Помоги проекту - поделись книгой:
В том месте нам подали белых зайцев. Город расположен на реке Иллер, мы отобедали там в сказанный четверг и через гористую бесплодную местность приехали на ночлег в
ПФРОНТЕН, четыре лье, маленькая католическая деревенька, которая принадлежит, как и все остальное в этом краю, эрцгерцогу Австрийскому.
Я забыл упомянуть о достопримечательности Линдау: на входе в город имеется большая стена, которая свидетельствует о большой древности, где я не заметил никаких надписей. Как я понимаю, ее название по-немецки значит
В пятницу утром, хотя гостиница была весьма убогой, это не помешало нам найти достаточно съестного. Их обычай – никогда не согревать ни белье, чтобы лечь в постель, ни одежду, чтобы встать; и они оскорбляются, когда ради этого разжигают огонь на их кухне или пользуются тем, что там уже есть; из-за чего случилась одна из самых больших ссор, которые у нас были в этой гостинице. Там, среди гор и лесов, где десять тысяч футов пихты не стоят и полусотни солей, они не хотели нам позволить, в отличие от прочих мест, чтобы мы разжигали огонь.
В пятницу утром мы уехали и, свернув налево, двинулись по более пологому пути, оставив горную тропу, ведущую напрямик к Тренто. Г-н де Монтень прежде желал отклониться на несколько дней, чтобы увидеть некоторые красивые города Германии, но в Вангене передумал и отказался от своей первоначальной затеи поехать туда, а выбрал этот другой путь. По дороге нам попались, как и во многих других местах, водяные мельницы, которые получают воду только из деревянного желоба, прислоненного к склону, куда она попадает от подножия некоторой вершины, а потом, будучи довольно высоко над землей, по весьма прямому пути, который этот желоб имеет в конце, ее течение низвергается вниз; и приехали к обеду в
ФЮССЕН, одно лье. Это маленький католический городок, принадлежащий епископу Аугусты[181]. Мы там нашли много людей из свиты эрцгерцога Австрийского, который оказался в соседнем оттуда замке вместе с герцогом Баварским[182].
Там, на берегу Леха, мы поставили свои дорожные сундуки, и я вместе с остальными, чтобы отправить их в Аугсбург на
ШОНГАУ, четыре лье, маленький городок герцога Баварского, следовательно, точно католический, поскольку этот властитель более чем кто-либо в Германии был заинтересован в том, чтобы удержать свою юрисдикцию чистой от заразы, и упорствовал в этом[185].
«Звезда» – хорошая гостиница, и с новой церемонией: тут на квадратные столы солонки ставят на одни два угла, а подсвечники – на два других, делая крест Святого Андрея. Они никогда не подают яиц, по крайней мере, пока не подавали, разве что в салатах, сваренные вкрутую и разрезанные на четыре части, а салаты у них очень хороши, и травы очень свежие; вино они подают молодое, обычно сразу после того, как все съедено; а молотят зерно в ригах по мере надобности и бьют его большим цепом. В субботу мы приехали к обеду в
ЛАНДСБЕРГ, четыре лье, маленький городок сказанного герцога Баварского, расположенный на уже упомянутой реке Лех, очень красивый своей соразмерностью, с предместьем и замком. Мы приехали туда в рыночный день, когда там было множество народа; а посредине весьма большой площади там имеется фонтан, вода из которого через трубки бьет в высоту на одну пику и очень искусно рассеивает ее во все стороны в зависимости от изгиба трубок[186]. Там имеется очень красивая церковь, которой пользуются и город, и предместье, расположенные, как и замок, на холме, круто обрывающемся к реке[187].
Г-н де Монтень пошел взглянуть на коллегию иезуитов, которые весьма хорошо устроились в совсем новом здании, а теперь строят прекрасную церковь. Г-н де Монтень занимал их беседой в зависимости от того, каким досугом располагал. В замке начальствует граф Хельфештейн. Если кто-то исповедует здесь другую религию, кроме римской, ему следует помалкивать.
На воротах, которые отделяют город от предместья, имеется большая латинская надпись от 1552 года, где говорится в следующих выражениях, что
АУГСБУРГ, четыре лье, который считается самым красивым городом Германии[191], как Страсбург – самым укрепленным.
Первая же странность, с которой мы столкнулись по приезде, но показывающая их стремление к чистоте, это ступени винтовой лестницы в нашей гостинице, все покрытые тряпками, по которым нам пришлось ступать, чтобы не напачкать, поскольку их недавно мыли и скоблили, как они делают каждую субботу. Мы ни разу не замечали в наших комнатах ни пауков, ни грязи; в некоторых на окнах имеются даже занавеси, чтобы задергивать их, если кто хочет. Зато совсем нет столов, кроме тех, что прикреплены к ножке каждой кровати, будучи навешены на штырях, и поднимаются и опускаются как угодно. Остов кроватей весьма красивый и покрыт резьбой, в изножии и изголовье одинаковой высоты, на двух-трехфутовых ножках; но наш орех намного превосходит их пихту. Тут тоже ставят оловянные, очень блестящие тарелки под деревянными, из пренебрежения; и часто кладут возле стены, рядом с кроватями, белье и занавеси, чтобы их стены не пачкали плевками. Немцы очень любят гербы: поэтому во всех гостиницах их тьма-тьмущая, заезжие дворяне из местных оставляют их на стенах, да и на всех стеклах они тут тоже имеются. Порядок подачи блюд часто меняют; здесь раки подаются в первую очередь, хотя во всех других местах под конец, и весьма необычного размера. Во многих больших гостиницах их подают под крышкой[192]. А стекла у них такие блестящие из-за того, что оконные рамы тут крепятся совсем не по-нашему, а могут двигаться, когда им нужно[193], так что они моют их довольно часто.
Г-н де Монтень, поскольку на следующий день было воскресенье, с утра осмотрел несколько церквей, в том числе у католиков, которых тут много, и повсюду нашел службу весьма хорошо проведенной. Здесь имеется шесть лютеранских и шестнадцать пасторов; две из шести захвачены у католиков, четыре построены ими самими. Одну он видел этим утром, она выглядит как большой зал какой-нибудь коллегии: ни изображений, ни органа, ни креста[194]. На стене много изречений на немецком, отрывки из Библии; две кафедры, одна для священнослужителя, который читает проповедь, а под первой – вторая для того, кто руководит пением псалмов. На каждом стихе они ждут, чтобы он задал тон следующему; но поют вразнобой, кому как заблагорассудится, заглушая друг друга. После этого пастор поспешил к алтарю, где прочитал много молитв по книге, и на некоторых молитвах народ вставал, складывал руки и низко кланялся во имя Иисуса Христа. Закончив читать с непокрытой головой, он положил на алтарь салфетку, поставил туда кувшин и соусник с водой. Некая женщина, за которой следовала дюжина других, предъявила ему спеленутого ребенка с открытым лицом. Пастор трижды обмакнул пальцы в соусник и побрызгал на лицо ребенка, сказав несколько слов. Когда это было сделано, к ним приблизились двое мужчин, и каждый прикоснулся к ребенку двумя пальцами правой руки: пастор что-то сказал им, и все.
По выходе г-н де Монтень заговорил с этим священнослужителем. Пасторы здесь не касаются никакого церковного дохода, Сенат платит им публично; в этой одной церкви народу было гораздо больше, чем в двух-трех католических. Мы не увидели ни одной красивой женщины, их платья весьма отличаются одно от другого; зато среди мужчин трудно отличить дворян, тем более что тут люди всякого рода носят бархатные шапочки и все со шпагой на боку.
Мы поселились в гостинице под вывеской с изображением дерева, которое в этой стране называется
После обеда мы пошли посмотреть, как фехтуют в общественном зале, где было очень многолюдно, и там платят за вход, как в балаган к фиглярам, и, кроме того, там сиденья – простые скамьи. Сражались кинжалом, шпагой в обеих руках, палкой о двух концах, бракемаром[198]; а потом в месте еще более восхитительном, чем в Шаффхаузене, видели соревнования с призом по стрельбе из арбалета и лука.
Вернувшись оттуда к городским воротам и въехав через них в город, мы увидели, что под мостом, где нам пришлось проехать, проложен большой канал, куда вода попадает из-за городских стен и течет дальше по деревянному мосту над городским рвом, который наполнен речными водами[199], а под этим мостом ходят люди. Вода этого канала вертит множество колес, приводящих в действие насосы, которые по двум свинцовым трубам качают воду из источника, довольно низкого в этом месте, на самый верх башни по меньшей мере пятидесяти футов высоты. Там она изливается в большую каменную емкость, и из этой емкости по многим желобам стекает вниз, и оттуда распределяется по городу, в котором благодаря этому единственному средству полно источников воды. Частным людям, желающим приобрести такой отвод для себя лично, это дозволяется, надо только заплатить городу двести флоринов сразу или назначить ему десять флоринов ренты. Уже сорок лет, как тут пользуются этим прекрасным устройством.
Бракосочетания католиков с лютеранами тут – обычное дело, и тот, кто этого больше желает, подчиняется закону другого; и таких браков множество: наш хозяин был католиком, а его жена – лютеранка. Они чистят стекла метелкой из щетины на длинной палке. Говорят, что здесь имеются очень красивые лошади за сорок – пятьдесят экю.
Городские власти оказали честь г-дам д’Эстиссаку и де Монтеню, отправив им к ужину четырнадцать больших кувшинов, полных вина, которое доставили семь приставов в ливрее вместе с почтенным магистратом, которого пригласили к ужину, потому что таков местный обычай; и носильщикам тоже кое-что перепало: они получили экю. Магистрат, который ужинал вместе с господами, сказал г-ну де Монтеню, что в этом городе решено почтить таким образом всего троих именитых чужестранцев, а посему в заботе об их достоинстве соблюдаются подобающие церемонии: одним дают больше вина, нежели другим. Один из бургомистров поднес это какому-то герцогу; а нас они приняли за баронов и рыцарей. Г-н де Монтень по каким-то причинам захотел, чтобы мы [
Когда он зашел в церковь Богоматери, до крайности замерзнув и держа платок у носа (потому что, начиная с Кемптена, холода начали кусаться, а до этого было тепло, насколько возможно), то даже не подумал об этом, полагая, что никто не обратит на него внимания и не будет остерегаться, поскольку он тут один и одет совсем не по погоде. Когда же люди больше привыкли к нему, они ему сказали, что церковникам такая повадка показалась странной. В общем, он совершил как раз то, чего более всего избегал: сделаться заметным каким-нибудь образом, который враждебен вкусам тех, кто его видел, потому что, хоть и оставаясь таким, какой есть, он всегда сообразуется с обычаями того места, где находится, и в Аугусте, гуляя по улицам, носил подбитую мехом шапочку.
Они в Аугусте говорят, что избавлены если не от мышей, то от больших крыс, каковой напастью захлестнуло остальную Германию; и рассказывают о многих связанных с этим чудесах, приписывая сию благодать одному из своих епископов, который похоронен в их земле, а землю с его могилы они продают малыми комочками размером с орех и утверждают, что можно изгнать эту нечисть из любой области, куда бы эту землю ни принесли[201].
В понедельник мы были в церкви Богоматери, чтобы посмотреть на торжественное бракосочетание некоей богатой, но безобразной девицы из города с приказчиком Фуггеров, венецианцем: мы там не увидели ни одной красивой женщины. Фуггеры, которые многочисленны и все очень богаты, занимают в этом городе все первейшие ряды. Мы видели также два зала в их доме: один высокий, большой, мощенный мрамором, другой низкий, со множеством древних и современных медалей, с маленькой комнаткой в самом конце. Это самые богатые помещения, какие я когда-либо видел. Мы видели также танцы в этой ассамблее: это были только
Мы видели и другие дома этих Фуггеров в других местах города, содержание и украшение которых обходятся им недешево: это летние дома для удовольствий и развлечения. В одном мы видели часы, в которых движителем является вода, служащая противовесом. А также два больших рыбных пруда, полных рыбы, накрытых кровлей, двадцати шагов в квадрате. Со всех четырех сторон у каждого пруда имеется много маленьких трубок, одни прямые, другие изогнутые кверху: через все эти трубки изливается вода, весьма приятно для глаз, через одни горизонтально, а из остальных бьют вверх на высоту одной пики. Между двумя прудами имеется пространство в десять шагов с дощатым настилом, и в досках этого настила имеется много маленьких, обрамленных медью дырочек, совершенно незаметных. И вот, когда дамы забавляются, любуясь, как играет эта рыба, остается лишь привести в действие некую скрытую пружину: внезапно через все эти дырочки бьют тонкие и упругие струйки воды на высоту человеческого роста, окатывая этой прохладой дамские исподние юбки вместе с ягодицами. В другом месте, где имеется трубка такого занятного фонтана, пока вы, да и кто угодно, смотрите на него, вам в лицо вдруг отовсюду брызжут тонкие струйки воды из маленьких неразличимых трубочек, и там есть вот эта латинская надпись:
Мы пошли повидаться с людьми, сопровождавшими из Венеции к герцогу Саксонскому пару страусов: черного самца с красной шеей и сероватую самку, которая несет много яиц. Они ведут их пешком и говорят, что эти животины устают меньше, чем они сами, и вынуждены уворачиваться от всех их ударов, когда те затевают лягаться; но они держат их с помощью хомута и постромок, натянутых над птичьими ляжками и плечами, охватывая все тело, а также длинных поводьев, которыми они их останавливают или заставляют сворачивать по своему усмотрению.
Во вторник благодаря необычайной любезности городских властей нам показали окольные ворота, которые имеются в сказанном городе и через которые тут во всякое время ночи принимают хоть пешего, хоть конного, кто хочет войти, лишь бы сообщил свое имя и адрес, у кого он проживает в этом городе, или название городской гостиницы, которую ищет. Этим окольным входом ведают два верных человека, нанятых городом. Верховые платят за въезд два батца[207], пешие проходят за один. Эти ворота, куда проникают снаружи, обиты железом, и сбоку у них имеется железная рукоятка с присоединенной цепью, за которую надо потянуть. Эта цепь по весьма долгому пути со многими поворотами сообщается с очень высоким помещением для привратников, где дергает колокольчик. Привратник со своей лежанки в одной рубашке тянет на себя другую рукоятку и открывает эту первую дверь, которая находится более чем в доброй сотне шагов от его караульни. Тот, кто входит, оказывается на крытом мосту над городским рвом длиной примерно сорок шагов, вдоль которого двигаются рычаги, открывшие эту первую дверь, и та вдруг захлопывается за спиной вошедших. Когда этот мост пройден, они оказываются на маленькой площадке, где говорят с первым привратником и называют свое имя и свой адрес. Выслушав это, привратник посредством колокольчика предупреждает своего напарника, который помещается этажом ниже, в большом помещении, и этот второй привратник с помощью пружины в галерее, прилегающей к его караульне, открывает в первом месте небольшой железный барьер, а потом с помощью большого колеса поднимает подъемный мост, притом что ничего этого нельзя заметить, потому что все движения происходят в толще стен и ворот, и вдруг все это с грохотом закрывается. Потом со своего поста открывает большую, весьма толстую дверь из дерева, усиленную многими железными пластинами. Пришелец, который на всем своем пути не видит никого, с кем можно было бы перемолвиться словом, оказывается запертым в некоем зале. После этого ему открывают другую, похожую дверь; он входит во второй зал, где имеется свет, и видит там медную плошку, которая свешивается вниз на цепочке; в нее-то он и кладет деньги, которые должен за проход. Эти деньги поднимаются вверх привратником: если тот недоволен [размером суммы], он оставляет его там томиться до завтрашнего дня; если же удовлетворен, то согласно заведенному обычаю таким же образом открывает еще бóльшую дверь, похожую на другие, которая неожиданно захлопывается сзади, стоит ему пройти; и вот он в городе. Это одно из самых хитроумных изобретений, что мне доводилось видеть. Английская королева нарочно отправила сюда своего посла, чтобы упросить городской совет раскрыть ей действие этого механизма: они говорят, что отказали ей в этом[208]. Под этим входом имеется большое подземелье, в котором можно укромно разместить пятьсот лошадей, чтобы получить помощь или отправить на войну втайне от большинства городского населения.
Уйдя оттуда, мы пошли осматривать церковь Святого Креста, которая весьма красива. Они там устраивают большой праздник в честь чуда, которое случилось более ста лет назад, когда одна женщина, не захотев проглотить тело нашего Господа[209], вынула его изо рта, обмазала воском и положила в шкатулку, а когда исповедалась, то обнаружила, что все там превратилось в плоть, чему они приводили множество свидетельств, и это чудо описано во многих местах на латыни и на немецком. Они показывают под хрусталем этот воск с маленькой частицей плотской красноты. Эта церковь покрыта медью, как дом Фуггеров, и здесь это вовсе не большая редкость. К ней примыкает церковь лютеран, и они так же строятся и селятся возле своих церквей, как католические священники возле клуатров своих[210]. При вратах этой церкви они поместили образ Богородицы, держащей Иисуса Христа, среди других святых и детей и эти слова:
Имелся в нашей гостинице некий снаряд из железных деталей, который слуга опускал с высоты на дно весьма глубокого в двух местах колодца и приводил в движение неким инструментом, заставляя подниматься и опускаться одну за другой на два-три фута эти железные детали; они двигаются, погружаясь в воду в этом колодце и черпая ее своими плошками, выливают в свинцовый желоб, который направляет ее в кухни и повсюду, где в ней нуждаются. У них тут имеется и портомой, нанятый, чтобы срочно отстирывать вещи, которые запачкались в их стенах. Они подают паштеты, и большие и малые, в цветных глиняных посудинах, полностью по форме их корки; и мало проходит трапез, чтобы вам не предложили драже и горшочки с вареньем; хлеб тут самый превосходный, насколько возможно; вина у этого народа хорошие, чаще всего белые, но не из окрестностей Аугсбурга, их доставляют из мест в пяти-шести днях отсюда. Из ста флоринов, которые хозяева тратят на вино, республика требует себе шестьдесят и меньше половины с частного человека, который покупает его для собственного потребления. Еще у них во многих местах есть обычай класть благовония в комнатах и в печах.
Изначала город был весь цвинглианским. Но, с тех пор как сюда были призваны католики, место цвинглиан заняли лютеране; и в настоящее время католиков больше имеется во власти, хотя гораздо меньше в общем количестве населения. Г-н де Монтень посетил также иезуитов и нашел среди них весьма ученых.
В среду утром, 19 октября, мы там позавтракали. Г-н де Монтень весьма сетовал, что уезжает, потому что был всего в одном дне пути от Дуная, так и не увидев его, и от города Ульма, где тот протекает, и от места Зауэрбруннен с его водами в полудне пути оттуда[212]. Эта водолечебница находится в равнинной области, вода там прохладная, ее подогревают, чтобы пить и принимать ванны: от нее во рту некое покалывание, что делает ее приятной для питья, она пригодна при головных и желудочных болях; ванны замечательные, и, как нам рассказывали, там великолепно селят в весьма удобно устроенных гостиницах, как в Бадене; но уже быстро приближалась зимняя пора, да к тому же нам было совсем не по пути, пришлось бы снова пройти по своим следам, возвращаясь в Аугусту, а г-н де Монтень всегда избегал вновь проезжать одной и той же дорогой[213]. Я оставил щиток с гербом г-на де Монтеня перед дверцей печки в комнате, где он проживал; это было очень хорошо нарисовано, и я заплатил два экю художнику и двадцать солей столяру[214]. Там протекает река Лех,
БРУК, пять лье, большая деревня с очень хорошим местоположением в герцогстве Баварском, католическая. Мы оттуда уехали на следующий день, в четверг, 20 октября, и после этого продолжали двигаться по большой хлебной равнине (поскольку в этом краю совсем не делают вина), а потом по лугам, тянувшимся насколько хватало глаз, и приехали к обеду в
МЮНХЕН, пять лье, большой город, размером примерно с Бордо, расположенный на реке Изар,
После дня, проведенного вне Аугусты, можно прикинуть расходы: четыре ливра в день на человека с лошадью и по меньшей мере сорок солей на пешего. Мы нашли занавеси в своих комнатах, но никаких балдахинов над кроватями, а впрочем, тут все довольно чисто; они подметают свои полы с древесными опилками, которые кипятят. По всей этой стране рубят репу и рапс с тем же усердием и проворством, как при молотьбе зерна: семь-восемь человек, взяв каждый в обе руки по тесаку, размеренно бьют ими в корытцах, действуя наподобие наших прессов[217], а потом солят это на зиму, как и кочанную капусту. Оба эти корнеплода они выращивают не в огородах, а в полях, где сажают их во множестве и собирают урожай.
Их нынешний герцог женился на сестре г-на де Лоррена, и от этого брака у него двое уже подросших мальчиков и девочка. У него есть брат, они оба живут в одном городе[218]; в тот день, когда мы там были, оба отправились на охоту с дамами и так далее. В пятницу утром мы уехали оттуда и сквозь леса сказанного герцога видели несметное количество каких-то рыжих животных, сбитых в стада, как овцы, и за один перегон прибыли в
КЁНИГСДОРФ[219], захудалую деревушку, шесть лье, в сказанном герцогстве.
– Кёнигсдорф – Миттенвальд – Зеефельд – Инсбрук – Халль – Инсбрук – Штерцинг – Бриксен – Кольманн – Больцано – Бранцолль – Тренто – Роверето – Торболе – Роверето – Боргетто – Воларне – Верона – Виченца – Падуя – Ка’ Фузина – Венеция – Ка’ Фузина – Падуя – Батталья – Ровиго – Феррара – Болонья – Лояно – Скарперия – Флоренция – Сиена – Буонконвенто – Ла Палья – Монтефьясконе – Рончильоне – Рим –
Иезуиты, которые крепко заправляют в этом краю, вызвали тут большое волнение и снискали народную ненависть за то, что понуждали священников прогнать своих сожительниц, угрожая им великими карами; а те жаловались, поскольку прежде к этому относились столь терпимо, что они пользовались этой поблажкой, как чем-то вполне законным, и теперь укоряли своего герцога[220].
Именно тут нам подали первые яйца в Германии в рыбный день, а иначе [их подают] в салате, четвертинками. Равным же образом нам тут подали деревянные стаканы из маленьких клепок и, среди прочих, с серебряными обручами. Некая благородная барышня дворянского рода, оказавшаяся в этой деревне, отправила г-ну де Монтеню своего вина.
В субботу рано поутру мы оттуда уехали и, повстречав по правую руку реку Изар и большое озеро у подножия Баварских гор, за один час поднялись на небольшую гору[221], наверху которой имеется надпись, гласящая, что герцог Баварский велел пробить тут скалу сто лет назад или около того, и по нетрудной, удобной и заботливо содержимой дороге устремились в самое чрево Альпийских гор, а хорошая тихая погода нам в этом сильно помогла.
Спустившись с этой невысокой горы, мы повстречали очень красивое озеро[222] длиной в одно гасконское лье и столько же в ширину, окруженное со всех сторон очень высокими и неприступными горами, и, по-прежнему следуя этой дорогой, иногда встречали у подножия гор маленькие равнины с очень приятными лугами, где имеются жилища, и за один перегон добрались на ночлег в
МИТТЕНВАЛЬД, маленькую деревушку герцога Баварского, довольно хорошо расположенную вдоль реки Изар. Там нам впервые в Германии подали каштаны, причем совсем спелые. В гостинице имеется парильня, где проезжие имеют обычай потеть за полтора
На следующее утро, в воскресенье, 23 октября, мы продолжили следовать по этой тропе меж двух гор и встретили на ней ворота и дом, которые закрывали проход[224]. Это был вход в страну Тироль, принадлежавшую герцогу Австрийскому: мы приехали к обеду в
ЗЕЕФЕЛЬД, маленький городок с аббатством, три лье, приятное местоположение; церковь довольно красива и знаменита одним чудом. В 1384 году некто из простолюдинов, именуемый держателем прилегающих земель,не желая удовлетвориться на праздник Пасхи обычной облаткой, потребовал себе бóльшую, но когда она очутилась у него во рту, земля под его ногами разверзлась, и он провалился туда по шею, успев ухватиться за угол алтаря; священник вынул эту облатку у него изо рта. Они до сих пор показывают эту расселину в полу, забранную железной решеткой, и алтарь, на котором остался отпечаток пальцев того человека и облатки, весь красноватый, как капли крови. Мы нашли там также одну недавнюю запись некоего тирольца на латыни, который подавился несколько дней назад кусочком мяса, застрявшим у него в глотке, так что он три дня не мог ни проглотить его, ни выплюнуть, но дал обет и пришел в эту церковь, где неожиданно исцелился.
Уехав оттуда, мы обнаружили на той высоте, где находились, красивые деревни, а потом, преодолев получасовой спуск, встретили у ее подножия красивое селение, весьма удачно расположенное, а над ним, на обрывистом утесе, который казался неприступным, красивый замок[225], который господствует над этой спускающейся вниз узкой, вырубленной в скале дорогой. Ее ширина чуть меньше, чем нужно обычной повозке, какими пользуются во многих местах среди этих гор: возчики, которые по ней ездят, привыкли тут сужать обычные повозки по меньшей мере на фут.
Дальше мы обнаружили очень длинную долину, по ней течет река Инн, которая в Вене впадает в Дунай[226]. По латыни Инн называется
На нашей стороне мы обнаружили на скалистой горе распятие в таком месте, куда ни одному человеку невозможно добраться без помощи спущенных сверху веревок[227]. Говорят, что император Максимилиан, дед Карла V, отправившись на охоту, заблудился в этих горах и в знак избавления от опасности велел поставить там образ креста. Эта история изображена также в городе Аугусте, в зале стрелков из арбалета. Вечером мы приехали в
ИНСБРУК, три лье. Главный город графства Тироль, по-латыни
Мы остановились в «Розе», очень хорошей гостинице: тут нам подавали оловянные тарелки. Что касается салфеток на французский лад, то мы их уже получили несколько дней назад. Вокруг постели имелись кое-какие занавеси, но, чтобы показать нрав этого народа, они были красивые и богатые, полотняные, определенного вида: открытые и искусно изрезанные, да к тому же короткие и узкие, в общем, никак не пригодные для того, как мы ими пользуемся; а балдахин маленький, всего в три пальца шириной, зато весь в кисточках. Мне для г-на де Монтеня дали постельное белье, на четыре пальца вокруг богато отделанное белым позументом. Как в большинстве других городов Германии, тут имеются люди, которые на улицах выкрикивают час и звонят. Повсюду, где мы были, у них принято подавать рыбу вперемешку с мясом; однако не наоборот, в рыбные дни они ее с мясом не мешают[229], по крайней мере для нас. В понедельник мы оттуда уехали, следуя вдоль сказанной реки Инн по нашу левую руку, по этой красивой равнине; и приехали к обеду в
ХАЛЛЬ, два лье; мы совершили эту поездку исключительно ради того, чтобы увидеть этот город. Он невелик, как и Инсбрук, величиной с Либурн[230] или около того, на сказанной реке, которую мы переехали по мосту. Это там добывают соль, которой снабжается вся Германия; и каждую неделю делается девятьсот чушек по экю за штуку. У этих чушек объем в полмюи[231] и почти такая же форма, потому что посудина, которая служит ей изложницей, и есть бочка. Все это принадлежит эрцгерцогу; но и издержки очень велики. Для варки этой соли я видел там больше дров, чем в любом другом месте, потому что под многими большими сковородами из листового железа величиной в добрых тридцать шагов по кругу они поддерживают огонь и кипятят в них соленую воду, которая приходит сюда с одной из соседних гор, с расстояния более двух больших лье, из нее-то и выпаривается их соль. Там имеется несколько красивых церквей, в частности церковь иезуитов, которую г-н де Монтень посетил, как сделал то же самое в Инсбруке; другие духовные лица тоже великолепно поселены и устроены.
После обеда мы вновь увидели этот берег реки, равно как и прекрасный замок[232], где находился эрцгерцог Фердинанд Австрийский, которому г-н де Монтень хотел облобызать руки и заехал туда утром, но обнаружил, что тот занят в совете, о чем ему сказал некий граф. После обеда мы снова туда зашли и нашли его в саду, по крайней мере, подумали, что мельком видели его там. Однако те, кто пошли сообщить ему, что господа здесь по случаю, передали им, что он-де просит его извинить, но на следующий день это будет ему удобнее; хотя, если они имеют надобность в его благорасположении, им стоит послушаться какого-то графа-миланца. Эта холодность в сочетании с тем, что им позволили всего лишь увидеть замок, немного покоробила г-на де Монтеня; а поскольку он в тот же день пожаловался на это какому-то офицеру свиты, тот ему ответил, что, как сказал ему этот принц, у него нет никакой охоты видеться с французами и что французский королевский дом является врагом его собственного[233]. Мы вернулись в
ИНСБРУК, два лье. Там мы увидели в одной церкви восемнадцать бронзовых изваяний принцев и принцесс Австрийского дома[234].
Мы побывали также на торжественном ужине кардинала Австрийского и маркиза Бургау, отпрысков сказанного эрцгерцога и его сожительницы, купеческой дочки из Аугусты, которая родила ему этих двух сыновей, а не других, он и женился-то на ней ради того, чтобы их узаконить[235]; и в том же году эта его жена умерла. Весь двор все еще в трауре по ней. Их прием был почти как у наших принцев; и зал, и навесы, и стулья обтянуты черным. Кардинал старший, и думаю, что ему нет еще двадцати лет.
Маркиз пьет вино только из закупоренных бутылок, а кардинал – сильно разбавленное. Они тут совсем не пользуются закрытыми блюдами[236], а только открытыми и подают мясо по-нашему. Когда они рассаживаются за столом, получается немного длинновато, и все подходы к нему загромождены яствами; кардинал сидит в его главе, а у них это всегда с правой стороны.
Мы видели в этом дворце игру в мяч и довольно красивый сад. Этот эрцгерцог – большой строитель, знаток архитектуры и подобных удобств. Мы видели у него десять – двенадцать пушек, стреляющих ядрами с большое гусиное яйцо, поставленных на раззолоченные и изукрашенные, насколько возможно, колеса, да и сами орудия тоже были раззолоченными. Они всего лишь из дерева, но их ствол покрыт металлическими пластинами, и жерло внутри тоже все обито тем же листом. Такую пушку может нести за горловину всего один человек и стрелять из нее хоть и не слишком часто, но столь же большими зарядами, как из литых орудий.
Мы видели в полях при его замке двух быков необычайной величины, серых, с белой головой, которых ему подарил герцог Феррарский, потому что этот герцог женат на одной из его сестер, на другой герцог Флорентийский, а Мантуанский на третьей[237]. В Халле раньше были три сестры, которых называли
Утверждают, что сказанный эрцгерцог не может оставить свои владения собственным детям и что они вернутся к преемникам Империи, однако так и не смогли растолковать причину, говорят только о его супруге, дескать, она была не совсем подобающего происхождения для женитьбы на ней, и каждый твердит, что хоть она и была законной, но вот ее дети —непохоже. Тем не менее у него имеется большая куча звонкой монеты, чтобы им оставить.
Во вторник мы уехали утром и возобновили наш путь, пересекая эту равнину и следуя по горной тропе. В одном лье от гостиницы мы поднялись на маленькую гору, подъем на которую занял один час по довольно отлогой дороге. По левую руку виднелись многие другие горы, с более широкими и мягкими склонами, а потому там много деревень и церквей и большая часть земли возделана до самых вершин; очень приятно для глаз различие и многообразие этих мест. Горы по правую руку были намного более дикими, где жилье попадалось только изредка. На своем пути мы пересекли много ручьев или потоков с разным течением, и как наверху, так и у подножья гор нам попалось много больших селений и деревень с прекрасными гостиницами, и среди прочего по левую руку от нас встретилось немало замков и дворянских усадеб.
Примерно в четырех лье от Инсбрука по нашу правую руку на очень узкой дороге нам попалась прикрепленная к скале и богато украшенная бронзовая доска с вот такой латинской надписью: «Император Карл Пятый, возвращаясь из Испании и Италии, где получил императорскую корону, и Фердинанд, король Венгрии и Богемии, его брат, шедший из Паннонии ему навстречу, в 1530 году встретились на этом месте после восьмилетней разлуки, и Фердинанд повелел сделать этот памятный знак»; они там изображены обнимающими друг друга[239]. Немного погодя, проезжая под аркой ворот, которые перекрывают дорогу, мы обнаружили латинские стихи, упоминающие проезд сказанного императора и его остановку в этом месте после захвата короля Франции и Рима[240].
Г-н де Монтень сказал, что ему очень понравилось в этом ущелье из-за разнообразия того, что предстает перед глазами, и мы находили неудобство лишь во все более густой и невыносимой пыли, сопровождавшей нас в этом горном проходе; ничего хуже нам никогда не приходилось вдыхать[241]. Через десять часов г-н де Монтень сказал: ну и перегон![242] – и то правда. У него заведено задать овса своим лошадям, прежде чем уехать утром из гостиницы, независимо от того, собирается он останавливаться по дороге либо нет. Мы приехали поздно ночью, натощак, как и он, в
ШТЕРЦИНГ[243], семь лье. Маленький городок сказанного Тирольского графства, довольно красивый, в четверти лье от которого возвышается красивый новый замок[244].
Нам подали там хлебы, по кругу, на придвинутых друг к другу столах. Во всей Германии горчицу подают жидкой, и она по вкусу как белая французская. Уксус тут повсюду белый. Не верится, что в этих горах жителям хватает вина или хлеба, но тут пьют очень хорошие белые вина. Все эти горные проходы очень надежны, и через них проезжает множество торговцев и возчиков с телегами. В этом ущелье вместо холода, как его описывают, стоит почти невыносимая жара.
Женщины в этой области носят суконные шапочки, совсем как наши, а их сплетенные волосы ниспадают, как и в других местах. Г-н де Монтень, встретив в церкви молодую и миловидную девицу, принял ее за школяра и спросил, не умеет ли она говорить по-латыни.
Здесь на кроватях имеются занавеси – грубые, полотняные, окрашенные в красный цвет, из квадратов четыре на четыре пальца: одна часть – из целого полотна, другая – из прореженного. За все наше путешествие по Германии мы нигде не нашли ни комнаты, ни зала, которые не были бы обшиты панелями, а потолки очень низкие.
У г-на де Монтеня этой ночью случилась колика и продлилась часа два-три, довольно сильная, как он признался наутро, и в этот же день у него вышел камень средней величины, который легко сломался, желтоватый снаружи, а внутри, на изломе, – беловатый. Днем раньше он простудился и чувствовал себя неважно. Колик у него не было с самого Пломбьера. А нынешняя отчасти подтвердила подозрения, которые появились у него в сказанном Пломбьере, к тому же он опасался, что оставшийся в мочевом пузыре песок не вышел оттуда, потому что его задержала и склеила какая-то попавшая туда материя; однако увидев тот, который у него вышел, он резонно решил, что он слипся с другими, если те у него там были[245]. В дороге он жаловался на боль в пояснице, причиной которой, по его словам, было то, что он продлил этот перегон, считая, что ему скорее полегчает в седле, нежели в любом другом месте. В этом городе он обратился к школьному учителю, чтобы поговорить с ним на латыни, но тот оказался тупицей, и он не смог вытянуть из него никаких сведений об этом крае.
На следующий день, в среду, 26 октября, мы уехали оттуда по равнине шириной с полчетверти лье, имея реку Айзах справа от себя; эта равнина тянулась у нас примерно два лье, и сверху на соседних горах было много возделанных и населенных мест, часто плоских, но нам было невдомек, как туда добраться. На этой дороге нам встретилось пять замков. Мы проехали через реку на другой берег по деревянному мосту. И обнаружили многих дорожных рабочих, которые починяли дороги только потому, что те были каменистые, примерно как в Перигоре. Затем мы через каменную арку поднялись выше и обнаружили там равнину примерно в одно лье, а за рекой увидели другую, похожей высоты, но обе бесплодные и каменистые. Внизу под нами, вдоль реки, оставались прекрасные луга. Мы за один перегон приехали в
БРИКСЕН[246], четыре лье. Очень красивый маленький городок, через который под деревянным мостом протекает река; это епископство. Мы видели здесь две очень красивые церкви и остановились в «Орле», прекрасной гостинице. Здешняя равнина вовсе не широка; но окрестные горы, даже по левую руку от нас, стелются так мягко, что вполне позволяют себя обрабатывать и возделывать. Тут все вокруг наполнено колокольнями и деревнями, весьма высоко в горах и рядом с городом много красивых домов с очень приятным расположением.
Г-н де Монтень сказал, что всю свою жизнь остерегался чужих суждений об удобствах иных стран, поскольку каждый способен воспользоваться ими лишь в согласии с требованиями собственной привычки и обычаев своей деревни, так что весьма мало прислушивался к предостережениям других путешественников; но тут он еще больше восхищался их глупостью, наслушавшись за время своего путешествия россказней о том, что именно альпийское междугорье полно трудностей, нравы у людей странные, дороги непроезжие, гостиницы дикие, воздух невыносим. Что касается воздуха, то он благодарил Бога, что нашел его таким мягким, потому что предпочитает скорее избыток тепла, нежели холода; и за все это путешествие у нас пока было только три холодных дня и примерно один дождливый час; но что до остального, то, если бы ему понадобилось выгуливать свою дочь, которой всего восемь годиков, он предпочел бы прогуляться с ней по этому пути, нежели по аллее собственного сада; а что касается гостиниц, то он никогда не видел края, где бы они были так густо рассеяны и такие прекрасные, всегда останавливаясь в красивых городах, где не было недостатка в снеди, вине, и по лучшим ценам, чем в других местах[247].
Тут имелся способ крутить вертел посредством механизма со многими колесами; сначала веревку наматывали на железный барабан. Потом она разматывалась, и ее обратный ход притормаживали таким образом, чтобы это движение растянулось примерно на час, и тогда надо было ее наматывать на барабан; а что касается дымного ветра, то мы видели это много раз[248].
У них такое большое изобилие железа, что все окна зарешечены, причем различными фасонами, а их двери и даже ставни обиты полосами железа. Мы обнаружили там столько виноградников, что они терялись из виду перед Аугустой. Здесь вокруг бо́льшая часть домов со сводами на всех этажах. Чего не умеют делать во Франции, так это пользоваться выгнутой черепицей[249], чтобы крыть слишком узкие скаты, как это делают в Германии, где ею кроют даже колокольни. Их черепица более мелкая и более выгнутая, а в некоторых местах на стыках покрыта штукатуркой.
Мы покинули Бриксен на следующее утро и продолжили путь по той же весьма открытой долине, холмы которой на большей части пути усеяны множеством красивых домов. Имея реку Айзах по левую руку, мы проехали через маленький городок, где проживают всякого рода ремесленники, называемый Клаузен, и оттуда к обеду прибыли в
КОЛЛЬМАНН[250], три лье, маленькая деревенька, где у эрцгерцога имеется загородный дом. Там нам вместе с серебряными стаканчиками подали глиняные, раскрашенные, их тут моют с белым песком; и первое блюдо было подано на весьма чистой сковороде, которую они поставили на стол с помощью небольшого железного орудия: его приставляют к ней и поднимают за рукоятку[251]. На этой сковороде были яйца в мешочек со сливочным маслом.
Когда мы уехали оттуда, дорога немного сузилась, и некоторые скалы стали нас теснить, так что она сделалась совсем узкой для нас, да еще с опасностью свалиться в реку, если бы та не была ограждена парапетом, который в некоторых местах тянулся больше одного немецкого лье[252]. Хотя бо́льшая часть гор, которая нас там касалась, это дикие скалы, одни массивные, другие все в расщелинах и прорезаны течением потоков, а третьи слоистые и растрескавшиеся, с которых вечно падают камни необычайного размера, я думаю, что во время больших бурь тут так же опасно, как и в других местах. Мы там видели целые пихтовые леса, вырванные с корнем и увлекшие в своем падении холмики земли, которая уцепилась за их корни; и все же эта область так многолюдна, что за этими первыми горами мы видели другие, еще более высокие, но притом возделанные и обитаемые, и узнали, что наверху имеются большие и прекрасные равнины, которые снабжают хлебом города внизу, и очень богатые земледельцы, и прекрасные дома. Мы переехали через реку по деревянному мосту, каких тут много, и оставили его по правую руку. И обнаружили среди прочего замок на вершине самой почтенной и неприступной горы из тех, что предстали нашему взгляду; про него говорят, что он принадлежит местному барону, который там живет, и у него там наверху прекрасная местность и прекрасные охотничьи угодья. За этими обитаемыми горами имеются другие, которые представляют собой Альпийский барьер, они нарочно оставлены невозделанными и прикрывают эту узкую горловину, так что из долины есть только один возможный выход. Эрцгерцогу это Тирольское графство приносит доход в триста тысяч флоринов в год, и большая часть этого богатства заключена в сих горах; они лучшее из всего, чем он владеет. Мы еще раз переправились через реку по каменному мосту и рано приехали в
БОЛЬЦАНО, четыре лье. Город размером с Либурн[253], на той же реке, и не слишком приятный по сравнению с другими германскими городами; так что г-н де Монтень даже воскликнул, дескать, он прекрасно видит, что начал покидать Германию. Улицы тут гораздо у́же и вовсе нет красивой публичной площади. Еще остались, правда, источники, ручьи, стенные росписи и стекла в рамах.
Тут большое изобилие вин, которые они поставляют по всей Германии. Лучший хлеб в мире едят вдоль этих гор. Мы здесь видели церковь, одну из красивых. Среди прочего в ней имеется деревянный орган: он высокий, рядом с распятием, перед главным алтарем; и тот, кто на нем играет, находится на двенадцать футов ниже труб, у опоры, где те крепятся, а органные меха установлены за стеной церкви, более чем в пятнадцати шагах позади органиста, и напор воздуха приходит к нему из-под пола[254]. Пространство, где находится этот город, не больше, чем ему потребно, чтобы разместиться; но сами горы по нашу правую руку немного расширяют его, отодвигая свое чрево.
Из этого места г-н де Монтень написал Франсуа Отману[255], с которым виделся в Базеле, что получил такое большое удовольствие, посетив Германию, что оставляет ее с большим сожалением, хотя и направлялся в Италию; что чужестранцам случается здесь, как и в других местах, подвергаться незаконным поборам, но он полагает, что с этим можно было бы справиться, если бы путешественник не был отдан на милость проводников и толмачей, которые продают его, участвуя в этом ради собственной выгоды. Все остальное показалось ему исполненным удобства и учтивости, а главное, справедливости и надежности. Мы уехали из Больцано в пятницу и завернули, чтобы задать лошадям мерку овса и отобедать, в
БРАНЦОЛЛЬ[256], два лье. Маленькая деревушка, за которой река Айзах, приведшая нас сюда, впадает в реку Адидже, которая течет дальше, до Адриатического моря, широко и спокойно, а не так, как те, которые встречались нам наверху, среди гор, шумные и яростные. Также эта равнина начинает немного расширяться до самого Тренто, а горы кое-где понижают немного свои зубцы; однако их склоны уже не так плодородны, нежели предыдущие. Кое-где в этой долине встречаются заболоченные места, сжимающие дорогу, но остальной путь очень удобен, почти все время ровный и идет понизу.
По выезде из Бранцолля нам через два лье встретилось большое селение, где из-за ярмарки было большое стечение народа. За ним была другая деревня, называемая Салорно[257], где эрцгерцог владеет маленьким замком, прилепившимся на самом краю высокого утеса по левую руку от нас.
Оттуда мы приехали на ночлег в
ТРЕНТО, пять лье. Город немного больше Ажана[258], не слишком приятный и ничего не сохранивший из прелестей немецких городов; улицы по большей части узкие и кривые.
Перед тем как добраться сюда, примерно за два лье, мы въехали в область итальянского языка. Этот город поделен между двумя наречиями, и тут есть городской квартал с церковью, которые зовут Немецкими, и проповедники на обоих этих языках[259]. Что касается новых религий, то после Аугусты о них и речи нет. Город расположен на сказанной реке Адидже. Мы там видели собор, который кажется очень старинным зданием, и совсем рядом с ним – квадратную башню, которая свидетельствует о большой древности. Видели мы и новую церковь, Богоматери, где проходил наш собор[260]. В этой церкви имеется орган, преподнесенный ей в дар неким частным лицом, превосходно красивый, приподнятый на мраморном подпоре тонкой работы, который украшен многими превосходными статуями, особенно образами поющих детей[261]. Эту церковь построил в 1520 году
Г-н де Монтень сказал, что особо отмечает граждан, которые, родившись в каком-либо городе, сделались его благодетелями; Фуггеры [например], которым Аугуста обязана большей частью своих красот, потому что они украсили своими дворцами все ее перекрестки, а ее церкви – множеством произведений искусства; а также этот кардинал Клезиус: поскольку, кроме сказанной церкви и многих улиц, отстроенных им за свой счет, он возвел еще прекрасное здание городского замка[264]. Снаружи это не бог весть что, но внутри все прекрасно обставлено, и украшено, и гораздо более удобно для жизни, чем это можно увидеть где-либо еще. Все панели внутри богато расписаны и снабжены надписями, а узорчатая лепнина изрядно вызолочена; пол из обожженной глины, затвердевшей и раскрашенной под мрамор; это частью сработано на наш лад, частью на немецкий, с печами; среди прочих имеется одна из обожженной глины, затемненной под бронзу, с изображениями нескольких знаменитых персон, которые получают огонь в свои члены, а два-три возле стены изливают воду, которая приходит сюда из источника, бьющего во дворе, довольно низко; это прекрасная работа. Мы видели также среди прочих потолочных росписей ночной триумф с факелами, которым г-н де Монтень очень восхищался[265]. Тут есть две-три круглые комнаты; в одной имеется надпись, что сказанный Клезиус был отправлен в 1530 году послом на коронацию императора Карла V, устроенную папой Клементом VII в День святого Матиаса; а отправлял его Фердинанд, король Венгрии и Богемии, граф Тирольский, брат сказанного императора; и он, Клезиус, епископ
Трентский, сделанный кардиналом, велел нарисовать на стене вкруг этой комнаты гербы с именами дворян, которые сопровождали его в этой поездке, примерно с полсотни, все вассалы этого епископства, и графы или бароны[266]. Имеется также в одной из [этих] комнат потайная дверца, через которую можно ускользнуть в город, минуя ворота. Есть тут также два богатых камина. Это был добрый кардинал. Фуггеры тоже строили, но для собственного потомства[267]; а этот для публики: ибо он оставил этот замок епископам-преемникам как можно лучше обставленным, потратив на мебель, которая до сих пор там, сто тысяч экю; а еще в государственную казну последующих епископов – сто пятьдесят тысяч талеров в звонкой монете; ими хоть пользуются, но не трогая основной капитал, а тратя только проценты с него, вот почему его церковь Богоматери оставили незавершенной, а его самого погребли довольно убого. Среди прочего имеется несколько портретов и много карт[268]. Следующие епископы не пользовались другой мебелью в этом замке; она тут имеется на два времени года, зимняя и летняя, и не может быть отчуждена.
Тут в ходу итальянские мили, пять итальянских равны одной немецкой; а еще тут повсюду считают полными сутками, не деля их пополам[269]. Мы поселились в «Розе», хорошей гостинице.
В субботу после обеда мы уехали из Тренто и проследовали схожим путем через ту же широкую долину, подпертую с боков безлюдными горами, и имея реку Адидже по правую руку. Миновали там замок эрцгерцога, прикрывающий дорогу, как и в иных местах, нам уже попадались другие укрепления, которые господствуют над путями, запирая проход, и очень поздно (поскольку неуклонно продолжали свое путешествие, до сих пор не имея роздыха) прибыли в
РОВЕРЕТО, пятнадцать миль. Город принадлежит эрцгерцогу.
Что касается гостиницы, то мы снова обрели то, от чего отвыкли, и у нас нашлось что сказать не только о немецкой чистоте комнат и мебели, но также об их еде и печах, которые г-н де Монтень счел более удобными, нежели камины. Что до снеди, то здесь нам недоставало раков, однако г-н де Монтень заметил на это, что и так было большим чудом, что их подавали на все наши трапезы после Пломбьера, на протяжении почти двухсот лье той страны. Здесь и вдоль всех этих гор они едят обычно улиток, гораздо более крупных и жирных, чем во Франции, но не такого хорошего вкуса. Едят также трюфели, их чистят, потом кладут тонкими ломтиками в оливковое масло с уксусом, которые тут неплохи. В Тренто нам их подавали выдержанными так в течение года. Снова, и к удовольствию г-на де Монтеня, мы нашли здесь апельсины, лимоны и оливки. Занавеси на кроватях тут разрезные – либо из полотна, либо из кадиса[270],большими полотнищами, и раз от раза их привязывают все дальше. Г-н де Монтень сожалел также о той разновидности белья, которую в Германии кладут на постели в качестве одеял. Они не такие, как наши, но из нежнейшего пуха, а в хороших гостиницах заключены в весьма белую бумазею. Те, что под ними[271], в самой Германии устроены иначе, и без неудобства ими нельзя пользоваться как одеялом.
Думаю, правда вот в чем: будь он один со своими близкими, он скорее отправился бы в Краков или сушей в Грецию, нежели в Италию; но хотя ему настолько приятно посещать незнакомые страны, что он забывает даже о слабостях своего возраста и здоровья, ему так и не удалось заразить своим удовольствием никого из отряда, и каждый просил только об отступлении. Тут он привык говорить, что, как только после беспокойной ночи вспоминает поутру, что сегодня ему предстоит увидеть новый город или новую область, он встает с желанием и радостью. Когда его ум был занят тем, с чем он встретился в дороге или в гостинице, он всегда казался мне не таким усталым и меньше сетовал на свои хвори, ища любой повод поговорить с иностранцем, – наверное, это отвлекало его от боли.
Когда ему жаловались, что он часто ведет отряд разными путями по разным областям, порой близко возвращаясь к тому месту, откуда недавно уехал (ему случалось делать это, узнав о чем-то достойном осмотра или меняя прежнее намерение в зависимости от обстоятельств), он отвечал, что сам лично не едет ни в какое место, кроме того, в котором окажется, и поэтому не может ни ошибиться дорогой, ни отклониться от нее, поскольку не имеет никакого плана, кроме как прогуляться по незнакомым местам; и раз никто не видит, как он снова сворачивает на прежний путь или дважды возвращается в одно и то же место, значит, в его замысле не было никакой ошибки. А что касается Рима, куда стремились другие, то он тем меньше желал его увидеть, в отличие от прочих мест, что тот известен всем и каждому и нет такого лакея, который не смог бы сообщить что-нибудь о Флоренции или Ферраре. Он говорил также, что, видимо, становится похож на людей, читающих довольно занятную повесть или прекрасную книгу, но которые опасаются, что она скоро кончится; он тоже получает такое большое удовольствие от путешествия, что начинает ненавидеть близость места, где должен передохнуть, а потому строит разные планы, как бы он путешествовал в свое удовольствие, если бы смог остаться один[272].
В воскресенье утром, имея желание увидеть озеро Гарда, которое знаменито в этой стране и откуда привозят весьма хорошую рыбу, он нанял три лошади – для себя и для сеньоров де Казалиса и де Матекулона, за двадцать
ТОРБОЛЕ, восемь миль. Маленькая деревушка в тирольской юрисдикции. Она расположена в верхней части этого большого озера; на другой стороне этого верха имеется местечко с замком, называемое Рива, куда они отправились по озеру, это пять миль туда и столько же обратно, и проделали этот путь с пятью гребцами за три часа или около того. В сказанной Риве они ничего не увидели, кроме башни, которая показалась им весьма древней, и повстречали сеньора этого места по имени Фортунато Мадруччо, он брат кардинала, в настоящее время епископа Трентского[273]. Панорама озера к югу выглядит бесконечной, потому что оно имеет тридцать пять миль в длину. А все, что они смогли видеть из ширины, были только эти пять миль. Его верх находится в графстве Тироль, но весь низ по обе его стороны —владение Венецианской синьории, там имеется много красивых церквей и полно прекрасных парков с оливковыми, апельсиновыми и прочими плодовыми деревьями. Это озеро подвержено необычайно яростному волнению, когда тут случаются бури. Вокруг озера – горы, более хмурые и обрывистые, чем любые другие из тех, что мы видели с дороги, о чем сообщили сказанные господа; а что касается их отъезда из Роверето, то они переехали через реку Адидже и, оставив по левую руку дорогу на Верону, двинулись вглубь, где им повстречалась весьма вытянутая деревня с маленьким предместьем; это была самая суровая дорога, которую они видели, и самый дикий вид из-за этих гор, которые мешали проезду по ней[274]. Выехав из Торболе, они вернулись к ужину в РОВЕРЕТО, восемь миль. Там они сложили свои дорожные сундуки на
На следующий день, в понедельник, очень рано утром они уехали; и проехав этой довольно густонаселенной, но очень плодородной долиной, подпертой с боков высокими обрывистыми горами с множеством расселин, добрались к обеду в
БОРГЕТТО, пятнадцать миль. Это еще в графстве Тироль, поскольку сказанное графство очень велико. Здесь г-н де Монтень осведомился, была ли та долина, которую мы[276] проехали, и представшие перед нами вершины гор уже чем-то другим; ему ответили, что тут много таких больших и плодородных междугорий и других прекрасных городов и что это словно платье, которое мы обычно видим только скомканным, однако если его разгладить, то Тироль – весьма обширная страна. У нас по-прежнему река была по правую руку.
Оттуда, уехав после обеда, мы последовали таким же путем до Кьюзы[277], маленькой крепостцы, которую захватили венецианцы, она находится в углублении между утесов на той же реке Адидже, вдоль которой мы спустились по склону из сплошной скалы, где лошади шли, с трудом удерживая равновесие. Через сказанный форт, где государство Венеция, в юрисдикцию которого мы въехали через две-три мили, после того как покинули Боргетто, держит двадцать пять солдат. Они [т. е. Монтень с остальными путешественниками] прибыли на ночлег в
ВОЛАРНЕ, двенадцать миль. Маленькая деревня и убогая гостиница, как все остальные вплоть до Вероны. Там некая благородная барышня, девица, сестра отсутствующего сеньора, отправила из местного замка г-ну де Монтеню вина.
На следующее утро они совсем потеряли горы справа от себя, а холмы, тянувшиеся слева, оставили далеко в стороне. Они долго следовали по бесплодной равнине, но потом по мере приближения к сказанной реке она стала немного лучше, более плодородной виноградными лозами, которым тут дают взбираться на деревья по обычаю этой страны[278], и в День Всех Святых перед мессой прибыли в Верону.
ВЕРОНА, двенадцать миль. Город величиной с Пуатье и имеющий наконец пространную ограду; через него под тремя мостами протекает сказанная река Адидже[279]. Я прибыл туда вместе с сундуками. Без
Мы осмотрели Дуомо[282], где он [г-н де Монтень] нашел, что в такой день на праздничной мессе с песнопениями здешние мужчины странно вели себя: они беседовали между собой, стоя в самом хоре[283] церкви, не обнажив головы, повернувшись спиной к алтарю, и для приличия вспоминали о богослужении только при возношении святых даров. Тут имелся орган и скрипки, которые сопровождали мессу. Мы видели и другие церкви, где не было ничего особенного – ни в убранстве, ни в женской красоте.
Поделиться книгой: