что поступить так будет совсем некстати, потому что ее заместительница оказалась отнюдь не из самых приятных. Для вручения этих призов вызывали тех, кто отличился; каждая по очереди вставала со своего места и подходила туда, где мы с дамой сидели друг подле друга. Я выбирал приз, который казался мне подходящим, и, поцеловав его, передавал сказанной даме, которая брала его из моих рук, преподносила его девицам и ласково говорила: «Вот этот господин делает вам прекрасный подарок, поблагодарите его». – «Вовсе нет, вы обязаны исключительно милости этой дамы, которая сочла вас достойной среди многих других этого маленького вознаграждения. Я же всего лишь досадую, что он не достоин более такого-то или сякого-то из ваших достоинств», – в общем, я говорил в зависимости от того, какими они были. То же самое сразу же проделали для мужчин. Я не включаю сюда дворян и дам, хотя они тоже приняли участие в танцах. Для нас, французов, это и вправду приятное и необычное зрелище – видеть столь миловидных крестьяночек, наряженных как дамы и танцующих так же хорошо, а то и гораздо лучше.
Я пригласил всех отужинать, потому что в Италии пиршества являются ничем иным, как нашей очень легкой трапезой во Франции. Я обошелся всего лишь несколькими блюдами из телятины да несколькими парами цыплят. К ужину пришел полковник этого викариата г-н Франческо Гамбарини, болонский дворянин, с которым мы подружились, и привел с собой некоего французского дворянина и больше никого. Но я усадил за стол Дивицию, бедную крестьянку, которая проживает в двух милях от водолечебницы. Эта женщина, как и ее муж, живет трудами своих рук. Она некрасива, ей тридцать пять лет, у нее зоб на шее, и она не умеет ни читать, ни писать. Но когда она была очень юна, в доме ее отца проживал один из ее дядюшек, постоянно читавший в ее присутствии Ариосто и некоторых других поэтов, а ее ум оказался настолько восприимчив к поэзии, что она не только с необычайной легкостью сочиняет стихи, но еще вводит в них старинные сказки, имена богов, названия стран, сведения из разных наук и имена прославленных людей, словно училась по всем правилам. Она сочинила для меня много стихов. По правде сказать, это только стихи и рифмы, но изящного и непринужденного стиля[681]. На этом балу присутствовало более ста посторонних, хотя время было совсем не подходящее, потому что в эту пору собирают главный урожай всего года. И местные жители работают, не обращая внимания на праздники, собирая утром и вечером листья тутового дерева для своих шелковичных червей, и все девушки заняты этой работой.
В понедельник утром я пошел в купальню немного позже обычного, потому что велел постричь себя и побрить; потом помыл голову и четверть часа поливал ее душем под большим источником.
На моем балу среди прочих был и местный викарий, выполняющий обязанности судьи[682]. Так называют магистрата, которого назначают на один семестр, чтобы судить гражданские дела в первой инстанции, и он, конечно, знает всех, кто не выходит за пределы маленькой установленной суммы. Для уголовных дел имеется другое должностное лицо. Я сообщил ему то, что, по моему мнению, Синьории следовало бы ввести здесь по поводу некоего правила; это было бы очень легко сделать, и я даже внушал ему средства, которые казались мне наиболее пригодными для этого. Просто всем купцам, которых много приезжает за этой водой, чтобы развозить ее по всей Италии, надлежит обзавестись свидетельством о количестве воды, которым они нагружены; что помешает им совершать подлог, как я прознал об этом, и вот каким образом. Один из перевозчиков явился к моему хозяину, который всего лишь частное лицо, и попросил его, чтобы тот дал ему письменное свидетельство, что он, дескать, везет двадцать четыре бочки этой воды, в то время как их у него было всего четыре. Хозяин поначалу отказался засвидетельствовать такой обман, но перевозчик утверждал, что дня через четыре или шесть вернется за оставшимися двадцатью бочками, чего, разумеется, не сделал, как я и сказал викарию[683]. Этот чиновник очень хорошо принял мое мнение, но стал изо всех сил допытываться, стараться узнать имя перевозчика: какое, мол, у него лицо да какие волосы, а я ни за что не хотел сообщать ему ни то ни другое. Я сказал ему, что хотел бы для начала установить в этом месте обычай, соблюдаемый на самых известных водах Европы, где особы определенного положения оставляют свои гербы, дабы засвидетельствовать свою признательность по отношению к этим водам; он меня очень благодарил от имени Синьории. В ту пору в некоторых местах уже начинали косить сено. Во вторник я оставался в купальне два часа и чуть меньше четверти часа поливал себе голову из душа.
В тот же самый день приехал на воды некий купец из Кремоны, обосновавшийся в Риме; у него было много необычайных немощей, но тем не менее он все еще ходил и говорил, и был даже, как это видели, доволен жизнью и весел. Главный недуг поразил его голову: она у него была столь слаба, что он, по собственным словам, до такой степени терял память, что, поев, совершенно не мог вспомнить, что ему подавали за столом. Если он выходил из дома по какому-нибудь делу, ему приходилось возвращаться раз десять, чтобы спросить, куда он должен идти. Он едва мог закончить Отче наш. С конца этой молитвы он по сто раз возвращался к началу, никогда не замечая ни в конце, ни в начале, что он ее уже кончил. Он был глух, слеп и очень болен[684]. Порой он чувствовал такой большой жар в почках, что был вынужден постоянно носить свинцовый пояс. Долгие годы он жил под строгим надзором лекарей, чьи предписания благоговейно соблюдал. Было довольно любопытно видеть различные предписания врачей из разных областей Италии, противоречившие друг другу во всем, что касалось ванн и душей. Из двадцати предписаний не было и двух согласных между собой. Они почти все обвиняли друг друга в смертоубийстве. Этот бедняга вдобавок стал жертвой странного несчастного случая, причиненного ему ветрами[685], которыми он был переполнен: они выходили у него из ушей с такой силой, что часто мешали ему спать; а зевая, он чувствовал вдруг, как ветры бурно вырываются наружу и этим путем. Он говорил, что его наилучшим средством, чтобы освободить себе желудок, было положить себе в рот четыре грана крупноватого маринованного кориандра, потом, немного размочив и пропитав его своей слюной, сделать из него затычку для заднего прохода, и действие этого снадобья также было быстрым и ощутимым. Этот же человек был первым, на ком я видел эти большие шляпы, сделанные из павлиньих перьев и покрытые легкой тафтой у отверстия для головы. Она высотой с ладонь[686] и весьма просторная; внутренний головной убор из армуазина[687] и пропорционален размеру головы, чтобы солнце не могло туда проникнуть; поля шириной почти в фут с половиной, чтобы заменять наши зонты от солнца, которыми на самом деле неудобно пользоваться, сидя верхом на лошади.
Поскольку в свое время я раскаялся, что не писал подробнее о других водах, что могло бы послужить мне правилом и примером для всех, с кем я могу увидеться впоследствии, то на сей раз я хочу распространиться об этой материи пошире и зайти дальше.
В среду я отправился в купальню: [там] я почувствовал жар в теле, меня прошиб необычайно сильный пот, и вместе с тем я ощутил небольшую слабость. Во рту чувствовалась сухость и терпкий привкус; а по выходе из купальни меня охватило какое-то непонятное отупение, как это случалось со мной везде из-за горячей воды, в Пломбьере, в Баньере, в Прешаке[688] и т. д., но не в Барботане, да и здесь такого не было, за исключением этой среды: либо я ходил туда в лучшее время, нежели в другие дни, еще не очистив свое тело, либо же вода оказалась горячее, чем обычно. Я оставался там полтора часа и в течение четверти часа поливал голову душем.
Хорошо было пойти против обычного правила и принять душ там же, где и ванны (поскольку тут заведено принимать то и другое порознь), да к тому же в одной купальне, хотя обычно это делают в разных и пользуются тем или иным источником, одни первым, другие вторым, третьи третьим, следуя предписаниям врачей; а также пить, принимать ванны, опять пить, не различая дней для питья и для ванн, как делают другие, которые сначала пьют, а после этого несколько дней подряд принимают ванны; не соблюдая никаких сроков, тогда как другие пьют самое большее десять дней и принимают ванны, не прерываясь, по меньшей мере в течение двадцати пяти; наконец, принимать ванну один единственный раз за день, вместо того чтобы принимать ее два раза, и очень недолго оставаться под душем, вместо по меньшей мере одного часа утром и столько же вечером. Что касается обычая, которому здесь следуют все, брить макушку головы и прикрывать эту тонзуру лоскутком ткани или шерстяного сукна с пришитыми тесемками, то моя лысина в этом не нуждается.
Тем же утром меня посетил с визитом викарий вместе с главными дворянами Синьории, которые остановились в гостинице возле других источников. И викарий рассказал мне среди прочего о необычайном происшествии, которое случилось с ним несколько лет назад, из-за того что он укололся шипом артишока, повредив себе мясистую подушечку на большом пальце. Этот укол привел его в такое состояние, что он уже стал задумывался о смерти от этой немочи и дошел до такой крайности, что пять месяцев провел в постели, не в силах пошевелиться и все время лежа на спине; а в этом положении он так сильно разогревался, что заработал себе еще и мочекаменную болезнь, от которой очень страдал больше года, так же как от колик. Наконец его отец, который был наместником в Веллетри, послал ему некий зеленый камень, который получил от одного монаха, побывавшего в Индии; и пока он держал при себе этот камень, не чувствовал ни боли, ни колик. И в таком состоянии он провел два года. Что касается последствий злосчастного укола, то палец и почти вся кисть у него остались словно парализованными; а рука от плеча до кисти так ослабела, что все эти годы он приходит в купальни Корсены, чтобы поливать эту руку из душа, а заодно и кисть, как он и делал в настоящий момент.
Народ здесь довольно беден; об эту пору они едят зеленые тутовые ягоды, которые срывают с деревьев, очищая их от листьев, которые идут на корм шелковичным червям.
Поскольку наша сделка об оплате за дом оставалась неопределенной для июня, я захотел прояснить это с хозяином. Этот человек, видя, как меня настойчиво обхаживают все его соседи, а особливо управляющий дворцом Буонвизи, который сулил мне его за один золотой скудо в день, решил оставить дом за мной, на сколько я захочу, из расчета двадцать пять золотых скудо в месяц, начиная с первого июня; а по истечении этого срока продлим первый договор[689].
Среди обывателей тут царит зависть, ревность, и они втайне смертельно ненавидят друг друга, хотя они почти все тут родственники; недаром одна женщина сказала мне однажды местную пословицу:
Что мне среди прочего очень нравилось в доме, где я жил, это возможность добраться из купальни до постели, пройдя всего тридцать шагов по ровной дороге. Мне было больно смотреть на тутовые деревья с оборванной листвой, это напоминало зиму среди лета. Песок, который выходил у меня [с мочой], казался мне более шероховатым, чем обычно, и каждодневно причинял мне какое-то покалывание в члене.
Здесь каждый день носят различные вина на пробу в маленьких бутылочках, чтобы чужестранцы, которые здесь находятся, посылали за ними; но хороших среди них очень мало. Белые вина легкие, но кисловатые и резкие или, скорее, грубоватые, терпкие и жесткие, если не заказать себе из предосторожности в Лукке или Пеше
В четверг, в праздник Тела Господня, я принял ванну – умеренно, чуть больше часа; потел очень мало и вышел оттуда без каких-либо ухудшений. Половину четверти часа поливал себе душем голову, а когда добрался до постели, глубоко заснул. Я получал больше удовольствия, принимая ванну и душ, чем от чего-либо другого. Я чувствовал в руках и других частях тела некоторый зуд, но заметил, что среди местных жителей имеется много чесоточных и что дети тут подвержены появлению молочных струпьев [которые называются
Вместе с мокротами, что постоянно выходили у меня с мочой, виднелся и окутанный ими песок, это была словно взвесь. Когда я поливал душем низ живота, это, думаю, производило то же действие, что и ванны, заставлявшие меня выпускать ветры. И я совершенно точно вдруг ощутил, что заметно уменьшилась припухлость на моем правом яичке, что у меня случается довольно часто: отсюда я заключил, что эту припухлость мне причиняют ветры, которые там заключены. В пятницу я принимал ванну как обычно, но немного дольше поливал себе душем голову. Необычайное количество постоянно выходившего песка навело меня на подозрение, что он выходит из почек, где был заключен, потому что, надавливая на них и разминая этот песок, я сбивал его в большой комок, а это доказывает, что он происходит скорее оттуда, чем из воды, которая немедленно выгнала бы его оттуда. В субботу я пробыл в ванне два часа, а душ принимал больше четверти часа.
В воскресенье я сделал передышку. В тот же день один дворянин устраивал бал.
Отсутствие часов, которых тут не хватает (как и в большей части Италии), кажется мне большим неудобством.
В доме с купальней имеется [изображение] Святой Девы с этой стихотворной надписью:
Невозможно перехвалить красоту и пользу метода, который они используют, чтобы возделывать горы вплоть до самой вершины, устраивая там большие кольцевые террасы в виде лестниц, которые опоясывают их вокруг, и укрепляя верх этих ступеней то камнями, то какой-нибудь другой облицовкой, когда земля недостаточно крепка сама по себе. Насыпная площадка этой террасы в зависимости от того, широка она или узка, засеяна зерном, а ее край в сторону долины, то есть ее периметр или охват, окружен виноградниками; и, наконец, повсюду, где нельзя ни найти, ни сделать ровное место, возле вершины, например, везде посажены лозы.
На балу у болонского дворянина одна женщина принялась танцевать, поставив на голову вазу, полную воды, и, держа ее все время крепко и прямо, сделала много очень смелых движений.
Врачи удивлялись, видя, что большинство французов пьют воду утром, а потом в тот же день принимают ванны.
В понедельник утром я оставался в купальне два часа, но не принимал душ, потому что мне взбрело в голову выпить три фунта воды, которые меня немного растревожили. Каждое утро я промывал там глаза, держа их открытыми под водой, отчего мне было ни хорошо, ни плохо. Думаю, что избавился от своих трех фунтов воды в купальне, потому что много мочился; а потел даже немного больше обычного и избавился от кое-чего другого. Как и в предыдущие дни, я чувствовал свое чрево более замкнутым, чем обычно, я принял, следуя приведенному выше рецепту, три грана маринованного кориандра, который помог мне выпустить много ветров, которыми я был переполнен, и еще кое-что. Но хотя я великолепно прочистил себе внутренности, там постоянно чувствовались покалывания, которые я приписывал скорее скоплению ветров, нежели чему-либо другому. Во вторник я оставался в купальне два часа, полчаса провел под душем и совсем не пил. В среду я провел в купальне полтора часа и примерно полчаса принимал душ.
По правде сказать, до настоящего времени, из-за того что я недостаточно знал этих людей и слишком мало общался с ними, я не заметил в них тех чудес ума и рассудительности, которые слава им приписывает. Я не видел в них никаких необычайных способностей и, наоборот, видел, как они восторгались и придавали слишком большое значение нашим маленьким преимуществам[692]. Тем не менее в тот же день несколько врачей, собравшись на консилиум, высказали важное мнение насчет одного молодого сеньора, г-на Паоло Чези (племянника кардинала с той же фамилией), который был на этих водах, и вот они пришли ко мне с просьбой, чтобы я выслушал их рассуждение и приговор, потому что он [сказанный сеньор] решил полностью довериться моему решению. Я тогда посмеивался про себя, но подобные вещи не раз случались со мной и здесь, и в Риме[693].
Я еще испытывал некоторое помрачение в глазах, когда старался читать или пристально смотрел на какой-нибудь ярко освещенный предмет. Больше всего меня тревожило, что это недомогание продолжается с того дня, когда впервые приключилось со мной возле Флоренции. Я чувствовал тяжесть в голове, будто что-то давило на лоб, без боли, но мои глаза будто заволакивало какими-то облаками, из-за чего я не мог смотреть вдаль, а видел лишь то, что вблизи; в общем, порой мое зрение мутилось, сам не знаю почему. С тех пор мигрени возвращались раза два-три, и в эти последние дни перерывы между ними становились больше, оставляя мне достаточно свободы действий; однако они вновь стали каждодневно случаться с тех пор, как я начал подставлять голову под душ; глаза опять стало заволакивать туманом, как было раньше, правда без боли и воспаления. То же самое случилось с моей головной болью, которую я не чувствовал целых десять лет до того дня, когда мигрень вернулась. Однако, опасаясь, как бы душ совсем не ослабил мне голову, я решил не принимать его. В четверг я принимал ванну всего час.
В пятницу, субботу и воскресенье я пропустил лечение, во-первых, из-за тех же опасений, а еще потому, что я чувствовал себя менее бодрым и у меня по-прежнему выходило изрядное количество песка. Впрочем, с головой было то же самое, я так и не привел ее в порядок, а в некоторые часы чувствовал даже ухудшение, которое еще больше усугублялось работой воображения.
В понедельник утром я выпил шесть с половиной фунтов воды тринадцатью стаканами из обычного источника и перед обедом отлил примерно три фунта никак не окрашенной чистой воды, а остальное – мало-помалу. Хотя моя голова болела не постоянно и не очень сильно, цвет лица у меня сделался довольно плохим. И все же я не испытывал ни неудобства, ни слабости, как порой случалось раньше; только смотреть было тяжело и зрение мутилось. В этот день на равнине начали жать рожь.
Во вторник на рассвете я пошел к источнику Бернабо и выпил шесть фунтов воды шестью стаканами. Прошел несильный дождь, я немного вспотел. Это питье взбодрило мне тело и хорошенько промыло мои внутренности, вот почему я не мог судить о том, сколько я жидкости отлил. Я мало мочился, но за два часа моча вновь обрела свой природный цвет.
Здесь можно найти пансион примерно за шесть золотых скудо в месяц; получаешь обособленную комнату со всеми удобствами, какие только пожелаешь, и вдобавок слугу, а если нет слуги, вас во многом обслуживает сам хозяин и приемлемо кормит.
До естественного окончания дня я излил всю выпитую воду. За обедом я пил только один раз, всего полфунта воды, и мало ужинал.
В среду, которая выдалась дождливой, я выпил семь фунтов обычной воды за семь раз; отлил ее вместе с тем, что выпил сверх того.
В четверг я принял девять фунтов, то есть семь за первый раз, а потом, уже начав ее отливать, послал за другими фунтами. Я ее всю отлил и за трапезой выпил очень мало. В пятницу и субботу сделал то же самое. В воскресенье устроил передышку.
В понедельник я выпил семь фунтов воды семью стаканами. Опять вышел песок, но меньше, чем когда я принимал ванну, – я видел, что такое случается со многими другими, одновременно. В тот же день я почувствовал в нижней части живота боль вроде той, которую я испытываю, когда у меня выходят камни, и у меня действительно вышел один, маленький.
Во вторник у меня вышел другой, и я почти могу ручаться, что эта вода обладает силой дробить их, потому что чувствовал большой размер некоторых, когда они спускались по каналу, а выходили мелкими кусочками. В этот вторник я выпил восемь фунтов воды за восемь раз.
Если бы Кальвин знал, что братья-проповедники называют себя
В среду я выпил восемь фунтов восемью стаканами. И излил их из себя примерно за три часа наполовину в том же виде, в каком выпил, и своей природной окраски; затем, после ужина и в течение ночи, остальное – примерно полфунта рыжей и окрашенной.
Однако поскольку этот сезон привлек на воды много народу, я, следуя примеру, который имел перед собой, а также учитывая мнение самих врачей, особенно г-на Донати, который написал об этих водах[695], не совершил большой ошибки, поливая в этой купальне душем голову; поскольку у них здесь еще в ходу поливать душем живот посредством длинной трубки, один конец которой подсоединяют к отводу воды, а другой к телу, погруженному в ванну, как обычно раньше поливали душем голову, той же самой водой; и в тот день, когда это делали, принимали также ванну.
Стало быть, я, соединив душ и ванну или взяв воду непосредственно из источника, а не из трубки, не мог совершить такую уж большую ошибку. Может, я ошибся только в том, что не продолжил? И, судя по моим ощущениям до настоящего времени, возможно, я просто привел в движение эти жидкости, от которых со временем избавился бы. Тот же [г-н Донати] считал благотворным, чтобы пили воду и принимали ванну в один и тот же день; вот почему я раскаиваюсь, что, имея к этому желание, не имел такой же смелости и не пил утром в купальне, соблюдая некоторый промежуток между тем и другим. Этот врач также восхваляет воды Бернабо, но при всех этих прекрасных медицинских рассуждениях не видно было действия этих вод на многих других людей, которые не были подвержены тому, чтобы у них выходил песок, как я все еще продолжаю видеть в своей моче, – это я говорю, потому что не могу решиться поверить, что этот песок был произведен сказанными водами.
В четверг утром, чтобы быть в купальне первым, я отправился туда еще до света и пробыл там один час, но не мочил голову. Думаю, именно это обстоятельство, да еще то, что после этого я спал в своей постели, сделало меня больным; у меня появилась сухость во рту, усугубленная таким жаром, что вечером, ложась, я выпил два больших стакана воды, той же воды, но охлажденной, хотя это не принесло мне никакого изменения.
В пятницу я сделал передышку. Францисканский
В субботу я обошелся без всякого лечения и отправился обедать в Менаббио, большую красивую деревню, расположенную на вершине одной из гор, о которых я говорил[697]. Я отвез туда рыбу и был принят у одного солдата, который, много поскитавшись по Франции и прочим местам, женился и разбогател во Фландрии. Его звали г-н Санто. Там имеется красивая церковь, а среди жителей немало солдат, которые в большинстве своем много путешествовали. Они сильно разделены между собой: кто за Испанию, кто за Францию. Я не поостерегся и заложил себе цветок за левое ухо; люди из французской партии сочли себя оскорбленными. После обеда я поднялся в форт; это укрепленное место с высокими стенами, которые продолжают вершину горы, очень крутую, но при этом весьма возделанную со всех сторон. Ибо здесь даже в самых диких местах, на скалах, в пропастях и даже в горных расселинах, обнаруживаются не только виноградники и хлебные поля, но еще и луга, тогда как на равнине у них нет сена. Затем я спустился прямо по другому склону горы.
В воскресенье утром я отправился в купальню с несколькими другими дворянами и оставался там полчаса. Я принял от г-на Лудовико Пинитези[698] подношение – корзину прекрасных фруктов, в том числе первых фиг, которые появились на водах, с дюжиной бутылок превосходного вина. В то же время францисканский
После обеда был бал, где собрались многие очень хорошо одетые дамы, но посредственной красоты, хотя они были одними из самых красивых в Лукке.
Вечером г-н Лудовико Феррари из Кремоны, с которым я был весьма знаком, отправил мне ящик очень хорошей и душистой айвы, лимонов редкого сорта и апельсинов необычайной величины.
Следующей ночью незадолго до рассвета мне свело правую ногу, икру пронзила очень сильная боль, но не постоянная, а прерывистая. Эта неприятность продлилась полчаса. Давно у меня такого не было, но через какое-то время это прошло.
В понедельник я пошел в купальню и один час подставлял свой живот под струю воды из источника и все еще чувствовал в ноге мелкое покалывание.
Как раз в тот день начала по-настоящему ощущаться жара; цикады были не более докучливы, чем во Франции, и до этих пор времена года мне казались даже более прохладными, чем у меня дома.
У свободных народов нет того чинопочитания, которое наблюдается у других; здесь даже у самых малых в манере держать себя есть что-то господское. Они и подаяние-то выпрашивают, примешивая что-нибудь повелительное, например: «Дайте-ка мне милостыню!» Или: «Милостыню давайте, слышите?» В Риме то и дело доносится: «Сделайте мне что-нибудь хорошее ради себя»[699].
Во вторник я оставался в купальне один час.
Рано утром в среду, 21 июня, я покинул воды Виллы и, попрощавшись с обществом находившихся там мужчин и женщин, получил от них все знаки дружбы, которые только мог пожелать. Проехав через крутые, но все же приятные и покрытые [деревьями] горы, я прибыл в Пешу.
ПЕША, двенадцать миль. Маленький замок, расположенный на одноименной реке во флорентийских владениях, где имеются красивые дома, весьма проезжие дороги и известные вина
После обеда мы выехали на прекрасную, весьма населенную равнину с множеством домов и замков. Я хотел было посмотреть Монтекатини[701], где имеется горячая и соленая вода Теттуччо, но по рассеянности забыл, оставив его по правую руку, в миле от моего пути, примерно в семи милях от Пеши, и заметил свою забывчивость, лишь когда почти приехал в Пистойю.
ПИСТОЙЯ, одиннадцать миль. Я решил остановиться за пределами города, и там меня посетил сын г-на Роспильози[702].
Тот, кто путешествует по Италии только на упряжных лошадях, плохо понимает свои интересы, поскольку мне кажется более уместным менять лошадей почаще, нежели пуститься в долгую поездку, отдавшись в руки возчиков.
От Пистойи до Флоренции расстояние двадцать миль, лошади стоят всего четыре джулио.
Оттуда, проехав через маленький городок Прато, я отправился пообедать в Кастелло, в остерии напротив дворца великого герцога. Мы намеревались внимательно осмотреть его сад. И там я испытал то же самое, что со мной уже случалось при других обстоятельствах, потому что воображение всегда заходит дальше действительности. Я видел его зимой, голым, лишенным листвы, так что представлял себе его будущую красоту в более благоприятное время года гораздо выше той, что предстала теперь предо мной на самом деле[703].
КАСТЕЛЛО, семнадцать миль от Прато. После обеда я приехал во Флоренцию.
ФЛОРЕНЦИЯ, три мили. В пятницу я видел многолюдную процессию и великого герцога в карете. Среди прочих роскошеств мы видели колесницу в виде театра, вызолоченную сверху, в которой были четверо детей и монах либо человек, наряженный монахом, с накладной бородой и с нимбом поверх капюшона, который изображал Св. Франциска [Ассизского], стоя и держа руки так, как он их держит на картинах. Там были и другие городские дети, вооруженные, а один из них изображал собою Св. Георгия, идя по площади навстречу большому дракону, который тяжело опирался на несших его людей, с шумом изрыгая пламя из пасти. Ребенок ударял его то мечом, то копьем и в конце концов прикончил.
Я получил множество учтивостей от некоего Гонди, обосновавшегося в Лионе; он мне прислал очень хорошего вина,
Стояла такая жара, что даже местные жители удивлялись.
Утром на рассвете у меня случилась колика с правой стороны, и я промучился примерно три часа. В этот день я отведал первую дыню. С начала июня во Флоренции едят тыквы и миндаль.
23-го [июня] устроили гонки колесниц на большой и красивой квадратной площади, со всех сторон окруженной красивыми домами. На каждом конце ее длины воздвигли обелиск или узкую квадратную пирамиду из дерева, и от одной до другой была натянута веревка, чтобы нельзя было пересечь площадь: многие люди наваливались своим весом на эту веревку, пытаясь порвать ее[705]. Балконы были заполнены дамами, а великий герцог с герцогиней и со своим двором был во дворце. Народ теснился по краям площади и на своего рода помостах, которые там устроили, ожидая увидеть, как помчатся наперегонки пять пустых колесниц, занявших наудачу [или по жребию] места возле обелиска. Многие говорили, что у той, которая дальше всех выдвинулась вперед, имеется преимущество, чтобы с бóльшим удобством сделать круг [по ристалищу]. По сигналу труб колесницы рванулись вперед. Третий оборот вокруг обелиска, откуда началась гонка, дает победу. Колесница великого герцога сохранила преимущество на третьем круге; но колесница Строцци, которая по-прежнему не отставала от нее, удвоила скорость и, помчавшись во весь опор, своевременно сократила разрыв между ними, из-за чего победа была брошена на чашу весов. Я заметил, что народ прервал молчание, завидев, что [колесница] Строцци приближается, и изо всех своих сил приветствовал ее громкими криками, даже при виде своего государя[706]. Затем речь зашла о том, чтобы спорный вопрос рассудили третейские судьи, которых обычно назначают на таких состязаниях из некоторых дворян, а представители семьи Строцци отдались на суд этого собрания. И вот, когда судьи в конце концов высказались в их пользу, из гущи толпы вдруг вырвался всеобщий крик, выразивший единодушное одобрение тому, что Строцци получили-таки свою награду, хотя и незаслуженно, как мне кажется. Ее сумма была десять скудо. Это зрелище доставило мне больше удовольствия, чем любое из тех, что я видел в Италии, – своим сходством с древними соревнованиями, которое в нем нашел.
Поскольку это был канун Иоаннова дня, крышу кафедрального собора украсили двумя-тремя рядами плошек для иллюминации, или «пламенеющих ваз», и запускали оттуда в воздух летающие ракеты. Однако говорят, что в Италии не заведено, как во Франции, устраивать иллюминацию на Иоаннов день.
Но в субботу, день, на который выпал этот праздник – самый торжественный и самый большой праздник во Флоренции, поскольку в этот день все показывают себя на людях, вплоть до юных девушек (среди которых я видел совсем немного красавиц), – с самого утра на площади появился великий герцог, на помосте, возведенном вдоль здания, стены которого были увешаны весьма богатыми коврами. Он сидел под одним балдахином с папским нунцием по левую руку от него и с феррарским послом, помещавшимся гораздо дальше. Тут перед ним прошли все его земли и все замки в том порядке, как их объявлял герольд. Сиену, например, представлял молодой человек, одетый в белый и черный бархат, несший в руках большую серебряную вазу и изображение сиенской волчицы. Так он преподнес дар герцогу вместе с маленьким комплиментом. Когда он закончил, стали подходить по очереди другие, по мере того как выкликали названия их мест, – множество дурно одетых оруженосцев на клячах (лошадях либо мулах), везущие одни серебряный кубок, другие разорванное знамя. Остальные в большом количестве проходили по улицам молча, без единого слова, но и без всякой благопристойности, без малейшей серьезности, словно это было скорее шутовство, нежели важная церемония. Это были представители замков и областей, зависимых от государства Сиены. Это торжество каждый год проводят заново, хотя оно – чистейшая условность[707].
Затем проследовала колесница с большой квадратной ступенчатой пирамидой из дерева, на ступенях которой сидели дети, наряженные одни так, другие иначе, кто ангелами, кто святыми. На вершине этой пирамиды, которая равнялась по высоте самым высоким домам, стоял Св. Иоанн [Креститель], то есть человек, наряженный Св. Иоанном, привязанный к железному брусу. Эту колесницу сопровождал всякий чиновный люд, особенно приказчики Монетного двора[708].
Шествие замыкалось другой колесницей, на которой были молодые люди, державшие в руках три награды для разных конных состязаний. Рядом с ними вели берберских коней, которым предстояло скакать в тот день, и шли слуги, назначенные их показывать, с отличительными значками их хозяев – первых вельмож страны. Лошади были маленькие, но красивые.
Поделиться книгой: