Помоги проекту - поделись книгой:
Они посетили среди других церковь Святого Георгия[284], где немцы имеют сильное свидетельство, что были здесь, и много гербов. Имеется там также надпись [где сказано], что некоторые немецкие дворяне, сопровождавшие императора Максимилиана, когда он отбил Верону у венецианцев, положили здесь какое-то произведение на алтарь[285]. Он [г-н де Монтень] заметил на это, что здешняя Синьория сохраняет в своем городе свидетельства своих потерь, так же как она сохраняет в целости славные могилы своих бедных сеньоров делла Скала. Правда, хозяин нашей «Кобылки», очень хорошей гостиницы, где нас даже излишне обхаживали и где мы благодаря счету расходов заметили, что это дороже на четверть, чем во Франции[286], пользуется одной из этих могил ради собственной выгоды[287]. Мы там видели замок[288], где им [господам] все показал поручик кастеляна[289]. Синьория тут держит шестьдесят солдат; как ему [г-ну де Монтеню] откровенно здесь сказали, скорее против горожан, нежели против чужеземцев.
Мы познакомились также с одним монашеским братством, они называют себя иезуатами Святого Иеронима[290]. Они не священники, не служат мессу и не проповедуют и по большей части невежественны, но считаются превосходными перегонщиками, дистиллируют душистую воду с запахом цветков апельсина и прочие подобные воды[291]. И здесь, и в других местах они носят белые, закопченные сверху рясы и маленькие белые шапочки; много красивых молодых людей. Их церковь весьма обустроена, равно как и их трапезная, где стол был уже накрыт для ужина. Они [господа] видели там некоторые старые развалюхи, очень древние, времен римлян, про которые монахи говорят, что это было амфитеатром, и латают их с помощью других камней, которые находят под ними в земле[292]. Возвратившись оттуда, мы обнаружили, что они ради нас надушили свои внутренние покои и впустили нас в некое рабочее помещение, наполненное сосудами и глиняными горшками, и нас тоже надушили. Но самым красивым из того, что мы осмотрели (и про что г-н де Монтень сказал, что это самое прекрасное сооружение, виденное им в своей жизни), было место, которое они называют
Мы видели также евреев, г-н де Монтень побывал в их синагоге и много там расспрашивал об их церемониях. Тут есть весьма красивые площади и прекрасные рынки. Из замка, который наверху, перед нашими глазами предстала Мантуанская равнина, которая в двадцати милях по правую руку от нашей дороги. У них нет недостатка в надписях, потому что не найдется такой починки или малейшего водосточного желоба, хоть в городе, хоть на дорогах, куда бы они не втиснули имени подеста и ремесленника[294]. Это у них общее с немцами, у тех везде понапиханы гербы, как купеческие, так и прочие, а ведь в Германии не только города, но и бÓльшая часть местечек и поселений определенно имеет собственные гербы.
Мы покинули Верону и на выезде из города осмотрели церковь Мадонны Чудотворительницы, которая знаменита многими необычайными явлениями, оценив которые, ее отстроили заново очень красивой круглой формы[295]. Тамошние колокольни во многих местах покрыты кирпичами, причем положенными вкривь и вкось. Мы проехали по длинной разнородной равнине, то плодородной, то не очень, имея горы весьма далеко по нашу левую руку и кое-где по правую, и приехали одним перегоном к ужину в Виченцу.
ВИЧЕНЦА, тридцать миль. Это большой город, немного меньше Вероны, где полным-полно дворцов знати[296].
Мы тут видели на следующий день несколько церквей и ярмарку, которая была тогда на большой площади; а многие лавки нарочно для нее строили из дерева в поле.
Мы видели там также
Тогда нам уже не хватало выдержанного вина, и это меня огорчало из-за его [г-на де Монтеня] колик, потому что он пил эти мутноватые вина, хоть в остальном и неплохие. Приходилось сожалеть о немецких винах, хотя они по большей части с искусственной отдушкой, из-за чего наделены разными ароматами, к которым там имеют пристрастие, даже шалфея, его так и называют: шалфейным вином; оно недурно, когда к нему привыкнешь, потому что в остальном оно хорошее и щедрое.
Мы уехали отсюда в четверг после обеда и по очень ровной дороге, широкой, прямой, немного приподнятой и с канавами по бокам, по обе стороны от которой простирались очень плодородные земли, а вдалеке, как обычно, горы насколько хватает глаз, и приехали в Падую.
ПАДУЯ, восемнадцать миль. Гостиницы тут не идут ни в какое сравнение с немецкими ни в обхождении, ни в чем другом. Правда, они не так дороги, на добрую треть, и в этом весьма приближаются к французским.
Она довольно велика, думаю, размером по меньшей мере с Бордо, если судить по обводной стене. Улицы узкие и некрасивые, весьма малолюдны, мало красивых домов; у нее довольно приятное местоположение – на равнине, далеко открытой со всех сторон. Мы там пробыли весь следующий день и видели разные школы: фехтовальные, бальных танцев, верховой езды, где оказалось больше сотни французских дворян, что г-н де Монтень счел большой помехой для молодых людей, приезжающих сюда из нашей страны, потому что такое общество, приучая их к нравам и языку собственной нации, тем самым отнимает у них средство свести знакомство с чужестранными[301]. Церковь Святого Антония ему показалась красивой, ее купол держится не сам по себе, но благодаря множеству углублений в своде. Имеется много замечательных скульптур из мрамора и бронзы. Ему понравилось лицо кардинала Бембо, свидетельствующее о мягкости его нрава и некоем благородстве ума[302]. Здесь [в Падуе] имеется самый большой зал без колонных опор, который я когда-либо видел, где отправляется их правосудие; и в одном конце голова худощавого Тита Ливия, образ, выдающий человека усердного в трудах и меланхоличного, старинное произведение, так и кажется, будто он вот-вот заговорит. Посвященная ему эпитафия тоже там имеется, найдя эту надпись, ее подняли, чтобы оказать ей честь, и поделом. Юрисконсульт Паулюс также здесь присутствует, у входа в этот дворец, но г-н де Монтень счел, что это недавнее произведение[303]. Дом, который построен на месте древней арены, вполне достоин того, чтобы его увидеть, а также его сад[304]. Ученики тут живут, с полным основанием платя в самых порядочных пансионах семь экю в месяц учителю и шесть слуге.
Мы уехали оттуда в субботу рано утром по очень красивой насыпи вдоль реки[305], имея по обе стороны весьма плодородную, богатую хлебами равнину, где в полях тенистые деревья перемежаются виноградниками[306], а на дороге со всех сторон виднеются красивые загородные дома для отдохновения, и среди прочих принадлежащий роду Контарини, у ворот которого имеется надпись, что здесь, возвращаясь из Польши, останавливался король[307]. Мы приехали в Ка’ Фузину, где отобедали.
КА’ ФУЗИНА, двадцать миль. Это всего лишь постоялый двор, откуда по воде отправляются в Венецию[308]. На реке[309], по которой сюда прибывают всевозможные суда, устроены машины со шкивами, наподобие жерновов для выжимания масла, их крутят две лошади, и перетаскивают эти суда на деревянном поддоне при помощи всех этих колес под ним и над ним, и спускают их в канал, соединенный с морем, где и расположена Венеция[310]. Мы пообедали там и сели в гондолу, чтобы поужинать в Венеции.
ВЕНЕЦИЯ, пять миль. На следующий день, в воскресенье утром, г-н де Монтень увиделся с г-ном де Ферье, королевским послом, который радушно его принял, отвел к мессе и удержал у себя на обед. [Этому старцу уже за семьдесят пять лет, по каковому поводу он говорит, что в своем возрасте здоров и жизнерадостен; но в его манерах и речах есть что-то схоластическое, мало живости и остроумия, а его мнения о наших делах весьма очевидно склоняются к кальвинистским новшествам[311].]
В понедельник они с г-ном д’Эстисcаком снова отобедали там. Вот что из сказанного послом среди прочего показалось ему [т. е. г-ну де Монтеню] странным: дескать, он не завел в городе ни одного близкого знакомства, поелику у здешних людей нрав такой недоверчивый, что, если бы один из их дворян поговорил с ним хотя бы раза два, они сочли бы это подозрительным; а также то, что Венеция приносит Синьории сто пятьдесят тысяч экю ренты. Впрочем, редкости этого города достаточно известны. Он [г-н де Монтень] сказал, что нашел его не совсем таким, каким представлял себе, и чуть менее восхитительным. Он с крайним усердием осмотрел его со всеми особенностями. Местоположение, политическое устройство, Арсенал, площадь Св. Марка и толпы чужестранного люда показались ему самым примечательным[312].
В понедельник за ужином синьора Вероника Франко, венецианская благородная дама[313], прислала г-ну де Монтеню для ознакомления сочиненную ею книжечку писем[314]; он велел передать ей с тем же посыльным два экю[315].
Во вторник после обеда у него случилась колика, которая длилась два-три часа, не самая сильная из тех, что приходилось видеть, и до ужина у него вышли один за другим два больших камня.
Он [г-н де Монтень] не нашел у венецианских дам той хваленой красоты, которую им приписывают, даже если присмотреться к самым благородным из тех, что сделали это своим промыслом; но ему показалось более удивительным, нежели что-либо другое, весьма изрядное их количество – полторы сотни или около того[316], – и они тратятся на мебель и достойные принцесс платья, не имея другого дохода, кроме торговли собственными прелестями; и многие даже из тамошней знати имеют на своем содержании куртизанок – что всем и видимо, и ведомо.
Он нанимал для себя гондолу на день и ночь за два ливра, что составляет примерно семнадцать солей, больше ничего не платя гондольеру[317]. Продовольствие здесь так же дорого, как в Париже; но это вселенский город, где живут по лучшему счету, тем более что свита из слуг нам здесь была совершенно ни к чему, каждый ходил сам по себе; и расходы на платье были те же, да к тому же тут совершенно не нужна лошадь. В субботу, 12 ноября, мы отбыли оттуда утром и прибыли в Ка’ Фузину.
КА’ ФУЗИНА, пять миль, где за два экю наняли барку, в которой разместили и людей, и багаж. Г-н де Монтень привык опасаться воды[318], но, полагая, что его желудок тревожит только движение, хотел проверить, не будет ли ровное и однообразное течение этой реки (учитывая, что судно тянут лошади) тоже беспокоить его, однако, попробовав, нашел, что это не доставило ему никакой неприятности. На этой реке надо было пройти двое-трое ворот[319], которые закрываются и открываются для проплывающих. Мы добрались до Падуи.
ПАДУЯ, двадцать миль, где и заночевали. Здесь г-н де Казалис распрощался со всеми и остановился в пансионе за семь экю в месяц, с хорошим жилищем и обхождением. Он мог бы там нанять и лакея всего за пять экю; однако это самые лучшие пансионы, где есть хорошее общество, в частности сьер де Мийяк, сын г-на де Салиньяка[320]. У обоих не было слуг, кроме гостиничного лакея или горничных, которые занимаются обслуживанием; у каждого там была своя комната, весьма чистая. Огонь в комнатах и свечи им предоставлялись. Обхождение, как мы видели, очень хорошее. Тут живут задешево, по очень хорошей цене, которая, по моему мнению, и есть причина, по которой многие иностранцы здесь селятся, даже те, кто не учится здесь. Тут не принято разъезжать по городу на лошади и чтобы никто не сопровождал. В Германии я замечал, что там каждый носит шпагу на боку, вплоть до чернорабочих. Но в землях этой Синьории все наоборот, здесь ее никто не носит.
В воскресенье, 13 ноября, после обеда мы уехали оттуда и отправились посмотреть воды, которые были от нас по правую руку. Он [г-н де Монтень] двинулся прямо к Абано[321]. Это деревушка у подножия гор, в трех-четырех сотнях шагов вверх от которой возвышается некое каменистое место. На этой довольно обширной высоте имеется много горячих ручьев и кипящих ключей, которые бьют прямо из скалы. Они слишком горячие возле своего истока, чтобы принимать ванны или пить. След от их течения совершенно серый, как пережженная зола; и они оставляют много отложений, напоминающих по виду твердые губки. Вкус у воды солоноватый и сернистый. Вся здешняя местность окутана испарениями, поскольку ручьи, стекающие отсюда со всех сторон на равнину, довольно далеко разносят эти жар и запах. Там имеется два-три домика, довольно плохо приспособленных для больных, куда эти воды подводят по желобам, чтобы можно было принимать ванны в помещении. Парит не только там, где есть вода, но и сама скала испускает пар через все свои расселины и трещины, отдавая жар повсюду, так что образуются некоторые места, где может улечься человек, и эти испарения его прогревают, заставляя потеть, что с ним вскоре и случается. Г-н де Монтень набирал эту воду в рот, дождавшись, чтобы она достаточно остыла и перестала быть такой горячей, и нашел, что вкус у нее скорее соленый, нежели что-то другое.
Потом по правую руку мы обнаружили аббатство Пралья, которое весьма знаменито своей красотой, богатством, а также учтивостью в приеме чужестранцев и обхождением с ними. Но он не захотел туда поехать, отговорившись тем, что всю эту местность, и особенно Венецию, собирается вновь осмотреть, но уже без спешки, в свое удовольствие, а в нынешнем посещении он ничего не оценил, поскольку оно было предпринято только из-за острейшего желания увидеть этот город. Он сказал, что не смог бы остановиться на отдых ни в Риме, ни в любом другом месте Италии, не познакомившись сначала с Венецией, и ради этого отклонился от прямого пути. В этой надежде он даже оставил в Падуе некоему мэтру Франсуа Буржу, французу, произведения аббата Кюзана, которые купил в Венеции[322].
Из Абано мы проехали в некое место на равнине, называемое Сан Пьетро, по-прежнему имея по нашу правую руку довольно близкие горы[323]. Это край лугов и пастбищ, который тоже местами весь в испарениях из-за этих горячих вод – некоторые из них обжигающие, другие теплые, третьи холодные; а вкус чуть более затхлый и притупленный, нежели у других, серного привкуса меньше, почти совсем нет, только некоторая солоноватость. Мы там нашли кое-какие следы древних построек. Вокруг имеются два-три жалких домишки для больных, но на самом деле все это довольно дикое, и я не собираюсь посылать сюда своих друзей[324]. Они говорят, что власти не очень-то заботятся об этом, опасаясь в первую очередь иностранных сеньоров. По его словам, эти последние воды напомнили ему воды Прешак близ Дакса[325]. След от этой воды отчетливо красноватый, и она оставляет на языке осадок; похоже, что он не нашел у нее никакого вкуса, но решил, что она более железистая.
Оттуда мы проехали мимо очень красивого дома некоего падуанского дворянина, где мучимый подагрой кардинал д’Эсте[326] провел более двух месяцев ради целебных свойств здешних вод, а заодно ради совсем близкого соседства венецианских дам, и оттуда добрались на ночлег в Батталью.
БАТТАЛЬЯ, восемь миль, маленькая деревушка[327] на канале дель Фрассине, который, имея глубину местами всего два-три фута, порой пропускает через себя весьма необычайные по размерам суда. Нам тут еду подавали на глиняных блюдах и деревянных тарелках за неимением оловянных; в остальном же было вполне сносно.
В понедельник утром я поехал вперед с мулом. Они же отправились посмотреть купальни, которые в полумиле оттуда, по насыпи вдоль этого канала. Как рассказал г-н де Монтень, там, на водах, всего один дом с десятью-двенадцатью комнатами. По словам местных, в мае и августе сюда приезжает довольно много народу, но большинство селится либо в сказанном селении, либо в том самом замке сеньора Пио, где проживал г-н кардинал д’Эсте. Источник воды для купания находится на небольшой круглой возвышенности и по канальцам стекает в сказанный дом и ниже; ее тут совсем не пьют, а пьют скорее воду Св. Петра, которую они рассылают отсюда для лечения. Она течет с той же возвышенности по каналам совсем близко от пресной и хорошей воды; в зависимости от того, как долго она течет, она либо более, либо менее горяча. Он хотел взглянуть на ее исток, добравшись до самого верха; но они не могли ему этого показать и потому божились, что она бьет из-под земли. Он нашел, что в ней мало вкуса, как у воды Св. Петра, мало серного запаха, мало соли, и решил, что на того, кто ее пьет, она действует так же, как вода Св. Петра. След, который она оставляет в канальцах, – красный. В том доме, кроме купелей, имеются и другие места, где течет только та вода, под которую подставляют больную часть тела. Ему сказали, что при головных болях это обычно лоб.
Они имеют также в нескольких местах по ходу этих канальцев маленькие каменные будки, где закрывают, а потом открывают отдушины этого канала, и от пара и жара сильно потеют; это такие сухие парильни, которых они там имеют несколько видов. Но главное, что тут используют, – это грязь. Ее берут из большой открытой емкости под домом, черпают оттуда неким орудием и относят в соседнее помещение. Там у них имеется много деревянных инструментов, пригодных для ног, рук, бедер и прочих частей тела, чтобы обмазывать их, наполнив весь этот деревянный сосуд сказанной грязью, которую по необходимости обновляют. Эта грязь так же черна, как барботанская[328], однако более жирная и не такая зернистая, менее теплая и почти не имеет запаха. Все эти воды не имеют больших удобств, кроме близости Венеции; все здесь грубо и уныло.
Они уехали из Баттальи после завтрака и проследовали дальше вдоль того же канала. Довольно близко оттуда они встретили мост с каналом, который называют двухпутным каналом, поднятым с обеих сторон. В этом месте снаружи сделали дороги на уровне тех дорог, которыми следуют путешественники. Внутренние дороги спускаются до самого дна этого канала, туда, где начинается каменный мост на двух арках, а по мосту проложен канал, по которому течет вода. Сверху от одной арки до другой над этим каналом перекинут другой мост, очень высокий: по нему проходят люди, желающие перейти через канал, а под ним – суда, следующие по каналу. В глубине этой равнины имеется другой большой ручей, текущий с гор, русло которого и пересекает этот канал. Чтобы не прерывать его течения, был сделан каменный мост, по которому течет вода канала, а под ним течет этот ручей, пересекая его по ложу, облицованному по бокам деревом, так, чтобы этот ручей был способен нести лодки, там довольно места и в ширину, и в высоту. И к тому же по каналу постоянно проходят другие лодки, а по своду наиболее высокого из мостов – кареты, так что там имеются три пути один над другим[329].
Оттуда, по-прежнему держа этот канал по правую руку, мы[330] проехали мимо Монселиче, местечка, лежащего на равнине, но обводные стены которого идут до верха некоей горы и включают в себя старый замок, который принадлежал былым сеньорам этого городка: в настоящее время это всего лишь развалины[331]. Оставив горы по правую руку, мы свернули налево и проследовали далее приподнятым, красивым и ровным путем, наверняка тенистым в [жаркую] пору; рядом с нами раскинулись очень плодородные равнины, где по обычаю этой страны среди хлебных полей много посаженных ровными рядами деревьев, на которых висят виноградные лозы. Большие быки серого цвета здесь столь обычны, что я уже не находил странными тех, что видел у эрцгерцога Фердинанда[332]. Мы встретились на насыпи, где по обе стороны дороги простираются болота, имеющие в ширину пятнадцать миль, и тянутся дальше насколько хватает глаз. В свое время это были большие озера, но Синьория попыталась их осушить, чтобы превратить в пашню, и кое-где им это удалось, хотя и очень мало. Теперь это бесконечное пространство – грязное, бесплодное и заросшее камышом.
Они больше потеряли, нежели приобрели, пожелав изменить то, что имели.
Через реку Адидже, протекавшую по нашу правую руку, мы проехали по мосту, опорой которому служат две небольшие баржи на пятнадцать – двадцать лошадей; их удерживает канат, протянутый над водой к берегу и закрепленный в ста с лишним шагах оттуда; а чтобы не давать ему намокать, в промежутке поставлено много маленьких лодок, которые рогатками поддерживают этот длинный канат. Оттуда мы приехали на ночлег в
РОВИГО, двадцать пять миль, маленький городок, принадлежащий все той же Синьории[333].
[Мы устроились снаружи.] Они начали с того, что подали нам соль куском, которую берут, как сахар. Нет никакого изобилия мяса, как во Франции, хотя тут и привыкли говорить обратное, а еще они не смазывают салом жаркое, правда, это ничуть не отнимает у него вкуса. Из-за отсутствия стекол и оконных ставней их комнаты не так чисты, как во Франции; постели лучше сделаны, более ровные, наверняка из-за матрасов, но зато у них тут только плохо сотканные маленькие занавеси, и они экономят на белом постельном белье. Кто путешествует один или с малой свитой, его тут вообще не получает. Дороговизна как во Франции или чуть больше.
Это родина добрейшего Целиуса, который назвал себя
Утром во вторник, 15 ноября, мы уехали оттуда и, проделав долгий путь по дороге, напоминающей ту, что ведет в Блуа, пересекли сначала реку Адидже, которую встретили по нашу правую руку, а потом реку По, встреченную слева, по мостам, похожим на те, что были накануне, разве что тут на мосту имеется будка, в которой платят пошлину за проезд согласно напечатанному и обязательному к исполнению указу, который они предъявляют, попросту останавливая проплывающие суда, чтобы насчитать им плату и взять деньги до того, как те пристанут[335]. Спустившись на низменную равнину, где, похоже, в дождливую погоду дорога становится непроезжей, мы за один перегон добрались к вечеру до Феррары.
ФЕРРАРА, двадцать миль. Тут из-за их требования предъявить паспорта и свидетельство о здоровье нас надолго задержали у городских ворот, как и всех, кто въезжает. Город величиной с Тур, местоположение весьма равнинное; много дворцов; улицы по большей части широкие и прямые, весьма многолюдные.
В среду утром г-да д’Эстиссак и де Монтень отправились целовать руки герцогу[336], собираясь сообщить ему о своих намерениях. Герцог отправил своего придворного встретить их и провести в свой кабинет, где был с двумя или тремя людьми. Мы прошли через множество закрытых покоев, где было много хорошо одетых дворян. Нас впустили. Мы нашли герцога стоящим у стола, где он их поджидал. Он поприветствовал их, когда они вошли, и все время оставался с непокрытой головой, пока г-н де Монтень говорил с ним, что было довольно долго. Герцог спросил в первую очередь: понимает ли он его язык, и когда ему было отвечено, что да, он очень красноречиво сказал им по-итальянски, что очень охотно видит дворян этой нации, будучи слугой христианнейшего короля[337], которому он очень обязан и благодарен. Они поговорили еще о многом другом, после чего удалились; сеньор герцог так и не покрыл голову.
Мы видели в одной церкви изображение Ариосто, у него тут чуть более полное лицо, чем в его книгах; он умер в возрасте пятидесяти восьми лет 6 июня 1533 года[338].
Они тут подают фрукты на тарелках. Все улицы вымощены кирпичом. В Падуе очень много аркад, которые непрерывны и служат большому удобству, чтобы прогуливаться при любой погоде под кровом и, надобно сказать, без помета [под ногами]. В Венеции улицы и мостовые такие же и тоже сделаны под уклон, так что на них никогда нет грязи. Я забыл сказать о Венеции, что в тот день, когда мы оттуда уехали, нам встретилось на нашем пути много барок, которые все везли в своих недрах груз пресной воды: груз одной такой лодки в Венеции стоит один экю, и этой водой пользуются, чтобы пить или красить ткани. Будучи в Ка’ Фузине, мы видели, как там при помощи лошадей, беспрестанно крутящих колесо, черпают воду из ручья и наливают ее в сказанные лодки, встающие внизу, в канале.
Мы пробыли в Ферраре весь тот день и видели немало красивых церквей, садов и частных домов[339], в общем, все указанные нам достопримечательности, и среди прочего розовый куст у
Из-за мутноватых молодых вин, которые мы пили, а также речной воды, тоже мутной, он [г-н де Монтень] опасался колики. На всех дверях гостиницы написано:
В четверг утром мы уехали оттуда и проследовали по ровной и плодородной местности, труднопроходимой для пешеходов в пору распутицы, поскольку, хотя земля в стране Ломбардии[341] весьма тучная и дороги со всех сторон перерезаны канавами, но если зайти подальше, становится невозможно оградить себя от грязи, так что многие местные ходят на небольших ходулях в полфута высотой. К вечеру мы одним перегоном добрались в Болонью.
БОЛОНЬЯ, тридцать миль. Большой красивый город, гораздо больше и многолюднее, чем Феррара.
В нашей гостинице оказался молодой сеньор де Монлюк, который вселился сюда часом раньше, прибыв в этот город из Франции ради здешних школ фехтования и верховой езды[342].
В пятницу мы видели, как фехтует Венецианец[343], который бахвалится тем, что изобрел новые приемы в этом искусстве, которые превосходят все прочие; и в самом деле, его манера фехтовать во многом отличается от обычной. Лучшим из учеников был молодой человек из Бордо по имени Бине[344]. Мы видели колокольню – квадратную, старинную и построенную так криво, что кажется, будто вот-вот рухнет. Мы видели также школы, где преподают науки, это самое прекрасное здание, которое я когда-либо видел для этой цели[345].
В субботу после обеда мы видели комедиантов, чем он [г-н де Монтень]остался очень доволен[346], однако из-за этого или по какой-то другой причине у него так разболелась голова, как не болела уже несколько лет; но поскольку он говорил при этом, что почки его совсем не беспокоят, хотя он давно привык к обратному, а потому наслаждался тем, что внутри у него все благополучно, как по возвращении из Баньера[347], то и головная боль прошла ночью. Этот город украшен прекрасными просторными аркадами и множеством великолепных дворцов. Тут живут как в Падуе или окрестностях, и по очень хорошей цене, но в старых частях города не слишком спокойно, потому что они оказались поделены между отдельными партиями, тяготеющими к тому или иному народу: одни неизменно именуют себя французами, а другие – испанцами, которых здесь довольно много[348]. На площади имеется очень красивый фонтан[349]. В воскресенье он [г-н де Монтень]решил добраться до Рима, свернув налево, в сторону Имолы, Анконской марки и Лорето, однако один немец сказал ему, что был ограблен какими-то лиходеями в Сполетском герцогстве[350]. Поэтому в итоге он выбрал прямой путь на Флоренцию. И вот так мы неожиданно пустились в дорогу через суровый гористый край[351] и приехали на ночлег в Лояно.
ЛОЯНО, шестнадцать миль, маленькая деревушка, довольно неуютная. В этой деревне две гостиницы, которые знамениты среди всех итальянских своим вероломством: проезжих тут потчуют прекрасными обещаниями всяческих удобств, пока те не ступили ногой на землю, но стоит им отдаться на их милость, как начинают издеваться над ними почем зря, – на сей счет народ даже сложил поговорки.
Мы уехали оттуда на следующий день рано утром и до самого вечера пробыли в пути, который и в самом деле оказался первым в нашем путешествии, который можно назвать неудобным и трудным, среди самых диких гор, какие нам только попадались, и приехали на ночлег в Скарперию.
СКАРПЕРИЯ, двадцать четыре мили. Маленький тосканский городок, где продаются всевозможные футляры, ножницы и похожие товары.
Он [г-н де Монтень]получил здесь огромное удовольствие от переговоров с хозяевами гостиниц. У них тут принято отправлять навстречу чужестранцам за семь-восемь лье своих посланцев, заклиная путников остановиться у них. Вам частенько попадется и сам хозяин на лошади, а в разных местах вас будут подкарауливать многие хорошо одетые люди; и г-н де Монтень всю дорогу, желая позабавить [своих спутников], позволял в шутку обсуждать с собой различные предложения, которые каждый ему делал, а ведь чего ему только не сулили,
О том, сколько мы должны заплатить и что получить за это в Лояно, мы сторговались еще в Болонье. Поскольку нас донимали люди хозяина, где мы проживали, и в других местах, он [г-н де Монтень] послал кое-кого из нас[353] посетить все гостиницы и ознакомиться со снедью, винами и прочувствовать условия, прежде чем спешиться и согласиться на лучшее; но, как ни торгуйся, обмана все равно не избежать, потому что где-то вам обязательно чего-нибудь недостанет: дров, свечей, постельного белья или сена, которые вы забыли оговорить. Тут всегда полно путников, потому что это главная и обычная дорога в Рим.
Здесь мне сказали о глупости, которую я совершил, забыв осмотреть в десяти милях за Лояно, в двух милях от дороги, вершину некоей горы, откуда ночью либо в дождливую и грозовую погоду вырывается необычайно высокое пламя, и человек рассказывал, что оттуда также большими толчками вылетают мелкие монеты с каким-то изображением. Надо было посмотреть, что все это такое[354].
На следующий день мы отбыли из Скарперии и с нашим хозяином в качестве проводника проехали прекрасной дорогой среди множества возделанных и населенных холмов. Мы отклонились от нашего пути вправо примерно на две мили, чтобы посмотреть дворец, который герцог Флорентийский построил там двенадцать лет назад и воспользовался всеми своими пятью природными чувствами, чтобы украсить его. Кажется, что он нарочно выбрал для него столь неудобное местоположение: бесплодное, гористое и даже лишенное источников, чтобы удостоиться этой чести – добыть воду в пяти милях оттуда, а песок и известь – в других пяти милях. Там нет ни клочка ровной поверхности. Мы видели множество холмов, имеющих форму, повсеместно распространенную в этом краю. Вилла называется Пратолино[355]. Если смотреть издали, то в самом здании вроде бы ничего особенного, но вблизи оно очень красиво, хотя и несравнимо с самыми красивыми зданиями нашей Франции. Они говорят, что тут сто двадцать меблированных комнат; мы видели из них десять-двенадцать самых красивых. Мебель хороша, но не великолепна.
Из чудесного имеется грот со многими ответвлениями и нишами; эта часть превосходит всё, что мы когда-либо видели в другом месте. Он облицован и выложен повсюду неким материалом, про который говорят, что он добыт где-то в горах и незаметно скреплен гвоздями. Тут имеется не только благозвучная музыка, которую производит течение воды, но еще эта вода, колебля многие статуи, а также врата, побуждает их к разным действиям; животные, например, наклоняются, чтобы пить, и тому подобное. Вдруг весь грот разом наполняется водой, все сиденья брызжут вам водой в ягодицы[356], и вы убегаете из этого грота вверх по лестницам замка, а те, чтобы доставить вам удовольствие, орошают вас множеством водяных струек через каждые две ступени вплоть до самого верха. Красоту и богатство этого места невозможно представить себе по отдельности. Ниже замка имеется среди прочего аллея шириной в пятьдесят футов и длиной примерно в пятьсот шагов, которую сделали почти ровной ценой больших расходов, с двух ее сторон имеются длинные и очень красивые каменные балюстрады размером пять или десять на десять шагов; вдоль этих балюстрад в стене имеются ответвления фонтанов – это всего лишь точечные фонтанчики вдоль всей аллеи. В глубине расположен прекрасный фонтан, струя которого изливается в большую емкость через канал в мраморной статуе, которая изображает женщину, занятую стиркой. Она выжимает белую скатерть, из складок которой стекает каплями эта вода, а под ней имеется другая емкость, где вода для стирки словно кипит. В одном зале замка имеется также шестиместный мраморный стол, и на каждом из этих мест в мраморной столешнице можно приподнять за кольцо крышку, под которой имеется сосуд. В каждом из этих шести сосудов бьет струя фонтана, чтобы каждый мог охладить свой кубок, а посредине бьет еще одна струя побольше, чтобы ставить бутылку. Мы там видели также весьма широкие ямы в земле, где хранят большое количество снега весь год[357]; его укладывают на подстилку из дрока, а потом на все это наваливают довольно высокую копну соломы в виде пирамиды, как на маленьком гумне. Здесь имеется множество водоемов. И возвышается тело некоего гиганта, у которого один только открытый глаз размером в целых три локтя, а все остальное пропорционально этому, где изливается весьма полноводный источник. Имеется множество водоемов и прудов, которые наполняются из двух источников по многочисленным глиняным трубам. В одном очень красивом и большом вольере мы видели маленьких птичек, похожих на щеглов, у которых на хвосте два длинных пера, как у большого каплуна. Имеется также необычная парильня. Мы там задержались на два-три часа, а потом продолжили наш путь по верхам некоторых холмов до самой Флоренции.
ФЛОРЕНЦИЯ, семнадцать миль. Город по величине меньше Феррары, расположен на равнине и окружен множеством весьма возделанных холмов. Через него протекает река Арно, проходя под всеми мостами. Мы не обнаружили никакого рва вокруг городских стен[358].
У него [г-на де Монтеня]в тот день вышли два камня и много песка, не оставив другого ощущения, кроме легкой боли внизу живота.
В тот же день мы видели конюшню великого герцога, весьма большую, сводчатую, где оказалось, однако, не так уж много ценных коней, разве что в тот день они отсутствовали. Мы видели там барана весьма необычного вида, а также верблюда, львов, медведей и одно животное размером с весьма большого сторожевого пса, напоминающее кота, все исполосованное белым и черным, которого они называют тигром[359]. Мы видели церковь Сан Лоренцо, где все еще висят знамена, которые мы потеряли при маршале Строцци в Тоскане. Имеются в этой церкви многие стенные росписи и очень красивые, просто превосходные статуи работы Микеланджело. Мы там видели Дуомо, очень большую церковь, и колокольню, всю облицованную черным и белым мрамором: это одна из прекраснейших и роскошнейших вещей в мире[360].
Г-н де Монтень говорил прежде, что никогда не встречал народа, где было бы так мало красивых женщин, как в итальянском[361]. Здешние гостиницы он нашел гораздо менее удобными, чем во Франции и Германии, поскольку мясных блюд тут меньше, нет даже половины немецкого изобилия, и они хуже приготовлены. И тут и там мясо подают, не шпигуя салом, но в Германии кушанья гораздо лучше приправлены и больше разнообразие соусов и похлебок[362]. Гостиницы в Италии гораздо хуже, никаких залов, окна большие и все открытые, кроме большого деревянного ставня, который омрачает вам дневной свет, если вы хотите защититься от солнца или ветра; хотя самым нестерпимым и непоправимым он [г-н де Монтень] находил отсутствие занавесей на постелях в Германии. У них тут тоже имеются только маленькие халупки с жалкими занавесками, одна на комнату, да еще с
В тот же день мы посетили дворец герцога, где этот государь самолично трудился ради собственного удовольствия, имитируя восточные драгоценные каменья и делая горный хрусталь, поскольку немного увлекался алхимией и механическими искусствами, а вдобавок был великим архитектором[365].
На следующий день г-н де Монтень первым поднялся наверх, к куполу, где увидел бронзовый позолоченный шар, который кажется снизу величиной с мячик, но когда находишься неподалеку, оказывается, что он способен вместить сорок человек[366]. Там становится видно, что мрамор, которым облицована церковь, даже черный, начинает во многих местах отслаиваться и растрескиваться от мороза и солнца, даже черный[367], поскольку это произведение необычайно разнообразно и трудоемко, что заставляет его опасаться: а достаточно ли натуральным был этот мрамор? Он хотел также увидеть дома Строцци и Гонди, где все еще проживают их родичи. Мы видели и дворец герцога, где Козимо, его отец, велел изобразить взятие Сиены и нашу проигранную битву: тем не менее в различных местах этого города, а именно в этом дворце, на старых стенах лилии занимают первый почетный ряд[368].
Г-да д’Эстиссак и де Монтень были на обеде у великого герцога: потому что тут его так называют. Его жена сидела на почетном месте, за ней герцог, за герцогом – невестка герцогини, за ней – ее муж, брат герцогини. Эта герцогиня красива на итальянский вкус, лицо приятное и властное, объемистый корсаж и груди, как им нравятся. Похоже, ей хватает ловкости обольщать принца и долго удерживать его при себе в благочестии. Герцог – толстый чернявый мужчина моего роста[369], с большими конечностями, лицо и манера держать себя исполнены учтивости, и он всегда проходит с непокрытой головой через распрекрасное скопище своих людей. У него здоровый вид сорокалетнего мужчины. С другой стороны стола сидели два брата герцога: кардинал и тот, другой, восемнадцатилетний юнец[370]. Этому герцогу и его жене подносят пить на глубоком подносе, где стоят открытый и полный вина бокал и стеклянный графин с водой; они берут бокал вина и отливают из него на поднос столько, сколько им надобно, а потом сами доливают бокал водой и снова ставят на поднос, который им держит кравчий. Герцог наливает достаточно воды, а она – почти совсем ничего. Порок немцев в том, что они пользуются непомерно большими стаканами, а здесь, наоборот, чрезвычайно маленькими.
Я не знаю, почему этот город называют по преимуществу прекрасным, он и вправду таков, хотя ничуть не превосходит Болонью, весьма мало Феррару и без всякого сравнения уступает Венеции[371]. В самом деле, с ее колокольни открывается прекрасный вид, это бесконечное множество домов, которые заполняют все окрестные холмы на два-три лье в окружности, и эта равнина, на которой она расположена, которая, похоже, простирается в длину на два лье: поскольку кажется, что дома касаются друг друга, так плотно они тут набиты. Город вымощен плоскими камнями, попросту, без особого порядка. После обеда они, [наши] четыре дворянина, вместе с проводником наняли почтовых лошадей, чтобы повидать владение герцога, которое называют Кастелло[372]. Дом снаружи не представляет собой ничего особенного, но внутри имеются разнообразные комнаты, а еще сад, и все вместе расположено на склоне холма, однако так, что все продольные аллеи, хоть и наклонные, тем не менее пологи и удобны для подъема, а поперечные – ровные и прямые. Там видно много беседок, весьма густо сплетенных и покрытых: все они из таких душистых деревьев, как кедр, кипарис, оливы, лимонные или апельсиновые, – а их ветви так тесно стянуты и переплетены, что легко можно заметить: солнце не смогло бы туда проникнуть, даже находясь в своей самой большой силе. Купы подстриженных кипарисов и других деревьев расположены так упорядоченно и близко друг к другу, что едва остается место еще для трех-четырех. Имеется там и большой водоем среди прочих, посреди которого устроена искусственная скала, подделанная под природную, и кажется, будто она снаружи вся обледенела, благодаря тому же материалу, которым герцог покрыл свои гроты в Пратолино, и наверху скалы большое бронзовое изображение древнего, убеленного сединами старца, сидящего, скрестив руки, а по его бороде, по челу, по волосам со всех сторон беспрестанно струится капля за каплей вода, изображая пот и слезы, и в этом фонтане нет другого источника воды, кроме этого[373]. А вот что им довелось испытать в другом месте благодаря очень приятному опыту, который я уже описывал выше: когда они, прогуливаясь по саду и разглядывая его диковины, пришли в некоторое место, где стали любоваться мраморными фигурами, садовник нарочно оставил их ради представления, и вдруг под их подошвами и между их ног забили через бесконечно малые отверстия столь тонкие струйки воды, что были почти невидимы и всецело представляли собой мелкую изморось, которая их всех и оросила посредством некоего подземного устройства, которое садовник приводил в действие, находясь более чем в двухстах шагах оттуда, да с таким искусством, что, находясь вдали, мог повышать и понижать силу струй, как ему было угодно, искривляя их и передвигая по своему желанию: такие же шутихи имеются там и в других местах. Они видели также главный фонтан, где струя воды устремляется вверх сквозь канал в двух больших бронзовых фигурах, где нижний человек держит верхнего в руках и сдавливает его изо всех сил;
а тот, запрокинув голову и наполовину лишившись чувств, выбрасывает эту воду через рот с такой силой, что помимо высоты, на которой находятся обе фигуры (а это не меньше двадцати футов), струя воды бьет вверх над ними на тридцать семь брассов[374]. Имеется там также среди ветвей вечнозеленого дерева кабинет, но гораздо более роскошный, чем любой другой, который они видели, поскольку он весь увит живыми и зелеными ветвями дерева и так закрыт этой зеленью со всех сторон, что наружу невозможно выглянуть иначе, кроме как через несколько отверстий, которые надо проделать, раздвигая ветви там и сям; а еще к этому кабинету через трубку, которую невозможно заметить, подведена вода, и ее струйка бьет из середины маленького мраморного столика. Там звучит также водяная музыка[375], но они не смогли ее услышать, потому что для людей, которым предстояло вернуться в город, было уже поздно. Они видели также над входными воротами корону герцогского герба, очень хорошо сплетенную из древесных ветвей, растущих во всей своей силе и питаемых естественным путем посредством волокон, которые невозможно лучше выбрать. Они там были в такую пору, которая более всего враждебна к садам, что заставляет еще больше восхищаться ими. Есть там еще один прекрасный грот, где представлены в натуральном виде всевозможные животные, изливающие воду фонтанов кто через клюв, кто через крыло, кто через когти, или ухо, или ноздри.
Я забыл, что во дворце этого государя[376] в одном из залов выставлена фигура некоего животного о четырех лапах, отлитая из бронзы и водруженная на колонну как есть; она престранного вида – весь перед у нее чешуйчатый, а на хребте непонятно какой вырост с рогами[377]. Говорят, что эта тварь была найдена в местных горах, в пещере, и доставлена живой несколько лет назад. Мы видели также дворец, где родилась королева-мать[378].
Он [г-н де Монтень]хотел, дабы изучить все удобства этого города, как делал это в прочих городах, осмотреть съемные комнаты и условия проживания в них, но не нашел ничего стоящего. Жилье, как ему сказали, тут можно найти только в гостиницах, а те, которые он видел, [были] неопрятны и гораздо дороже, чем в Париже и даже в Венеции; и убогие условия, притом что хозяин получает более двенадцати экю в месяц. Тут ничему не учат, ни фехтованию, ни верховой езде, ни книжной премудрости[379]. Олово в этих краях редко встречается, и подают здесь только на раскрашенной глиняной посуде, довольно нечистой.
Утром в четверг, 24 ноября, мы уехали, двинувшись по ухабистой и каменистой дороге через посредственно плодородный, но повсюду возделанный и весьма застроенный край, и за один весьма долгий перегон очень поздно добрались до Сиены.
СИЕНА, тридцать две мили, четыре перегона, которые тут делают по восемь миль, длиннее, чем обычно у нас.
В пятницу он [г-н де Монтень]с удивлением узнал, с каким уважением тут относятся к нашим войнам[380]. Это неровный город, расположенный на плоской вершине холма, где находится лучшая часть улиц; два его склона ступенчато застроены разными улицами, а некоторые из них простираются еще дальше, поднимаясь к другим возвышенностям. Он в числе самых красивых в Италии, но не первого порядка, размером с Флоренцию; его облик свидетельствует о весьма большой древности. Здесь большое изобилие источников, большую часть которых расхищают частные люди, делая отводы для своего собственного употребления. У них тут хорошие прохладные подвалы. Дуомо, который ничуть не уступает флорентийскому, облицован почти повсюду, и внутри и снаружи, таким же мрамором: это прямоугольные мраморные плиты, одни толщиной в фут, другие меньше, чем они и обкладывают, словно филенками, эти строения из кирпича, который для здешнего народа обычный материал. Самое красивое в городе – это круглая площадь прекрасных пропорций, которая со всех сторон изгибается к дворцу, а тот располагается на одной из граней этой округлости, менее изогнутой, нежели остальное. Напротив дворца, в самом высоком месте площади, имеется очень красивый фонтан, который из многих трубок наполняет большой водоем, откуда каждый черпает прекрасную воду[381]. В эту площадь вливаются некоторые идущие ступенями улицы. Улиц там множество, в том числе и весьма старинные: главная – Пикколомини, а после этой – Толомеи, Коломбини и еще Черретани. Мы видели свидетельства, что им по триста – четыреста лет. На многих столпах изображен герб города, это волчица, к сосцам которой тянутся Ромул и Рем.
Герцог Флорентийский милостиво обходится с важными людьми, которые к нам благоволят, и приблизил к своей особе Сильвио Пикколомини, самого сведущего и ловкого дворянина нашего времени во всякого рода науках и владении оружием[382]. Как властитель, вынужденный остерегаться в первую очередь собственных подданных, он не заботится об укреплении своих городов, а уделяет внимание только тамошним цитаделям, которые снабжаются провиантом и боеприпасами и охраняются со всеми надлежащими издержками и усердием, а также с такой подозрительностью, что позволяют приближаться к ним лишь очень малому числу людей.
Большинство женщин тут носит головные уборы. Мы видели и таких, кто обнажает голову из набожности, как и мужчины, при вознесении даров во время мессы. Мы довольно хорошо устроились в «Короне», хотя по-прежнему без оконных рам и стекол в них. Г-н де Монтень в Пратолино, удивленный красотой того места, получив разъяснения от тамошнего привратника, после своих похвальных слов посетовал на изрядное безобразие дверей и окон, на большие и неказистые пихтовые столы без всякой отделки, на грубые и никуда не годные замки вроде наших деревенских, а еще на использование выгнутой черепицы[383] и заметил по ее поводу, что если у них нет возможности использовать ни аспидный сланец, ни свинец, ни медь, то, по крайней мере, следовало бы скрывать эту черепицу формой зданий; привратник ответствовал, что передаст это своему господину.
Герцог еще не тронул старинные эмблемы и надписи этого города, которые повсюду славят Свободу, хотя это эпитафии на могилах погибших французов, чьи останки унесли и спрятали где-то в городе под предлогом некоторой переделки их церкви, и самого здания, и его вида. В субботу, 26 [ноября], после обеда мы проследовали через область такого же обличья и приехали к ужину в
БУОНКОНВЕНТО, двенадцать миль. Это тосканское
В воскресенье рано утром мы оттуда уехали, а поскольку г-н де Монтень захотел увидеть Монтальчино ради привычки, которую приобрели здесь французы, он свернул со своего пути вправо и вместе с г-ми д’Эстиссаком, де Матекулоном и дю Отуа направился в сказанный Монтальчино, который, по их словам, – это дурно построенный городок размером с Сент-Эмильон, расположенный на одной из самых высоких гор всей той местности, но все же вполне достижимой[385]. Оказалось, что там служат большую мессу[386], и они на ней присутствовали. В одном конце города имеется замок, где герцог держит свой гарнизон; но, по мнению г-на де Монтеня, все это лишено настоящей силы, поскольку над этим местом господствует другая высота, соседняя, всего в ста шагах оттуда. На землях герцога хранят память о французах с такой большой теплотой, что вспоминают их лишь со слезами на глазах. Даже война вкупе с некоторым подобием свободы кажется им более терпимой, нежели мир, которым они пользуются при тирании. Г-н де Монтень осведомился, нет ли тут могил каких-нибудь французов, и ему ответили, что их было много в церкви Святого Августина, но по приказу герцога их перезахоронили.
Дорога в этот день была гористой и каменистой, а вечером мы добрались до Ла Пальи.
ЛА ПАЛЬЯ, двадцать три мили. Маленькая деревушка в пять-шесть домов у подножия нескольких бесплодных и не слишком приятных гор.
На следующий день рано поутру мы возобновили наш путь, двигаясь вдоль весьма каменистого оврага, где раз сто проезжали туда-сюда через поток, который течет по нему[387]. Нам встретился большой мост, построенный папой
Григорием[388], где кончаются земли герцога Флорентийского, и въехали во владения Церкви. Мы встретили маленький городок Аквапенденте, который так называется, думаю, из-за потока, который, сливаясь воедино, падает там со скал и устремляется на равнину. Оттуда мы проехали через
МОНТЕФЬЯСКОНЕ, двадцать шесть миль. Городок расположен на вершине самой высокой во всей этой местности горы. Он маленький, и по нему видно, что довольно старинный.
Мы покинули его утром и поехали через красивую и плодородную равнину, где встретили Витербо, который частично расположен на круглой возвышенности. Это красивый город, размером с Санлис. Мы там заметили много красивых домов, красивых приятных улиц, а также большое количество рабочих; в трех местах города имеется три очень красивых фонтана[389]. Он [г-н де Монтень] хотел было здесь остановиться ради красоты места, но его мул, возглавлявший движение, уже пошел дальше. Так что мы начали подниматься на другой склон горы, у подножия которой по эту сторону имеется маленькое озеро, которое они называют
Вико. И вдоль этого озера по очень приятной лощине, окруженной невысокими лесистыми холмами (довольно редкая приятность для этих мест[390]), рано приехали в
РОНЧИЛЬОНЕ, восемнадцать миль. Маленький городок и замок герцога Пармского. Равным же образом многие дома и земли, которые встречаются на этих дорогах, принадлежат
На этом пути наилучшие гостиницы, тем более что эта большая дорога – почтовый тракт. Они берут пять
Г-н де Монтень был доволен их обычаем поздно обедать и ужинать согласно своему настроению, потому что в хороших домах обедают только в два часа после полудни, а ужинают в девять часов; так что, когда мы находили комедиантов, те начинали играть только в шесть часов при факелах, что длится два-три часа, а после этого идут ужинать. И он говаривал, что эта страна хороша для ленивцев, потому что тут встают очень поздно[393].
Мы уехали оттуда на следующий день за три часа до рассвета – так г-н де Монтень спешил увидеть хоть частицу Рима. Он сказал, что сырость, роса, как утренняя, так и вечерняя, доставляет равные мучения его нутру или с совсем малой разницей, так что он дурно себя чувствует вплоть до появления света, даже если ночь была спокойной[394]. На пятнадцатой миле мы заметили город Рим, но потом надолго потеряли его из виду. По пути встретилось несколько деревень и гостиниц. На дороге нам попадались некоторые приподнятые участки, замощенные очень большими камнями, в которых виделось что-то древнее, а ближе к городу показались какие-то развалюхи, по-видимому, очень старинные, да несколько камней, которые папы велели тут воздвигнуть в честь древности. Большая часть руин из кирпича, они современны термам Диоклетиана, причем кирпич тонкий и простой, как наш, а не той величины и толщины, которым отличаются древние руины и прочие древности во Франции и в прочих местах. С этой дороги Рим не произвел на нас большого впечатления[395]. Далеко слева от нас виднелись Апеннины, вид самой этой местности не слишком приятный, бугристый, полно глубоких оврагов, где невозможны никакие передвижения ратных людей в боевых порядках; земля лишена деревьев и по большей часть бесплодная, открыта со всех сторон более чем на десять миль в окружности, и почти вся такая, весьма мало застроена домами. Оттуда мы в двадцать часов последнего дня ноября, в праздник святого Андрея, прибыли к воротам дель Пополо в Риме.
РИМ, тридцать миль. Там из-за чумы в Генуе нам учинили волокиту, как и в прочих местах[396].
Мы остановились в «Медведе», где провели и следующий день, а второго декабря сняли жилье у некоего испанца, напротив Санта Лючии делла Тинта[397]. Мы там весьма удобно устроились в трех прекрасных комнатах с залом, кладовой, конюшней и кухней, все за двадцать экю в месяц; за эти деньги хозяин предоставил нам также повара и очаг на кухне. Съемное жилье здесь в целом обставлено немного лучше, чем в Париже, да к тому же у них изобилие раззолоченной кожи, которой обтянуты помещения побогаче. Мы тоже могли бы снять такое за ту же цену, что и наше, в «Золотой вазе», довольно близко оттуда, все в золотой парче и в шелках, как королевские покои; но, помимо того что те комнаты проходные, г-н де Монтень решил, что этакое роскошество не только совершенно ни к чему[398], но еще и трудно сохранять в целости такую обстановку, где каждая кровать стоит четыреста-пятьсот экю. Насчет наших мы сторговались, чтобы нам предоставили постельное белье, почти как во Франции, в чем они тут, как водится в здешних краях, немного прижимисты.
Г-н де Монтень досадовал, обнаружив здесь такое большое количество французов, что почти все встречные на улице обращались к нему с приветствием на его родном языке[399]. Ему был внове вид столь большого двора, переполненного прелатами и людьми церкви, так что это показалось ему настоящим столпотворением богачей, карет и лошадей, никем доселе не виданным. Он сказал, что улицы тут многим, особенно своим многолюдством, напоминают ему скорее Париж, нежели другие места, где он бывал.
В настоящее время весь Рим раскинулся по обоим берегам реки Тибр. Средоточием старого города была его холмистая часть, где он [г-н де Монтень] каждодневно помногу гулял и осматривал достопримечательности; сейчас она занята лишь несколькими церквями да кое-какими редкими домами и садами кардиналов. Он решил, основываясь на довольно многих ясных приметах, что вид этих холмов и склонов изрядно изменился с древности, судя по высоте развалин, и счел, что во многих местах под нашими ногами наверняка скрывались целые дома. Было легко судить по арке Севера, что мы на высоте больше двух пик[400] от прежнего уровня земли; и верно, почти повсюду мы ходили по гребням старых стен, которые вылезают наружу из-за дождей и повозок[401].
Он опровергал тех, кто сравнивал свободу Рима со свободой Венеции, главным образом вот какими своими доводами: сами дома тут так ненадежны, что тем, кто сюда привозит несколько избыточные средства, обычно советуют отдать кошелек на хранение городским банкирам, чтобы однажды не обнаружить свой сундук взломанным, что уже случалось со многими людьми; item[402] выходить по ночам тут вовсе не безопасно; item первого числа сего месяца декабря генерал кордельеров[403] был неожиданно отрешен от сана и угодил в заточение из-за того, что в своей проповеди, на которой присутствовали папа с кардиналами, обвинил церковных прелатов в праздности и роскоши, не вдаваясь в прочие подробности и подкрепив свои слова лишь ничем не примечательными общими местами да некоторой нарочитостью в голосе; item что его собственные [то есть самого Монтеня] сундуки с вещами были при въезде в город досмотрены таможней и перерыты вплоть до ничтожнейших тряпиц, хотя в большинстве городов Италии эти чиновники удовлетворяются тем, чтобы им [их] просто показали. Кроме того, у него забрали все книги, которые нашли, чтобы их досмотреть; и на это ушло столько времени, что человек, которому было чем заняться, мог вполне решить, что они потеряны; кроме того, правила тут настолько удивительны, что им стал подозрителен даже
Через двенадцать – пятнадцать дней после нашего приезда он почувствовал себя плохо и из-за необычного воспаления в почках, грозившего ему язвой, по предписанию французского лекаря, состоявшего при кардинале [де] Рамбуйе[405], и с ловкой помощью своего аптекаря в один из дней впервые решился принять кассию[406], крупными кусочками на кончике ножа, предварительно немного смоченного в воде, и проглотил ее довольно легко, после чего два-три раза садился на стульчак. На следующий день он принял терпентин, который, по слухам, привозят с Тирольских гор, два больших куска в облатке на серебряной ложке, с добавлением одной-двух капель какого-то приятного на вкус сиропа; от этого он не ощутил ничего, кроме того разве, что его моча приобрела запах мартовской фиалки[407].
Потом он три раза, но не подряд, принимал некое питье, по вкусу и цвету напоминавшее миндальное молоко: врач ему подтвердил, что это оно и было, хотя сам он думал, что там имелись также «четыре холодных семени»[408]. В этом последнем приступе дурноты не было ничего необычного, кроме утреннего часа: все случилось за три часа до завтрака. Он не почувствовал также, помогло ли ему в чем-нибудь это миндальное молоко, поскольку то же самочувствие продолжалось еще и потом, а 23-го [декабря] у него случилась сильная колика, из-за чего он слег в постель около полудня и пробыл там до вечера, когда у него вышло много песка, а затем большой камень, твердый, длинный и плотный, который на пять-шесть часов перекрыл ему мочевой проход. Все это время ванны доставляли его внутренностям изрядное облегчение, и он думал, что с их помощью уберегает себя от многих гораздо худших неприятностей. Он пропустил тогда несколько приемов пищи, то обедов, то ужинов.
На Рождество мы были у Святого Петра, слушали папскую мессу[409], где ему [г-ну де Монтеню] досталось удобное место, откуда он мог без помех видеть все церемонии. Тут имеются некоторые особенности: Евангелие и Послания читаются сначала по-латыни, потом по-гречески, как делается еще на Пасху и в День святого Петра. Папа доверил причащать паству некоторым другим, и это богослужение с ним вместе проводили кардиналы Фарнезе, Медичи, Караффа и Гонзага. Чтобы пить из потира, тут используют некий инструмент, уберегающий от яда[410]. И на этой мессе, и на других ему [г-ну де Монтеню] показалось новшеством, что папа, и кардиналы, и прочие прелаты почти на всем протяжении мессы сидели с покрытой головой и беседовали, говоря все вместе. Ему показалось, что в этих церемониях было больше великолепия, нежели благочестия.
Между тем ему показалось, что в женской красоте тут нет ничего особенного, достойного того превосходства в высшей степени, которое слава приписывает этому городу над всеми остальными в целом свете; а впрочем, здесь, как и в Париже, наиболее редкая красота находится в руках тех женщин, которые выставляют ее на продажу.
29 декабря г-н д’Абен[411], который был тогда послом, весьма ученый дворянин и давно состоявший в большой дружбе с г-ном де Монтенем, решил, что тому пора облобызать ноги папе. И они с г-ном д’Эстиссаком отправились туда в экипаже сказанного посла. Когда папа давал свою аудиенцию, он велел их позвать через своего камерария. Когда они увидели папу, тот был совсем один, не считая посла, поскольку так заведено: рядом с ним имеется колокольчик, в который он звонит, когда хочет, чтобы кто-нибудь к нему зашел. Посол сидел от него по левую руку, без шляпы; а папа никогда и ни перед кем не снимает свою шапочку[412], но любой посол перед ним обнажает голову. Г-н д’Эстиссак вошел первым, за ним г-н де Монтень, потом г-н де Матекулон и г-н дю Отуа. Сделав один-два шага по комнате, в углу которой сидел папа, все входящие, кем бы они ни были, преклоняют колено и ждут, чтобы папа дал им свое благословение, что он и делает, после чего они поднимаются и доходят примерно до середины комнаты. Правда, большинство идут к нему не по прямой, пересекая ее наискось, а, наоборот, немного отклоняются в сторону и проходят вдоль стены, чтобы после этого оказаться прямо перед ним. Проделав половину пути, они снова припадают на колено и получают второе благословение. После чего идут к нему по мохнатому ковру, простертому у его ног, делая семь-восемь шагов вперед. На краю этого ковра они преклоняют оба колена. Тут посол, который их представляет, опускается на колено и приподнимает подол папского облачения над его правой ногой, обутой в красную туфлю с белым крестом на ней. Стоящие на коленях, тянутся из этого положения к его ноге, наклоняясь до самого пола, чтобы ее поцеловать. Г-н де Монтень сказал, что слегка приподнял носок туфли. Они поцеловали ее по очереди и отошли назад тем же путем. После чего посол прикрыл ногу папы и, встав со своего седалища, сказал ему то, что ему казалось уместным для рекомендации г-на д’Эстиссака и г-на де Монтеня. Папа с любезным выражением на лице призвал г-на д’Эстиссака усердствовать в изучении добродетели, а г-на де Монтеня – и дальше хранить неизменную верность Церкви и служению христианнейшему королю и чтобы он охотно служил им, в чем только сможет, – и все это по-итальянски. Они же, наоборот, не сказали в ответ ни слова, а получив другое благословение, прежде чем подняться (что было знаком окончания аудиенции), проделали тот же путь в обратную сторону. Это каждый сделал, как сам разумел; однако самое общепринятое – это удаляться, пятясь задом или, по крайней мере, боком, чтобы по-прежнему смотреть папе в лицо. На полпути, как и по приходе сюда, они преклонили одно колено и получили другое благословение, и у двери, опять на колене, последнее благословение.
Родной язык папы – итальянский, с заметным болонским выговором, а это наихудшее наречие в Италии, да к тому же он от природы изъясняется с некоторым трудом. Тем не менее это очень красивый старец, среднего роста, осанистый, лицо с длинной седой бородою исполнено величия; ему более восьмидесяти лет[413], но он вполне здоров и силен для своего возраста, насколько это возможно, и не стеснен никаким недугом: ни подагры, ни колик, ни желудочных болей; по природе своей он мягок, не слишком интересуется делами мира сего, великий строитель; и как таковой оставил по себе в Риме и других местах необычайно благодарную память[414]: это великий, я даже скажу, несравненный, благодетель. Имеются и другие свидетельства этого [нет ни одной девицы на выданье, которую он не помог бы пристроить, если та низкого происхождения; и вполне можно рассчитывать на его щедрость в отношении звонкой монеты][415]. Кроме того, он учредил школы для греков, для англичан, шотландцев, французов, для немцев и для поляков[416], выделив на каждую из них более десяти тысяч экю постоянной ренты, и это не считая бесконечных расходов на строительство. Он сделал это, чтобы привлечь к Церкви отпрысков тех народов, которые испорчены дурными настроениями против нее, а здесь этим отпрыскам предоставляют кров, питание и одежду, их обучают всему и полностью содержат, так что они тут не тратят ни гроша собственных денег на что бы то ни было. Что до обременительных государственных обязанностей, то он охотно сбрасывает их на чужие плечи, всячески избегая этой хворобы.
Аудиенций он дает сколько, сколько просят. Ответы его коротки и решительны, а пытаться оспаривать их – пустая трата времени. Он верит в то, что считает справедливым, и не поступился этой своей справедливостью даже ради собственного сына, которого необычайно любит[417]. Он продвигает своих родственников [но без какого-либо ущерба для прав церкви, которые нерушимо блюдет. Не считается с затратами при строительстве и преобразовании улиц этого города], и на самом деле его жизнь и нравы во всем далеки от крайностей[418] [хотя гораздо более склоняются к хорошему].
В последний день декабря они оба обедали у г-на кардинала Санского[419], который соблюдает больше римских церемоний, чем любой другой из французов. Благодарственные молитвы перед едой и после читали два капеллана, сменяя друг друга, как на службе в церкви. Во время обеда читали по-итальянски перифраз из Евангелия, относящийся к этому дню. Все мыли вместе с ним руки и до и после трапезы. Каждому подают салфетку, чтобы утираться; а перед теми, кому хотят оказать особую честь – эти сидят рядом с хозяином или напротив него, – ставят большие квадратные подносы из серебра, а на них солонку, как вельможам во Франции. Кроме того, кладут сложенную вчетверо салфетку и на эту салфетку – хлеб, нож, вилку и ложку. А поверх всего этого кладут другую салфетку, которой надобно пользоваться, оставляя другую так, как она есть, поскольку, после того как вы уселись за стол, вам ставят рядом с этим квадратным подносом серебряную или глиняную тарелку, с которой вы и едите. Тем гостям, что сидят на этих местах, все, что подается за столом, стольник-разрезчик раскладывает по тарелкам, так что им даже не приходится прикасаться руками ни к его блюду, ни к тому, что держит дворецкий. Пить г-ну де Монтеню подавали таким же образом, как это обычно делали у г-на посла, когда он там трапезничал: подносили большой глубокий серебряный поднос, на котором имеется кубок с вином и маленькая, полная воды бутылочка, не больше той, в которую наливают чернила. Правой рукой трапезник берет кубок, а левой – эту бутылочку и наливает в свой кубок столько воды, сколько ему угодно, после чего возвращает ее на поднос. Когда он пьет, кравчий подставляет ему поднос под подбородок, а тот, выпив, возвращает туда же свой кубок. Этой церемонии удостаивают только одного-двух гостей, сидящих к хозяину ближе всех. После благодарственной молитвы стол быстро убрали, а стулья выстроили вдоль одной стороны зала, куда г-н кардинал усадил всех подле себя. Появились два хорошо одетых священнослужителя, оба с какими-то принадлежностями в руках, которые опустились перед ним на колени и устроили богослужение, которое проводят в некоей церкви. Он ничего им не сказал, но, когда те умолкли, поднялись и пошли прочь, слегка поклонился.
Немного погодя он отвез их [г-д де Монтеня и д’Эстиссака] в своем экипаже в зал Консистории, где собираются кардиналы, чтобы идти к вечерне. Появился там и папа и переоделся, чтобы [тоже] идти к вечерне. Кардиналы не опускались на колени под его благословение, как делает народ, но получали его, низко наклонив голову.
Поделиться книгой: