Помоги проекту - поделись книгой:
– Мо – Шарли – Дорман – Эперне – Шалон – Витри-ле-Франсуа – Бар-ле-Дюк – Моваж – Вокулёр – Домреми – Нёфшато – Мирекур – Эпиналь – Пломбьер – Ремирмон – Бюссан – Тан – Мюлуз – Базель – Хорнуссен – Баден – Шаффхаузен – Констанц – Маркдорф – Линдау – Ванген – Исни – Кемптен – Пфронтен – Фюссен – Шонгау – Ландсберг – Аугсбург – Брук – Мюнхен – Кёнигсдорф –
[…] г-н де Монтень спешно послал г-на де Матекулона вместе с прибывшим нарочным навестить вышеназванного графа и решил, что его раны не смертельны[58]. В Бомоне к нашему отряду примкнул г-н д’Эстиссак[59], чтобы проделать то же путешествие; его сопровождал еще один дворянин, а также камердинер, пеший погонщик с мулом и двое лакеев. Присоединившись к нам, он взял на себя половину издержек. В понедельник, 5 сентября 1580 года, мы выехали из сказанного Бомона после обеда и за один перегон прибыли к ужину в Мо.
МО [двенадцать лье][60], маленький красивый городок, расположенный на берегу Марны. Он состоит из трех частей. Сам город и предместье находятся за рекой, со стороны Парижа. А за мостами имеется еще одно обширное место с большим количеством жителей и домов, окруженное рекой и очень красивым рвом, которое называется
В этом месте Мо г-н де Монтень посетил хранителя церковной сокровищницы в соборе Сент-Этьен по имени Жюст Терель[65], весьма известного среди ученых Франции, маленького шестидесятилетнего старичка, который побывал в Египте и Иерусалиме и семь лет провел в Константинополе. Он показал ему собственную библиотеку и диковины своего сада. Мы там не увидели ничего диковиннее самшита, раскинувшего вокруг свои ветви, столь густые и подстриженные с таким искусством, что дерево кажется очень гладким и очень массивным шаром в человеческий рост.
Пообедав во вторник в Мо, мы отправились на ночлег в
ШАРЛИ, семь лье. В среду после обеда приехали в
ДОРМАН, семь лье, где и переночевали. Утром следующего дня, в четверг, приехали к обеду в
ЭПЕРНЕ, пять лье. Там по приезде г-да д’Эстиссак и де Монтень по своему обычаю пошли к мессе, в церковь Богоматери; и сеньор де Монтень, поскольку видел раньше, что тело г-на маршала Строцци, убитого при осаде Тионвиля, было принесено в эту церковь, осведомился о его могиле и обнаружил, что тот погребен без всяких опознавательных знаков: ни надгробного камня, ни герба, ни эпитафии напротив главного алтаря, и нам было сказано, что это королева велела так похоронить маршала, потому что такова была его собственная воля[66]. Служил службу в сказанной церкви епископ Реннский из рода парижских Эннекенов[67], потому что он в ней настоятель, а еще потому, что это был праздник Богоматери Сентябрьской.
После мессы г-н де Монтень подошел к г-ну Мальдонату, иезуиту, чье имя весьма известно из-за его эрудиции в теологии и философии[68], и они вместе вели многие ученые беседы во время и после обеда в гостинице г-на де Монтеня, где сказанный Мальдонат его посетил. И среди прочего, поскольку он приехал с вод в Спа[69], которые находятся в Льеже, где он был вместе с г-ном де Невером, он рассказал ему, что эти воды необычайно холодны, и там даже утверждали, что самые холодные и есть самые лучшие. Они так холодны, что любого, кто их пьет, пробирает дрожь и появляется гусиная кожа, но вскоре после этого чувствуется большой жар в животе. Он выпивал по сто унций, поскольку там есть люди, которые предоставляют стаканы, где по желанию каждого нанесена его мера. И пьют не только натощак, но также после приема пищи. По своему действию, которое он описал, эти воды похожи на гасконские. Что же касается его самого, то он сказал, что от собственного недуга они ему не слишком помогли; хотя он пил много раз, вовсю разгорячившись и потея. Он наблюдал ради опыта, что лягушки и другие мелкие твари, которых бросают в воду, тотчас же подыхают, и сказал, что, если накрыть носовым платком стакан, наполненный этой водой, он немедленно пожелтеет.
Ее пьют по меньшей мере пятнадцать дней или три недели. Он в этом месте очень удачно поселился и удобно устроился; вода пригодна против любой закупорки и мочекаменной болезни. Тем не менее ни г-н де Невер, ни он сам ничуть не стали здоровее. С ним вместе был дворецкий г-на де Невера, и они вручили г-ну де Монтеню
ШАЛОН[71], семь лье. И поселились там в «Короне», хорошей гостинице, где еду подают на серебряной посуде, а бо́льшая часть постелей и покрывал шелковые. Обычные постройки в этом краю сложены из мела, нарезанного на небольшие квадраты по полфута или около того, а другие из дерновой земли той же формы. На следующий день мы оттуда уехали после обеда и прибыли на ночлег в
ВИТРИ-ЛЕ-ФРАНСУА, семь лье. Это маленький городок на берегу Марны, построенный тридцать пять или сорок лет назад вместо другого Витри, который был сожжен[72]. Он еще сохранил свой первоначальный, весьма пропорциональный и приятный вид, а его большая квадратная площадь в центре – одна из лучших во Франции.
Мы там узнали три достопамятные истории. Одна – о вдовствующей старой даме, г-же де Гиз де Бурбон, восьмидесяти семи лет, которая до сих пор жива и все еще проделывает четверть лье своими ногами[73].
Другая: всего за несколько дней до этого в местечке Монтье-ан-Дер, неподалеку отсюда, состоялось повешение, и вот по какому случаю: семь-восемь девиц из окрестностей Шомон-ан-Бассиньи несколько лет назад затеяли одеться мужчинами и так продолжить свою жизнь в мире. Одна из них под фамилией Мари пришла в Витри, зарабатывая себе на жизнь как ткач, – молодой человек хорошего нрава, который каждому становился другом. Тут, в Витри, он даже обручился с одной женщиной, которая до сих пор жива, но из-за какой-то размолвки, случившейся между ними, дальше этого их сделка не зашла. Потом, отправившись в Монтье-ан-Дер и по-прежнему зарабатывая себе на жизнь сказанным ремеслом, он стал возлюбленным некоей женщины, на которой женился и прожил с нею четыре-пять месяцев, к ее удовольствию, как говорят. Но когда его узнал кто-то из Шомона, дело было передано в суд, и девица была приговорена к повешению. А вот что она говорила: лучше уж разом отмучиться, чем вернуться к девичьему состоянию; и была повешена за противозаконную выдумку: восполнить изъян в ущерб своему полу.
Третья история – о человеке по имени Жермен, который до сих пор жив, он низкого происхождения, без всякого ремесла и занятия, и до двадцати двух лет был девицею, известной всем жителям города, тем более что на подбородке у нее было чуть более волос, чем у прочих девиц, за что ее и прозвали Бородатой Мари. И вот однажды, когда она, сделав усилие, прыгнула, у нее от этого вдруг открылись мужские орудия, так что кардинал де Ленонкур, епископ Шалона, перекрестил его, дав ему имя Жермен. Однако он так и не женился; и у него большая борода, весьма густая. Увидеть его мы не смогли, потому что он был в деревне. В этом городе даже песенка есть, ее обычно девушки поют, предостерегая друг дружку не делать слишком широкие шаги из опасения стать мужчиной, как Мари Жермен. Местные говорят, что Амбруаз Паре вставил эту историю в свою очень достоверную книгу по хирургии[74], а также ее засвидетельствовали г-ну де Монтеню самые значительные должностные лица города. Мы уехали оттуда в воскресенье утром после завтрака и за один перегон приехали в
БАР-ЛЕ-ДЮК, девять лье. Г-н де Монтень бывал в этом городе и раньше[75] и не нашел тут из нового ничего примечательного, кроме необычайных расходов, которые одно частное лицо, тамошний священник и настоятель, уже понес и продолжает каждодневно нести на строительство. Его зовут Жиль де Трев; он возвел самую роскошную мраморную часовню во Франции, расписанную и украшенную, а заодно построил и даже закончил обставлять самый красивый городской дом во Франции, прекрасного устройства, соразмерный, наилучшим образом обеспеченный всем необходимым и всякими изделиями и украшениями, самый удобный для проживания: он хочет превратить его в учебное заведение, а после этого снабжать деньгами и содержать за свой счет[76]. Из Бара, позавтракав там в понедельник утром, мы приехали на ночлег в
МОВАЖ, четыре лье. Маленький городок, где г-н де Монтень остановился из-за колики, которая также стала причиной его отказа от намерения повидать Туль, Мец, Нанси, Жуанвиль и Сен-Дизье, города, рассеянные вдоль этой дороги, чтобы поскорее достичь вод Пломбьера. Из Моважа мы уехали во вторник утром и прибыли к обеду в
ВОКУЛЁР, одно лье. И вдоль реки Мёзы приехали в деревню
ДОМРЕМИ, на Мёзе, в трех лье от упомянутого Вокулёра. Отсюда была родом знаменитая Орлеанская дева, которая звалась Жанной д’Арк или дю Лис. Ее потомки были возведены во дворянство милостью короля, и нам показывали герб, который король им пожаловал: на лазурном поле стоящий впрямь меч с золотой рукоятью, увенчанный короною, и по бокам от него – два золотых цветка лилии. Один сборщик податей из Вокулёра подарил изображение этого герба г-ну де Казалису[77]. Фасад домика, где она родилась, весь расписан ее деяниями, но время сильно повредило росписи. Есть также дерево на краю виноградника, которое называют Древом Девственницы, в котором нет ничего примечательного[78]. Мы приехали тем вечером на ночлег в
НЁФШАТО, пять лье. Там, в церкви кордельеров, имеется множество старинных трехсот-четырехсотлетних могил местного дворянства, и на всех начертано в таковых выражениях: «Здесь покоится такой-то, опочивший за тысяча двухсотым мильным камнем»[79]. Г-н де Монтень видел их библиотеку, где имеется множество книг, но ничего редкого, и колодезь, из которого тут черпают весьма большими ведрами, крутя ногами вал с деревянными педалями, к которому присоединена круглая деревянная деталь с привязанной колодезной веревкой. Подобные устройства встречаются и в других местах. Выше края колодца на пять-шесть футов имеется большущая каменная лохань, куда поднимается ведро и опрокидывается в нее без всякой посторонней помощи, а опустев, само спускается вниз. Эта лохань установлена на такой высоте, что вода оттуда по свинцовыми желобам самотеком направляется в их трапезную, и на кухню, и в хлебопекарню и брызжет из продолговатых, вытянутых кверху камней наподобие естественных родников[80]. Из Нёфшато, позавтракав утром, мы приехали к обеду в
МИРЕКУР, шесть лье. Красивый маленький городок, где г-н де Монтень услышал новости о г-не и г-же де Бурбонн, которые оказались тут по соседству[81].
А на следующее утро после завтрака он отправился посмотреть на воспитанниц обители Пуссэ, отклонившись от своего пути на четверть лье. Таких религиозных заведений в тех краях много, они устроены для воспитания девиц из хороших домов[82]. Каждая из них располагает собственным бенефицием, то есть средствами, чтобы содержать себя, в сто, двести, а то и триста экю, кто похуже, кто получше, и отдельным жилищем, где они живут каждая сама по себе. Сюда принимаются и девицы, выросшие в семье кормилицы. Никакой обязательной девственности не требуется, если только речь не идет о должностных лицах, об аббатисе, приорессе и прочих. Девицы одеты по всей свободе, как другие барышни, кроме белого покрывала на голове да большого плаща в церкви во время службы, который они оставляют на своем месте в хоре[83]. Посещения отдельных воспитанниц, либо чтобы посвататься, либо по другому поводу, тут допускаются совершенно свободно. Те, что покидают заведение, могут уступить свое место и продать бенефиций кому хотят, лишь бы избранница была подобающего происхождения и положения. Потому что на местных сеньоров возложена неукоснительная обязанность: они должны клятвой засвидетельствовать знатность тех девиц, которых сюда представляют. Никто не возражает, чтобы одна воспитанница имела три-четыре бенефиция. Впрочем, в остальном они служат такую же божественную службу, как в других монастырях. Большинство из них там же и заканчивает свои дни, не желая менять свое положение. Оттуда мы приехали к ужину в
ЭПИНАЛЬ, пять лье. Это красивый маленький городок на берегу реки Мозель, куда во въезде нам было отказано ввиду того, что мы проехали через Нёфшато, где недавно была чума. На следующее утро мы приехали к обеду в
ПЛОМБЬЕР, четыре лье. После Бар-ле-Дюка лье становятся такой же длины, как в Гаскони, и удлиняются по мере приближения к Германии, вплоть до того, что удваиваются, а то и утраиваются.
Мы приехали сюда в пятницу, 16 сентября 1580 года, в два часа пополудни. Это место расположено в предгорьях у границы Лотарингии и Германии, в низине среди множества высоких холмов с покатыми вершинами, которые теснят ее со всех сторон. В глубине этой лощины рождаются многие источники, как холодные от природы, так и горячие. У горячей воды нет никакого запаха и вкуса, и она горяча настолько, что едва можно вытерпеть при питье, так что г-н де Монтень был вынужден перемешивать ее стакан за стаканом. Тут имеется только два [источника], из которых пьют. Вода из того, который повернут задом на восток и где устроена купальня, которую прозвали Купелью Королевы, оставляет во рту немного сладковатый вкус, как от лакрицы, без всякого неприятного послевкусия, однако если пить ее весьма осторожно, то г-ну де Монтеню показалось, что в ней заметен какой-то непонятный железистый привкус. Другой источник бьет у подножия горы, на противоположной стороне, эту воду г-н де Монтень пил всего один день, она немного резковата и в ней можно обнаружить присутствие квасцов.
В обычаях этого места только принимать ванны, причем два-три раза в день. Некоторые едят в купальне, где им обычно ставят банки и пускают кровь, и угощаются только после очищения желудка. Если они и пьют, то стакан-другой в ванне. Они находят странным обычай г-на де Монтеня, который без всяких предварительных процедур выпивает по девять стаканов и примерно то же количество возвращает в горшок каждое утро, в семь часов; обедает в полдень, а когда принимает ванны, что случается через день, то в четыре часа, оставаясь в купальне примерно на час. В такие дни он намеренно отказывается от ужина.
Мы видели людей, излечившихся от язв и прочих красных пятен на теле. Обычно тут проводят по меньшей мере один месяц. Приезжают по большей части весной, в мае. И совсем не пользуются этим после августа из-за холодного климата; но мы еще находили здесь общество, из-за того что сухость и жара здесь сильнее и держатся дольше, чем обычно. Помимо прочего, г-н де Монтень близко сдружился с сеньором д’Андело из Франш-Контé, чей отец был обер-шталмейстером императора Карла V, а он сам – первым лагерным маршалом в армии дона Хуана Австрийского и стал комендантом Сен-Кантена, когда мы его потеряли[84]. У него часть бороды была совсем белая, а также часть брови; он рассказал г-ну де Монтеню, что это с ним произошло в один миг, в день его великой скорби из-за смерти брата, которого герцог Альба велел умертвить как сообщника графов Эгмонта и Горна[85]; он тогда уронил свою голову на руку и закрыл ладонью это место, так что присутствующие подумали, что туда случайно попала мука. И с тех пор оно так и осталось.
Эти воды некогда посещали одни только немцы; но вот уже несколько лет, как жители Франш-Конте и многие французы приезжают сюда во множестве. Для купания отведено много мест, но тут имеется одно главное и большое, овальной формы и старинной постройки. Эта купальня тридцать пять шагов в длину и пятнадцать в ширину. Горячая вода бьет снизу и растекается по многим отводам, а сверху пускают холодную, чтобы умерить жар горячей по желанию тех, кто ею пользуется. По бокам купальные места отделяются друг от друга навесными барьерами, как стойла в наших конюшнях, а сверху их закрывают досками, чтобы укрыть от солнца и дождя. Вокруг купелей идут три-четыре ряда каменных ступеней, наподобие театральных, на которых те, кто принимает ванны, могут сидеть или опираться. Здесь наблюдается необычайная скромность, однако неприлично погружаться в воду иначе как совсем нагишом: мужчинам дозволяются только короткие подштанники, а женщинам одни сорочки[86].
Мы поселились в «Ангеле», наилучшей гостинице[87], тем более что она недалеко от обеих купален. Все наше жилище, в котором несколько комнат, стоило всего пятнадцать солей в день. Хозяева тут повсюду предоставляют дрова, это входит в договор; но в этом краю полно деревьев, платить приходится только за рубку. Хозяйки здесь очень хорошо готовят. Во времена большого наплыва это жилище стоило бы экю за день, и это еще довольно дешево. Корм для лошадей – семь солей. Все прочие виды расходов – по столь же хорошему и разумному счету. Жилье без всякой напыщенности, но очень удобное; потому что они тут ради обслуживания делают множество галерей, так что все помещения независимы друг от друга и нет проходных комнат. Вино и хлеб тут плохие.
Это хороший народ, свободный, здравомыслящий, готовый услужить. Все местные законы неукоснительно соблюдаются. Каждый год они освежают на доске перед большой купальней правила, начертанные на немецком и французском языке, приведенные ниже:
«Доводим до сведения, что ради обеспечения отдыха и спокойствия многих дам и прочих особ, прибывающих из многих краев страны на эти Пломбьерские воды, мы, следуя намерению Его Высочества, постановляем и приказываем следующее:
Надлежит знать, что надзор за старинным порядком и наказание за легкие провинности остается в руках немцев, как в прежние времена; им предписано принуждать к соблюдению церемоний, уставов и правил, которые они применяют для благоустроения сказанных вод и наказания проступков, которые будут совершены любой особой из любой нации без каких-либо исключений, в виде штрафа, дабы не совершалось никаких богохульств, поношений и не велось прочих непочтительных речей против католической церкви и ее традиций.
Воспрещается всем особам любого достоинства, положения и звания, из каких бы краев они ни происходили, подстрекать либо обличать друг друга несправедливыми и направленными к распре речами, носить на сказанных водах оружие либо хвататься за него под страхом сурового наказания, как возмутителей спокойствия, бунтовщиков и строптивцев, непокорных воле Его Высочества.
Равным же образом всем блудливым и бесстыжим девкам воспрещено под страхом кнута входить в сказанные купальни и даже приближаться к ним на пятьсот шагов с любой из четырех сторон. А хозяевам, которые примут их или укроют, грозит тюремное заключение и произвольный штраф.
Под страхом того же наказания всем запрещено употреблять по отношению к дамам, благородным барышням и прочим женщинам и девицам, пребывающим в сказанных купальнях, какие-либо похотливые или распутные слова, делать какие-либо непристойные прикосновения, а также входить в сказанные купальни или выходить из них без должного почтения к общепринятым приличиям.
А поскольку через пользу сих вод Бог и природа ниспосылают нам многие исцеления и облегчения от недугов и требуется изрядная опрятность и чистоплотность, дабы предотвратить распространение мерзости и всяческих заражений, которые могли бы при этом случиться, то смотрителю сказанных купален особливо наказано принять тщательную предосторожность и обозревать тела всех, кто туда входит, как днем, так и ночью, понуждая их держаться в ночи скромно и тихо, без шума, возмутительных выходок и глумливого смеха. А если кто-либо в том не подчинится, ему надлежит немедля подать жалобу судьям,дабы его подвергли примерному наказанию.
Кроме того, воспрещено и заповедано под страхом смерти всем особам, приезжающим из зараженных мест, являться и даже приближаться к сему месту Пломбьеру; а городским старшинам и представителям правосудия нарочито предписано соблюдать тщательную предосторожность, а всем обывателям сказанного места под страхом тюремного заключения наказано подавать нам записки с указанием имен, прозваний и мест проживания особ, которых они примут и поселят у себя.
Все эти распоряжения сегодня обнародованы перед главной купальней сказанного Пломбьера, а списки с них, сделанные как на французском, так и на немецком языках, прибиты в наиболее заметном месте возле главной купальни и подписаны нами, Вогезским бальи. Дано в сказанном Пломбьере 4 дня месяца мая в год милости Господней тысяча пятьсот…»
Мы пробыли тут с 18 до 27 сентября[88]. Г-н де Монтень пил здешнюю воду одиннадцать дней, с утра, восемь дней – по девять стаканов, три дня – по семь стаканов, и пять раз принимал ванны. Он нашел, что она легко пьется, и отливал ее каждый день перед обедом. Но никакого другого действия, кроме того, что он мочился, она на него не оказала. Аппетит у него и так был хороший; сон, желудок – ничто в его обычном состоянии не ухудшилось от этого лечебного питья. На шестой день у него случилась колика, очень острая и гораздо сильнее, чем обычно, с правой стороны, где он прежде никогда не чувствовал боли, кроме как в Арсаке[89], довольно легкой и без последствий. А эта длилась у него четыре часа, и он, разумеется, почувствовал последствия при выходе камня через мочеиспускательный канал и нижнюю часть живота. В первые два дня у него вышли два маленьких камня из мочевого пузыря, и потом временами песок. Но он уехал с этих вод, полагая, что у него в пузыре еще остался камень от сказанной колики и другие, мелкие, ему даже казалось, что он чувствует, как они спускаются. Он счел, что действие этих вод и их качества весьма похожи на воду верхнего источника в Баньере, где есть купальня. Что касается воды для ванн, то он нашел, что она вполне терпимой температуры; и правда, обычно там плещутся годовалые и полугодовалые дети. Он сильно, но мягко потел. И велел мне оставить для нашей хозяйки согласно обычаю этого народа деревянный щиток со своим гербом, каковой местный художник сделал за один экю, и тщательно прикрепить его к стене снаружи[90].
В этот день, 27 сентября, после обеда мы уехали и проследовали через гористую местность, которая на всем нашем пути грохотала под копытами лошадей, словно внизу были гулкие своды, так что казалось, будто вокруг нас барабаны барабанят, и приехали на ночлег в
РЕМИРМОН, два лье. Красивый маленький городок и хорошее жилье в «Единороге», поскольку во всех городах Лотарингии (это последний) имеются такие же удобные гостиницы и такое же хорошее обслуживание, как нигде более во Франции.
Тут есть женский монастырь, столь же известный благородным происхождением своих воспитанниц, как и обитель Пуссэ, о которой я уже говорил. Они, вопреки г-ну де Лоррену, притязают на суверенность и княжеское достоинство этого города[91]. Вскоре после приезда г-да д’Эстиссак и де Монтень отправились туда с визитом и посетили несколько отдельных жилищ, которые очень красивы и очень хорошо обставлены. Аббатиса из рода де Дентевилей умерла, и их посещение случилось уже после поставления другой, на что притязала сестра графа де Сальма. Они повидались со старейшиной, которая происходит из рода де Людров и чуть ранее оказала честь г-ну де Монтеню, отправив ему на воды в Пломбьер артишоки, куропаток и бочонок вина[92]. Они там узнали, что некоторые соседние деревни обязаны обители регулярной повинностью: им надлежит поставлять туда два чана снега на каждый праздник Троицы; а за отсутствием снега – тележку, запряженную четырьмя белыми волами. Говорят, что этот оброк снегом всегда ими выполнялся, однако, когда мы туда приехали, стояла такая великая жара, какой никогда не бывает в Гаскони ни в какое время года. Воспитанницы носят на голове только белое покрывало и поверх него маленький креповый лоскуток. Пока они в обители – платья у них черные, из такой ткани и такого фасона, какой им заблагорассудится; а в прочих местах – цветные; нижние юбки по своему усмотрению, как и туфли, и башмачки; головные уборы поверх покрывала тоже как у других[93]. Им нужно быть благородного происхождения в четырех коленах и со стороны отца, и со стороны матери. Вечером они с ними распрощались.
На следующий день спозаранок мы уехали оттуда. Когда мы были уже в седле, настоятельница прислала к г-ну де Монтеню дворянина, попросив заглянуть к ней, что он и сделал; это нас задержало на один час. Сообщество этих дам дало ему полномочия на ведение их дел в Риме. После чего мы проследовали очень красивой и очень приятной долиной вдоль реки Мозель и к обеду прибыли в
БЮССАН, четыре лье. Маленькая дрянная деревенька, последняя, где говорят по-французски. Там г-да д’Эстиссак и де Монтень, облачившись в холщовые балахоны, которые им выдали, отправились осматривать серебряные рудники, принадлежащие г-ну де Лоррену, это не меньше двух тысяч шагов вглубь горы. После обеда мы проехались по горам, где нам среди прочего показали места на неприступных скалах, где ловят ястребов, которые тут стоят всего три местных тестона[94], а также исток Мозеля; и добрались к ужину в
ТАН, четыре лье. Первый город Германии, подвластный императору, очень красивый. На следующий день утром мы увидели прекрасную и большую равнину, подпертую сбоку по левую руку косогорами со множеством виноградников, красивейших и прекрасно возделанных, и на таком обширном пространстве, что гасконцы, которые там случились, говорили, что никогда прежде не видывали их столько, следующих одни за другими. Тогда была пора сбора винограда; мы прибыли к обеду в
МЮЛУЗ[95], два лье. Красивый маленький городок, относящийся к швейцарскому кантону Базель. Г-н де Монтень отправился посмотреть здешнюю церковь, поскольку они тут не католики. Он нашел, что она, как и другие по всей этой стране, в хорошей сохранности и в ней почти ничего не изменилось (разве что алтари и образа отсутствуют), поскольку тут ничего не увечили[96]. Он получил бесконечное удовольствие, видя свободу и хорошую организованность этого народа, [и в частности] хозяина «Винограда», вернувшегося с заседания городского совета, где председательствовал, из весьма великолепного и кругом раззолоченного дворца, чтобы потчевать своих гостей за столом, – человека без свиты и без заносчивости, который сейчас подавал ему пить, а когда-то вел четыре отряда пехотинцев против королевских войск при Казимире[97] во Франции, а потом более двадцати лет подряд получал от короля пенсию за службу в триста экю в год[98]. И этот сеньор рассказал ему за столом, без чванливости и позерства, о своем положении и о своей жизни; и сообщил ему среди прочего, что они тут не испытывают никаких затруднений из-за своей религии, даже служа королю против гугенотов (это же самое многие другие неоднократно говорили нам на нашем пути, да и в нашей осаде Ла Фера участвовало больше полусотни человек из их города)[99]. А еще они без разбора женятся на женщинах нашей религии у священника и не принуждают их ее сменить.
Оттуда, отобедав, мы проехали через прекрасный край, изобильный, плодородный, со многими красивыми деревнями и гостиницами, и приехали на ночлег в
БАЗЕЛЬ, три лье. Красивый город размером с Блуа или около того, который состоит из двух частей, потому что Рейн пересекает его посредине под большим и очень широким деревянным мостом. Местная управа оказала честь г-дам д’Эстиссаку и де Монтеню, прислав к ним с одним из своих должностных лиц вина вместе с длинной торжественной речью, которая была зачитана им за столом; г-н де Монтень весьма долго на нее отвечал, и все держались с непокрытой головой среди многих немцев и французов, которые были с ними в столовом зале, обогреваемом печью. Хозяин служил им толмачом. Вина были весьма хорошими.
Мы видели там необычный дом медика Феликса Платеруса[100], самый расписной и богато украшенный на французский лад, который можно осмотреть; этот врач построил его весьма большим, просторным и пышным. Среди прочего он пишет книгу про лекарственные растения, которая уже весьма далеко продвинулась; но вместо того, чтобы рисовать травы, как другие, передавая их расцветку, он изобрел искусный способ наклеивать их на бумагу в том виде, какой у них в природе, да так подлинно, что там заметны мельчайшие листики и волокна, как они есть, и когда он перелистывает свою книгу, оттуда ничего не выпадает; он показал лекарственные растения, которые были приклеены туда больше двадцати лет назад. Еще мы видели и у него, и в общественной школе целые скелеты умерших людей, которые держатся стоя.
Их часы в городе, но не в предместьях, всегда отзванивают время на час раньше. Если бьют десять ударов, это значит, что всего девять часов: как они говорят, это потому, что некогда такая нечаянная ошибка часов уберегла их город от нападения, которое там готовили[101]. Базелем он называется не от греческого слова, а потому, что
Мы там видели многих ученых мужей, таких как Гринеус, и того, кто написал
Многие жаловались г-ну де Монтеню на женское распутство и пьянство обывателей. Мы там видели, как вырезают пупочную грыжу у маленького ребенка одного бедняка, с которым хирург очень сурово обошелся. Еще видели на берегу реки прекрасную публичную библиотеку в прекрасном состоянии. Мы пробыли там весь следующий день, а назавтра после этого пообедали и пустились в путь вдоль Рейна. Проехав примерно два лье, оставили его по левую руку и дальше следовали по весьма плодородной и довольно ровной местности.
У них тут имеется бесконечное изобилие источников по всей области; нет ни деревни, ни перекрестка, где не оказалось бы одного, и очень красивого. Они говорят, что в Базеле, если посчитать, их найдется более трехсот. Они тут так привыкли к галереям[108], даже в Лотарингии, что во всех домах делают между окнами верхних комнат двери, выходящие на улицу, чтобы со временем пристроить там галерею. По всей этой области после Эпиналя нет ни одного самого маленького деревенского домика, который не был бы остеклен, а хорошие жилища там и внутри и снаружи очень украшает отлично прилаженное и обработанное разными способами стекло[109]. У них тут изобилие железа и хороших ремесленников, работающих с этим материалом: в этом они намного нас превосходят; кроме того, тут не найдется столь малой церкви, чтобы в ней не оказалось часов и великолепного циферблата. Они также превосходны в черепичном промысле, так что кровли их домов весьма красивы из-за разноцветной поливной черепицы и прочих украшений; плиточные полы в комнатах тоже хороши, но нет ничего изысканнее, чем их печки, а ведь это всего лишь гончарные изделия. Они часто используют пихту, и у них тут немало очень хороших умельцев в плотницком рукомесле, поскольку их деревянная посуда вся резная и по большей части расписана и вылощена. Печи у них роскошные, то бишь те, что в общих залах для трапез. В каждом зале, который, впрочем, очень хорошо меблирован, обычно имеется пять-шесть столов со скамьями, где все гости обедают вместе, каждая группа за своим столом. В мельчайших гостиницах имеются два-три таких зала, очень красивых. И во всех хватает богато остекленных окон; хотя похоже, что они больше заботятся о своих обедах, чем о постояльцах, поскольку комнаты довольно убогие. Нигде нет занавесей на постелях; всегда в одной комнате три-четыре кровати притиснуты одна к другой; никакого камина, обогреваться приходится только всем вместе, у печек, поскольку в других местах об огне нет и помину; а когда кто-нибудь заходит к ним на кухню, они принимают это весьма дурно. В обслуживании комнат они очень нечистоплотны: ибо блажен тот, кто может получить чистое постельное белье, а на изголовье по их обычаю никогда нет покрывала, и нет никакого другого покрытия, кроме весьма грязной перины. Тем не менее готовят они превосходно, особенно рыбу. У них нет никакой защиты ни от вечерней росы, ни от ветра, кроме простого стекла, не прикрытого деревянными ставнями; но окон в их домах хватает; и чисто везде – и в их печках, и в комнатах; однако стекла они ставнями совсем не закрывают, даже на ночь.
То, как они прислуживают за столом, сильно отличается от нашего. Они никогда не подают воду к своему вину, и они почти правы; поскольку их вина такие слабые, что наши дворяне находят их еще более слабыми, чем сильно разбавленные водой гасконские, и их вряд ли можно счесть очень изысканными. За обедом они сажают слуг за одним столом с хозяевами или за соседним, но одновременно с ними: поскольку надобен только один слуга, чтобы обслуживать большой стол, тем более что тут перед каждым стоит серебряная чарка или чашка, и тот, кто подает, воздерживается наполнять ее сразу же, как она опустеет, он, не двигаясь со своего места, наливает в нее вино издалека, из оловянной или деревянной братины с длинным носиком. А что касается мяса, то они подают только два-три кушанья на каждую перемену и смешивают вместе разные виды весьма приправленного мяса, а распределяют кушанья весьма далеким от нашего способом – с помощью железных приспособлений на длинных ножках. На этом приспособлении одно блюдо помещается над другим. Столы у них очень широкие и круглые, бывают и квадратные, хотя на эти неудобно разносить блюда. Слуга ловко раздает эти кушанья за один раз, тут приносят два других, и так далее, до шести-семи перемен. Новое блюдо подается только после того, как предыдущее будет убрано; а что касается тарелок, то, когда они хотят подать какой-нибудь фрукт, они ставят на середину стола, после того как мясо будет убрано, ивовую корзинку или большое деревянное расписное блюдо, и в эту корзинку самый видный и знатный первым бросает свою тарелку, а вслед за ним и остальные: поскольку в этом деле очень соблюдаются правила этикета. Корзину слуга проворно уносит, а потом подает фрукты на двух блюдах, как и остальное, вперемешку; и там обычно подают к жаркому редьку или печеные груши.
Среди прочего они весьма почитают раков, подавая их всегда на блюде под крышкой и отдельно объявляя, в виде особой привилегии, чего не делают ни с каким другим мясом. Хотя в этом краю их полно и подают каждодневно, но почитают их за редкий деликатес. Воду для мытья рук они совсем не подносят, однако, перед тем как садиться за стол или по выходе из-за стола, каждый может воспользоваться водой из маленького сосуда, привязанного в углу зала, как у монахов. На стол по большей части подают деревянные тарелки, даже кувшины тут деревянные и ночные горшки, и все это некрашеное и чистое, елико возможно. Кое-где к деревянным тарелкам добавляют оловянные, вплоть до последней подачи фруктов, когда остается только дерево. Но на дереве они подают только в силу привычки, потому что вместе с ним они подают и серебряные чарки, которые у них во множестве.
Свою деревянную мебель, вплоть до половиц в комнатах, они начищают до блеска. Кровати у них такие высокие, что обычно поднимаешься туда по ступенькам, и почти повсюду под большими кроватями имеются другие, поменьше. Поскольку они превосходные работники по железу, почти все их вертелы крутятся с помощью пружин или гирь, как часы, или же посредством неких деревянных вертушек с широкими и легкими лопастями из пихты, которые они помещают в своих каминных трубах, и те крутятся на большой скорости в дымном ветре и паре от огня, медленно и долго поворачивая жаркое, и поэтому слегка пересушивают мясо. Такими ветряными мельницами пользуются только в крупных гостиницах, где есть большой огонь, как в Бадене[110]. Движение это очень плавное и равномерное. После Лотарингии большая часть каминов тут устроена не по-нашему; они ставят очаг посредине или в углу кухни и используют для него почти всю ее ширину. У камина большое жерло шириной от семи до восьми шагов в квадрате, а дальше его труба идет, сужаясь, до самого верха жилища. Такое обширное пространство дает им возможность поместить внутри большие лопасти, которые заняли бы в наших трубах столько места, что проход дыма был бы затруднен. Малейшие трапезы тут тянутся от трех до четырех часов из-за длительности этого обслуживания; но они и в самом деле едят не так торопливо, как мы, что более здорово[111]. У них тут большое изобилие всякого рода снеди, мяса и рыбы, и они весьма пышно накрывают столы, по крайней мере, пышнее, чем у нас. По пятницам мясное никому не подают, и они говорят, что в этот день не едят даже птицу. Дороговизна примерно такая же, как во Франции вокруг Парижа. Лошади обычно получают овса больше, чем могут съесть. Мы приехали на ночлег в
ХОРНУССЕН, четыре лье. Маленькая деревушка герцогства Австрийского. На следующий день было воскресенье, мы сходили к мессе и заметили, что там все женщины держатся в левой стороне церкви, а мужчины в правой, не смешиваясь между собой. У них тут поперек церкви идут несколько рядов скамей, одни за другими, такой высоты, чтобы можно было сесть. На них-то женщины и преклоняют колени, а не на полу, и, следовательно, [это выглядит так] будто они стоят; у мужчин, кроме того, имеются поперечные дощечки, чтобы на них опираться, и они тоже преклоняют колени на сиденьях, которые перед ними. Вместо того чтобы, как мы, соединять руки, молясь Богу при вознесении даров, они их раздвигают и держат поднятыми, пока священник не покажет
После обеда мы переехали через реку Аар в Брюгг, маленький красивый городок, принадлежащий господам из Берна, и оттуда поехали посмотреть аббатство, которое королева Катерина Венгерская передала в 1524 году бернским сеньорам; там погребен Леопольд, эрцгерцог Австрийский, а также множество дворян, разгромленных вместе с ним швейцарцами в 1386 году[113]. Там высечены их гербы и имена, и эти могилы на удивление хорошо содержатся. Г-н де Монтень переговорил с неким сеньором из Берна, который там командует, и тот велел все им показать. В этом аббатстве раздают круглые, вполне пропеченные буханки хлеба и похлебку для прохожих, которые об этом просят, никогда им не отказывая со времен основания аббатства. Оттуда мы на пароме, который управляется с помощью железного шкива и высоко протянутой веревки, пересекли реку Рёйс, вытекающую из Люцернского озера, и приехали в
БАДЕН, четыре лье, небольшой город, и в стороне от него предместье, где расположены купальни. Он католический, под протекцией восьми швейцарских кантонов, и в нем проходили многие большие собрания важных господ. Мы поселились не в самом городе, а в сказанном предместье, которое находится прямо у подножия гор, вдоль реки, скорее потока, который называется Лиммат и вытекает из Цюрихского озера. Тут имеются две-три публичные купальни, непокрытые, из-за чего ими пользуются только бедняки. Остальные, которые тут во множестве, заключены в домах и разделены на многие отдельные келейки, как закрытые, так и открытые, которые сдают вместе с комнатами; сказанные келейки —самые порядочные и лучше всего приспособленные, насколько возможно; туда проведены жилы горячей воды для каждой купели.
Гостиницы просто великолепны. В той, где мы поселились, однажды накормили триста ртов, и тому были свидетели. Когда мы туда въехали, там уже имелось большое общество, поскольку для гостей они располагают ста семьюдесятью постелями. Тут семнадцать печей и одиннадцать кухонь, а в соседней с нашей гостинице пятьдесят меблированных комнат. Все стены увешаны гербами дворян, которые тут проживали.
Сам город раскинулся наверху, на округлой возвышенности, небольшой, но очень красивой, как почти все они в этом краю. Кроме того, они делают свои улицы более широкими и открытыми, чем наши, площади более просторными, и повсюду множество богато остекленных окон, у них еще есть обычай расписывать снаружи почти все дома, снабжая их эмблемами и надписями, что придает им очень приятный вид; кроме того, здесь нет ни одного города, где не текли бы многие ручьи из источников, богато обрамленных на перекрестках либо деревом, либо камнем. Это делает их города гораздо более красивыми, чем во Франции.
Вода в купальнях источает серный запах, как в Эг-Коде и других местах. Она в меру горячая, как в Барботане или Эг-Коде, и по этой причине купания тут весьма мягкие и приятные[114]. Буде кто захочет со всем уважением и тактичностью привести сюда дам, пожелавших принять ванну, то он вполне может это сделать, потому что дамы тоже могут уединиться в купальне, которая выглядит очень богатым покоем – он светлый, остекленный, весь вокруг облицован расписными филенками и очень аккуратно обшит досками: возле всех сидений имеются маленькие столики, чтобы читать или играть, если хочется, будучи в купальне. Тот, кто принимает ванну, наливает и использует столько воды, сколько ему потребно, и имеются соседние комнаты, где у каждой своя купальня, и красивые променады[115] для гуляния вдоль реки, помимо всяких искусно сработанных балконов. Эти купальни устроены в небольшой лощине, над которой господствуют склоны высоких, но тем не менее в большинстве своем плодородных и возделанных гор[116]. Для питья здешняя вода кажется немного увядшей и невкусной, будто многократно перелитой из сосуда в сосуд, а что касается ее вкуса, то она отдает серой и в ней есть какая-то непонятная солоноватость, которая словно пощипывает язык. Местные используют ее в основном для купаний, во время которых ставят себе банки и отворяют кровь, да так обильно, что две общественные купальни, куда я заглянул, порой казались наполненными чистой кровью. Те, что привыкли пить, выпивают самое большее стакан-другой. Они останавливаются здесь обычно на пять-шесть недель и почти в течение всего лета навещают друг друга. Ни в какой другой нации нет такой взаимопомощи, как в немецкой (или гораздо меньше), но они приезжают сюда довольно большими толпами. Так издревле повелось, об этом обычае упоминал еще Тацит[117]. Он [то есть г-н де Монтень] пытался отыскать коренной источник и не мог ничего понять, но казалось, что они все тут расположены весьма низко, почти на уровне реки. Вода в ней не такая чистая, как в других, которые мы видели прежде, и туда стекаются воды из других жил, помельче, совсем незначительных. В ней нет тех крошечных искорок, которые поблескивают в других сернистых водах, когда наливаешь их в стакан, в Спа, например, по словам г-на Мальдоната.
На следующий день после нашего приезда, в понедельник утром, г-н де Монтень выпил семь маленьких стаканчиков, что равнялось большой бутылке из дома[118]; на следующий день – пять больших стаканов, которые равнялись десяти маленьким и могли составить пинту. В тот же вторник, в девять часов утра, пока другие завтракали, он пошел в купальню, а выйдя оттуда и перебравшись в постель, весьма сильно потел. Это прекратилось только через полчаса, поскольку местные, хоть и проводят в купальнях весь день за игрой или питьем, но сидят в воде только по пояс, а он лежал в своей купели, погрузившись по шею[119].
И в этот день с вод уехал некий швейцарский сеньор, весьма хорошо служивший нашей короне, который весь предыдущий день весьма долго занимал г-на де Монтеня беседой о делах Швейцарского государства и показал ему письмо, которое посол Франции, сын председателя Арлé, написал ему из Солёра, где сейчас находится, рекомендуя послужить королю во время его отсутствия, поскольку королева попросила его встретиться с ним в Лионе и воспрепятствовать планам Испании и Савойи[120]. Недавно скончавшийся герцог Савойский заключил год или два назад союз с некоторыми кантонами, чему король открыто воспротивился, ссылаясь на то, что они, будучи связаны с ним обязательствами, не могут брать на себя никаких новых обязательств без учета его интересов[121]; некоторые из кантонов оценили эти доводы, в том числе и при посредстве сказанного швейцарского сеньора, и отказались от этого союза. В самом деле, имя короля во всех этих областях встречают с глубоким почтением и дружбой, а нам расточают всевозможные любезности. Испанцам здесь не по себе. Поезд этого швейцарца состоял из четырех человек на лошадях. На одной ехал его сын, уже получавший, как и его отец, пенсию от короля, на другой слуга; еще высокая и красивая девица на третьей, накрытой суконным чепраком и с подножкой на французский лад[122], с чемоданом на крупе и шляпной вешалкой на ленчике седла, без какой-либо дамы при ней; и однако им оставалось еще два полных дня до собственного дома, находившегося в городе, который сказанный сеньор возглавляет – это уже пожилой человек, ехавший на четвертой.
Обычная одежда здешних женщин мне кажется такой же опрятной, как и у нас, даже их смешной головной убор, который представляет собой шапочку с кокардой, имеющую сзади отворот, а спереди, на лбу, маленький выступ, и все это украшено вокруг шелковыми кисточками или меховым околышем, а их природные свитые волосы ниспадают сзади[123]. Если вы в шутку сдернули с них эту шапочку, поскольку наших это тоже искушает, и их головы становятся видны совсем непокрытыми, они на это не обижаются. Самые молодые вместо шапочки носят на голове только гирлянды. У них нет большой разницы в одежде, чтобы различать их положение. Их приветствуют, целуя [себе] руку[124] и предлагая им коснуться их собственной. Иначе говоря, если, проходя мимо, вы приветствуете их, сняв шляпу, и кланяетесь, большинство из них стоят столбом без всякого движения, и так исстари повелось. Разве что некоторые слегка наклоняют голову, чтобы поприветствовать вас в ответ. Это обычно красивые дамы, высокие и белокожие.
Это очень хороший народ, особенно с теми, кто к ним приспосабливается. Г-н де Монтень, желая во всем испробовать разность нравов и манер, повсюду позволял обслуживать себя по обычаям каждого края, с какими бы трудностями он при этом ни сталкивался[125]. И все-таки в Швейцарии он говорил, что ничуть не страдает, имея за столом всего лишь маленький кусок полотна полфута [длиной][126] в качестве салфетки[127], но даже этот кусок полотна швейцарцы разворачивают только во время обеда, да и то, если на столе много соусов и разнообразных похлебок[128]; однако там всегда подают деревянные ложки с серебряной ручкой по числу едоков. И никогда швейцарец не обходится без ножа, с его помощью они берут все и совершенно не прикасаются рукой к кушанью.
Почти во всех их городах над частным городским гербом красуется герб императора и Австрийского дома; хотя большинство из них отпали от герцогства из-за плохих управителей этого самого дома. Они тут говорят, что все, относившиеся к Австрийскому дому (в отличие от тех, что относились к владениям его католического величества), доведены до большой бедности, да и самого императора в Германии мало уважают[129].
От воды, которую г-н де Монтень пил во вторник, он три раза садился на стульчак и до полудня полностью очистился. В среду утром он выпил столько же, что и накануне. Он нашел, что если пропотеет в ванной, то на следующий день у него выходит гораздо меньше мочи и он не выпускает всю воду, которую выпил; то же самое было с ним в Пломбьере. Поскольку вода, которую он пьет, на следующий день выходит из него окрашенной и в весьма малом количестве, он рассудил, что она внезапно претворяется в пищу, и это происходит либо из-за выделения предыдущего пота, либо из-за воздержания от пищи, ведь, принимая ванну, он ест всего один раз; по этой-то причине он и стал принимать ванну только единожды.
В среду его хозяин купил много рыбы; сказанный сеньор [де Монтень]осведомился почему. Тот ему ответил, что бо́льшая часть города Бадена ест рыбу в среду из-за религии; это подтвердило ему то, что он уже слышал: люди, что придерживаются католической религии, более привержены к ней и набожны из-за одного обстоятельства – наличия противоположного мнения. И вот как он рассуждал: когда смута и смешение случаются в одинаковых городах, распространяются в одном полисе, это высвобождает людские пристрастия. Такая смесь дотекает и до отдельных людей, как это случилось в Аугсбурге и имперских городах. Но когда в каком-нибудь городе устанавливается единое устройство (а ведь каждый город в Швейцарии устанавливает свои собственные отдельные законы, свое особое управление, и они в деле своего устроения никак не зависят друг от друга, будучи соединены и связаны только в некоторых общих условиях), города, которые представляют собой отдельное поселение, отдельное гражданское тело со всеми его членами, имеют чем себя укрепить и поддержать; и они, конечно, укрепляются, еще крепче сплачиваясь и сближаясь из-за угрозы заражения от соседей.
Мы сразу привыкли к жару их печек, и никто из наших на это не жаловался. Потому что, если притерпеться к некоторому запаху в воздухе, который настигает вас при входе, в остальном это тепло мягкое и ровное. Г-н де Монтень, который ложился у самой печки, очень ее нахваливал, всю ночь ощущая приятное и умеренное тепло. По крайней мере, мы не обжигали себе ни лицо, ни обувь и забыли о французском дыме[130]. И если мы, вселяясь в гостиницы, надеваем теплые и подбитые мехом халаты, они тут, наоборот, остаются в одних камзолах и держатся возле печи с непокрытой головой, а одеваются потеплее, только чтобы выйти наружу.
В четверг он пил то же самое; вода подействовала и спереди и сзади и вывела песок в небольшом количестве; а главное – он решил, что эти воды более действенны, нежели другие, которые он пробовал, либо из-за силы самой воды, либо же из-за расположенности собственного тела, и хотя он пил ее меньше, чем любую другую, но не возвращал такой же чистой. В этот четверг он говорил с одним пастором из Цюриха, здешним уроженцем, который, приехав сюда, сказал, что у них [в Цюрихе] первоначальной религией было цвинглианство, но, как сказал ему этот пастор, потом они приблизились к кальвинизму, который помягче. А будучи спрошен о предопределении, он ему ответствовал, что у них там нечто среднее между Женевой и Аугустой[131], но что они не обременяют свой народ этими прениями[132].
В своем частном суждении он склонялся больше к крайности Цвингли и высоко восхвалял это вероучение как наиболее близкое к первоначальному христианству.
В пятницу после завтрака, в семь часов, в седьмой день октября, мы покинули Баден; и перед отъездом г-н де Монтень опять выпил свою меру: таким образом, он пил эти воды пять раз. Что до сомнений в их действенности, то он находит повод надеяться на них, как ни на какие другие, либо из-за питья, либо из-за ванн, и он охотно советовал бы эти воды, как никакие другие, которыми он прежде пользовался, тем более что тут имеются не только удобства самого места, но и гостиничного жилья, такого опрятного, такого хорошо разделенного на части, которое каждый себе хочет, без проходных и зависимых друг от друга комнат, и еще тут имеются места для маленьких частностей и другие, для больших омовений, галереи, кухни и отдельные помещения для свиты[133]. И соседняя с нами гостиница, которую тут называют
Взимание платы тут немного тираническое по отношению к чужеземцам, как и во всех странах, и в нашей в частности. Четыре комнаты с девятью кроватями, в двух из которых имелись печки и купальни, стоили нам один экю в день на каждого из господ; и четыре
Их города охраняются караулами, и вóды тоже, хотя это всего лишь деревня. Каждую ночь двое дозорных обходят кругом дома, но не столько из-за врагов, сколько опасаясь огня или прочих непорядков[135]. Когда звонят часы, одному из них велено кричать другому во все горло, спрашивая его, который час, на что тот столь же громогласно сообщает тому новости о часе и добавляет, чтобы тот глядел в оба. Женщины тут занимаются стиркой открыто и в общественных местах, устраивая возле воды маленький костерок, на котором греют свою воду и стирают наилучшим образом; а еще надраивают до блеска посуду, гораздо лучше, чем в наших французских гостиницах. Тут в гостиницах к каждой горничной под ее начало приставлен слуга.
Это прямо беда, что, какую бы услужливость здесь ни проявляли, невозможно добиться от местных жителей, как от самых смекалистых, так и от самых заурядных, чтобы они осведомляли чужестранца о достопримечательностях каждого места; они даже не понимают, что вы у них просите. Это я о том, что, пробыв там пять дней со всем нашим нерастраченным любопытством, мы и слыхом не слыхали о том, что обнаружилось по выезде из города. Камень в рост человека, который выглядел как часть какой-то колонны, с виду непритязательный, без украшений, вделанный в угол дома и заметный только при переходе большой дороги; там есть латинская надпись, которую у меня не было возможности переписать, но это простое посвящение императорам Нерве и Траяну[136]. Мы переправились через Рейн у города Кайзерштуль, союзного швейцарцам и католического, и, проследовав оттуда вдоль сказанной реки по очень красивой ровной местности, повстречали обрывистые пороги, где вода пробивается через скалы и которые тут зовут водопадами, как Нильские. Возле Шаффхаузена русло Рейна загромождают большие камни, где он разбивается, а ниже на таких же камнях поток встречает скальный обрыв высотой примерно в две пики[137], откуда и обрушивается с пеной и необычайным грохотом. Это останавливает движение судов и прерывает навигацию на сказанной реке. Мы за один перегон приехали в
ШАФФХАУЗЕН, четыре лье. Главный город швейцарских кантонов цюрихского вероисповедания, о котором я уже говорил выше. Выехав из Бадена, мы оставили Цюрих по правую руку, хотя г-н Монтень намеревался туда заехать, будучи от него всего в двух лье, но ему сообщили, что там чума.
В Шаффхаузене мы не увидели ничего особенного. Здесь строят крепость, которая будет довольно красивой[138]. Тут имеется срельбищный вал для стрельбы из арбалета и площадь для этого упражнения, самая красивая и большая, затененная густой листвой, с сиденьями, балконами и жилыми помещениями в достаточном количестве; и есть еще одна, похожая, для стрельбы из аркебузы. Имеются тут и водяные мельницы, приспособленные, чтобы пилить деревья (мы немало таких видели в других местах), а еще чтобы трепать лен и толочь просо. Растет тут также некое дерево, мы уже видели такие, даже в Бадене, правда, не такие большие. Его первыми, самыми нижними ветвями пользуются, для того чтобы сделать пол круглой навесной галереи, двадцати шагов в диаметре; эти ветви они сперва загибают по кругу, а потом вверх, насколько возможно. Затем они подстригают дерево, не давая ему выпускать ветви до той высоты, на которой они хотят устроить эту галерею, примерно десять футов. Они берут выше другие ветви, которые растут у дерева, и кладут их на ивовые плетенки, чтобы сделать кровлю будущей беседки, и загибают их книзу, чтобы соединить с теми, которые загнуты вверх, и заполняют все пустоты зеленью. После чего снова подстригают дерево до самой верхушки, где позволяют ветвям разрастаться свободно. Это придает дереву очень хороший вид и получается очень красиво. Кроме этого, подводят к его корням течение родника, и он бьет над полом этой галереи.
Г-н де Монтень посетил бургомистров города, которые, чтобы доставить ему удовольствие, пришли вместе с другими должностными лицами отужинать в нашу гостиницу и преподнесли ему и г-ну д’Эстиссаку вино. Это не обошлось без многих церемонных торжественных речей как с той стороны, так и с другой. Главный бургомистр был дворянином и детство провел в пажах у покойного герцога Орлеанского[139], хотя уже совершенно забыл свой французский. Этот кантон откровенно встал на нашу сторону, а недавно засвидетельствовал это, отказавшись в нашу пользу от конфедерации, которую покойный герцог Савойский домогался заключить с кантонами, о чем я выше уже упоминал[140].
В субботу, 8 октября, утром, в восемь часов, после завтрака, мы уехали из Шаффхаузена, где у нас было очень хорошее жилье в «Короне». Некий ученый человек из местных беседовал с г-ном де Монтенем; и среди прочего о том, что жители этого города на самом деле вовсе не являются приверженцами нашего двора; так что на всех обсуждениях, где поднимался вопрос о конфедерации с королем, наибольшая часть народа по-прежнему была за то, чтобы ее разорвать; однако из-за происков некоторых богачей это дело повернулось иначе. Уезжая, мы видели некий железный снаряд (такие же, впрочем, мы видели и в иных местах), с помощью которого, не используя людскую силу, поднимают большие камни и грузят их на повозки.
Мы проехали вдоль Рейна, оставляя его по правую руку, до Штайна, маленького городка, который состоит в союзе с кантонами той же религии, что и Шаффхаузен. По пути нам встретился большой каменный крест, где мы пересекли Рейн по другому деревянному мосту и, проследовав вдоль берега, теперь имея его по левую руку, проехали мимо другого маленького городка, также союзника католических кантонов. Тут Рейн разливается на диво широко, как наша Гаронна перед Бле[141], потом сужается вплоть до того места, где расположен
КОНСТАНЦ, четыре лье, куда мы прибыли в четыре часа. Этот город величиной с Шалон принадлежит эрцгерцогу Австрийскому, а еще он католический, потому что император Карл V насильно выселил оттуда всех лютеран, которые прежде владели им на протяжении тридцати лет. В церквях это еще заметно по изображениям[142]. Епископ-кардинал, происходящий из местных дворян, но проживающий в Риме, извлекает из него сорок тысяч экю дохода[143]. В церкви Богоматери имеются и каноники, которые стоят тысячу пятьсот флоринов, и они тоже дворяне. Мы видели одного верхом на коне, въезжавшего в город, – он был одет не как духовное лицо, а как человек военный; недаром говорят, что в городе развелось полно лютеран[144]. Мы поднялись на колокольню, которая весьма высока, и обнаружили человека, прикованного там в качестве караульного, который, что бы ни случилось, никуда оттуда не может уйти, поскольку заперт. Они возводят на берегу Рейна большое крытое здание пятидесяти шагов в длину и сорока шириной или около того и собираются поместить туда двенадцать – пятнадцать больших колес, посредством которых будут беспрестанно поднимать большое количество воды на следующий этаж и выливать там на пол, а другие колеса, железные, в похожем количестве, но с деревянными основаниями, будут поднимать ее с этого этажа на следующий, еще выше. Эта вода, будучи поднята на высоту примерно в полсотни футов, будет низвергаться через большой и широкий искусственный канал и дальше направится в их город, чтобы там заработали многие мельницы. Архитектор, который руководил постройкой этого здания, только за свою работу получил пять тысяч семьсот флоринов, а кроме того, был обеспечен вином. В самом низу они закрывают воду со всех сторон настилом, прерывая, как они говорят, ее течение, чтобы она там успокоилась и стало бы можно черпать ее оттуда легко с бóльшим удобством. Они ставят также снаряды, чтобы с их помощью поднимать и опускать все эти колеса в зависимости от того, какой приходит вода, высокой или низкой. Рейн здесь не имеет этого названия, поскольку к головной части города он простирается в виде озера, которое имеет четыре немецких лье в ширину и пять-шесть в длину. У них тут имеется красивая терраса с видом на это большое озеро, на самом мысу, где они собирают товары; а в пятидесяти шагах от озера стоит красивый домик, где они постоянно держат часового: и там привязана цепь, которой они закрывают доступ на мост, поскольку с двух сторон вбито много свай, которые огораживают это пространство озера, где причалены загружающиеся лодки. В церкви Богоматери есть ход, который над Рейном ведет в предместье города.
Мы поняли, что покинули страну Швейцарию, потому что еще до прибытия в город видели много дворянских усадеб[145], поскольку в Швейцарии их совсем не встретишь. Но что касается просто частных домов, то они имеются и в городах, и в полях вдоль дороги, по которой мы ехали, и несравнимо более красивые, чем во Франции, им недостает только аспидного сланца[146], а главное – гостиниц и обслуживания получше, поскольку то, чего им не хватает к нашим услугам, отсутствует у них отнюдь не из-за бедности, впрочем, их достаток хорошо известен; и если каждый тут не пьет из объемистых серебряных кубков, по большей части вызолоченных и тонко сработанных, то не потому, что у них не хватает серебряной посуды, а всего лишь по привычке. Это очень плодородная страна, особенно в том, что касается вин.
Чтобы вернуться в Констанц, мы поселились в «Орле», плохо, да еще и получили от хозяина обхождение вполне в духе немецкой вольности и варварской гордыни из-за стычки одного из наших людей с нашим же базельским проводником. А поскольку дело дошло до судей, к которым он пошел жаловаться, то местный прево, итальянский дворянин, который там прижился, завел себе жену и давно стал полноправным членом городской коммуны, так ответил г-ну де Монтеню на вопрос: поверят ли свидетельству домашних слуг сказанного сеньора в нашу пользу, он ответил, что да, при условии, если их уволят; но сразу же после этого их можно будет снова взять на службу. Замечательное хитроумие.
На следующий день, в воскресенье, из-за вчерашнего безобразия мы до обеда сменили гостиницу и остановились в «Вертеле», где нам было весьма хорошо. Сын капитана города, в детстве ходивший в пажах у г-на де Мерю[147], постоянно был с господами за их трапезами и в других местах, хотя и не знал ни слова по-французски. Подача блюд на столы часто менялась. После убирания скатерти им часто подавали другие кушанья, новые, к стаканам вина: во-первых,
В этом краю необычайно много лепрозориев, и дороги полны прокаженными. В деревнях на завтрак работникам подают довольно плоские лепешки с укропом, а сверху кусочки мелко нарезанного сала и зубчики чеснока[149]. Среди немцев, когда хотят оказать честь человеку, всегда выбирают его левую сторону, в каком бы положении он ни находился, и почитают за обиду поместиться с правой стороны от него, говоря, что, желая уважить кого-либо, надо оставить ему правую сторону свободной, чтобы он мог схватиться за оружие. В воскресенье после обеда мы уехали из Констанца, а переправившись через озеро в одном лье от города, приехали на ночлег в
МАРКДОРФ, два лье, маленький католический городок под властью кельнского епископа, и поселились на почтовой станции, устроенной для проезда императора из Италии в Германию[150]. Там, как и во многих других местах, заполняют тюфяки листьями некоего дерева, которые служат лучше, чем солома, и сохраняются дольше. Город окружен обширной областью виноградников, и местные вина считаются очень хорошими.
В понедельник, 10 октября, после завтрака мы уехали оттуда, потому что хорошая погода побудила г-на де Монтеня изменить планы насчет поездки в Равенсбург и отклониться на один день, чтобы съездить в Линдау. Г-н де Монтень никогда не завтракает, но ему приносят кусок сухого хлеба, который он ест по дороге, иногда с виноградом, если найдет; а в этом краю еще убирали урожай, поскольку страна полна виноградниками, в том числе и вокруг Линдау. Они поднимают свои лозы над землей на шпалеры, и поэтому здесь так много прекрасных, обрамленных зеленью дорог, которые очень красивы[151]. Мы проехали город, который называется Зонхем, имперский и католический, на берегу Констанцского озера[152]; в каковой город все товары из Ульма, Нюрнберга и прочих мест доставляются на телегах, а дальше рейнским водным путем, по озеру. В три часа пополудни мыдобрались до
ЛИНДАУ, три лье, маленький городок, расположенный в сотне шагов от берега озера, эти сто шагов проезжают по каменному мосту: это единственный вход, поскольку весь остальной город окружен озером. Он, пожалуй, в одно лье шириной, а за озером начинаются Граубюнденские горы. И в этом озере, и во всех окрестных реках зимой уровень воды низкий, но летом они вздуваются из-за тающих снегов. Все женщины в этом краю носят на голове меховые шляпки или шапочки без полей, вроде наших скуфеек; сверху они покрыты каким-нибудь благородным мехом, «серым», например, а внутри ягнячьим, и стоит такая шапочка всего три тестона[153]. Прорезь, которая в наших шапочках спереди, у них сзади, и через нее видны их скрученные волосы[154]. Они также охотно обуваются в ботиночки, красные или белые, которые выглядят на них весьма недурно.
Здесь исповедуют две религии. Мы осмотрели католическую церковь, построенную в 866 году, где все осталось в целости и сохранности, и видели также церковь, которой пользуются пасторы. Все имперские города вольны иметь два вероисповедания, католическое и лютеранское, согласно воле жителей. Они более-менее привержены тому, которое выбрали. Как г-ну де Монтеню сказал священник, в Линдау имеется всего два-три католика. Священникам тут не позволяют свободно получать свой доход и совершать богослужение, как это делают местные монахини[155]. Сказанный сьер де Монтень говорил также с пастором, от которого не так уж много узнал, кроме как об обычной ненависти к Цвингли и Кальвину. Утверждают, что на самом деле мало найдется городов, в верованиях которых не было бы какой-нибудь особенности, и под влиянием Мартина [Лютера], который признается ими вождем, они устраивают много диспутов об истолковании смысла его писаний[156].
Мы поселились в «Короне», хорошей гостинице. В облицовке печки тут имеется нечто похожее на птичью клетку (хотя это часть той же облицовки); оно способно вместить большое количество птиц: там даже подвешены латунные жердочки на всем внутреннем пространстве – от одного края печки до другого. Вся меблировка и отделка тут только из пихтового дерева, самого распространенного в их лесах; но они его красят, покрывают лаком и лощат на удивление искусно и имеют даже волосяные венички[157], которыми смахивают пыль со своих скамеек и столов. У них большое изобилие кочанной капусты, которую они мелко рубят особым орудием, и, нарубив таким образом, набивают ее с солью в кадки, а затем всю зиму готовят с ней похлебки[158]. Здесь г-н де Монтень попробовал накрыться в постели периной по их обычаю, а попробовав, очень хвалил это применение, найдя, что это покрывало и теплое, и легкое. По его мнению, жаловаться на такой ночлег могут только люди изнеженные, однако те, кто укрываются матрасом, не знают, зачем держать занавеси в своем сундуке, и не нашлись бы, что на это сказать[159]; а что касается еды на столе, то у них такое обилие снеди и они так разнообразят свою подачу множеством похлебок, соусов, салатов, чего нет в нашем обыкновении. Одни подавали нам похлебки из айвы, другие – из вареных, нарезанных кружочками яблок и салаты из кочанной капусты. Они подают также разнообразные похлебки, куда не надо крошить хлеба, рисовые, например, которые все едят сообща, потому что отдельно никому не подают, и все это такого хорошего вкуса в такой хорошей гостинице, что едва ли кухни нашего французского дворянства могут с этим сравниться, да и мало у кого залы так же украшены. У них тут изобилие хорошей рыбы, которую они подают одновременно с мясом, однако пренебрегают форелями и едят только их икру[160]; у них также много дичи, бекасов, молодых зайцев, которых они готовят совсем не так, как у нас, но по меньшей мере не хуже. Мы никогда не видывали столь нежной снеди, как та, что тут обычно подают. Они соединяют с подачей мяса вареные сливы, открытые пироги из груш и яблок и ставят на стол сначала жаркое, а похлебку в конце или наоборот. Из фруктов у них не только груши и яблоки, которые очень хороши, есть еще орехи и сыр. Вместе с мясом они подают некий серебряный или оловянный судок о четырех ячейках, куда насыпают различные виды измельченных пряностей, а тмин или похожее на него семя, островатое и от которого тепло во рту, они примешивают к своему хлебу, а хлеб у них по большей части с укропом. После трапезы они вновь ставят на стол полные стаканы и за два-три раза подают то, что возбуждает жажду.
О своем путешествии г-н де Монтень сделал [с сожалением] три замечания: первое, что он не взял с собой повара, чтобы тот научился их приемам и смог однажды состряпать что-нибудь на пробу; другое, что он не взял с собой немецкого слугу или не искал общества какого-нибудь местного дворянина, потому что, будучи отдан на милость тупицы проводника, испытывал тут большое неудобство; третье, что перед путешествием не просмотрел книги, в которых мог бы почерпнуть сведения о редкостях и достопримечательностях каждого места, где при нем не было его Мюнстера или чего-нибудь другого в дорожных сундуках[161]. На самом деле он примешивал к своему суждению и некоторую долю презрения к собственной стране, которая невольно внушала ему отвращение к себе, но по другим соображениям[162]; в общем, как бы то ни было, он предпочитал удобства этой страны, несравнимые с французскими, и вполне освоился с ними, даже с питьем неразбавленного водой вина. Что же касается питья вина на спор, то его приглашали к этому только из вежливости, и он никогда этого не делал[163].
Дороговизна в верхней Германии больше, чем во Франции; поскольку по нашему счету на содержание человека и коня уходит по меньшей мере один экю с солнцем[164]. Прежде всего хозяева оценивают трапезу за общим столом в четыре, пять, а то и шесть
ВАНГЕН, два лье, где неприятность с вьючным мулом, который поранился, вынудила нас задержаться здесь, а назавтра нанять тележку за три экю в день: возчик, у которого было четыре лошади, кормился с этой суммы. Это маленький имперский городок, который никогда не соглашался принимать гарнизон другого вероисповедания, кроме католического, и в котором делаются столь знаменитые косы, что их продают вплоть до Лотарингии.
Он [г-н де Монтень] уехал оттуда назавтра, в среду утром, 12 октября, и свернул прямо на Тренто[168], выбрав самый короткий и обычный путь, и мы приехали к обеду в
ИСНИ, два лье, маленький имперский городок, и очень приятно расположенный.
Г-н де Монтень по своему обыкновению поспешил разыскать здешнего ученого для беседы, и сказанный доктор пообедал вместе с ними. Он [г-н де Монтень] пришел к выводу, что весь народ тут – лютеране, и осмотрел лютеранскую церковь, незаконно отнятую ими, как и остальные в имперских городах, у католической церкви. Среди прочих речей, которые они вместе вели по поводу таинств евхаристии, г-н де Монтень заметил, что некоторые кальвинисты осведомили его по дороге, что лютеране примешивают к прежним мнениям Мартина [Лютера] многие чужие заблуждения, например, убиквизм[169], который утверждает, что тело Христово повсюду, а значит, и в гостии; и через это они впадают в ту же цвинглианскую несуразицу, хотя и пришли к ней разными путями: один – потому что слишком экономил присутствие тела, другой – потому что слишком его расточал, ибо по этому счету таинство причастия не имеет никакого преимущества над телом Церкви, где довольно собрать всего лишь трех хороших человек[170]; и их главные доводы состоят [во-первых] в том, что если неотделимая от тела божественность вездесуща, то и тело, следовательно, тоже. А во-вторых, что Иисус Христос, будучи всегда по правую руку от Бога, на самом деле повсюду, тем более что и десница Божия, то есть его могущество, присутствует повсюду. Этот ученый муж изо всех сил отвергал словесно это обвинение и защищался от него, как от клеветы, хотя на самом деле г-ну де Монтеню показалось, что он делал это не так уж хорошо.
Он составил компанию г-ну де Монтеню, когда тот поехал посмотреть очень красивый и пышный монастырь[171], и вошел туда, когда там служили мессу, даже не обнажив головы, и так присутствовал, пока г-да д’Эстиссак и де Монтень молились. Они спустились в подвал аббатства, чтобы осмотреть длинный круглый камень без всякой отделки, отколотый, похоже, от какой-то колонны, на котором сделана очень разборчивыми латинскими буквами надпись, что императоры Пертинакс и Антонин Вер обновили дороги и мосты в одиннадцати милях от Кампидонума, который теперь зовется Кемптен, где мы собирались переночевать. Этот камень мог оказаться там с починенной дороги[172], поскольку они утверждают, что сказанный город Исни не очень древний. Тем не менее, осмотрев улицы Кемптена со всех сторон, и помимо того, что в нем нет никакого моста, мы не смогли обнаружить следов какого-либо мощения, достойного участия рабочих. Тут есть несколько изрезанных гор, но это никак не большая [каменная] выработка.
КЕМПТЕН, три лье, город размером с Сент-Фуа[173], очень красивый, многолюдный и богато живущий. Мы остановились в «Медведе», прекрасной гостинице. Там в наше распоряжение предоставили большие и разнообразные серебряные чаши (которые используются только в качестве украшения, изрядно сработанные и усеянные гербами разных сеньоров), каких не встретишь и во многих хороших домах. Там подтвердилось то, что г-н де Монтень говорил в другом месте[174]: они забывают наше, поскольку пренебрегают им; ведь, имея большое изобилие оловянной посуды, начищенной, как в замке Монтень, они подают только деревянные тарелки, на самом деле весьма вылощенные и очень красивые. На сиденья по всей этой стране они кладут подушки, а большая часть их оштукатуренных потолков сводчатые, в виде полумесяца, что придает им прекрасное изящество. Если вначале мы жаловались касательно белья, то потом в нем уже никогда не было недостатка и мне не приходилось раздобывать его, чтобы сделать занавеси на постель для моего хозяина[175], а если ему тут не хватало салфетки, ее меняли ему несколько раз[176].
В этом городе имеется некий купец, который ведет торговлю полотном на сто тысяч флоринов. После Констанца г-н де Монтень намеревался посетить этот швейцарский кантон, откуда по всему христианскому миру расходится полотно, вот только, чтобы вернуться в Линдау, ему пришлось бы три-четыре часа плыть через озеро[177].
Это лютеранский город, а странного в нем вот что: тут, как и в Исни, служба служится в католической церкви очень торжественно, а поскольку назавтра утром был четверг, рабочий день, мессу служили в аббатстве вне города, так же как ее служат в соборе Парижской Богоматери на Пасху, с музыкой и органом, но где собираются только монахи. Народ за пределами имперского города не получил свободы менять религию. Эти приходят сюда на службу в праздники[178]. Это очень красивое аббатство. Аббат держит его в качестве княжества, и оно приносит ему пятьдесят тысяч флоринов ренты. Он из дома Штейнов. Все монахи по необходимости дворяне. Хильдегарда, жена Карла Великого, основала его в 783 году, в нем же и была похоронена, почитается святой; ее мощи извлекли из некоего подвала, где они хранились, и поместили в раку.
В тот же четверг утром г-н де Монтень сходил в лютеранскую церковь, похожую на другие церкви их секты, а также гугенотские, разве что на месте алтаря, который поставлен во главе нефа, имеется несколько деревянных скамей с нижними подлокотниками, чтобы те, кто получает причастие, могли преклонить колена, как они и делают. Он повстречал там двух старых пасторов, один из которых читал на немецком проповедь собравшейся пастве, совсем небольшой. Когда он закончил, они запели псалом по-немецки; само пение немного отличалось от нашего. При каждом стихе вступал орган, поставленный недавно, очень красивый, музыка которого гармонично сочеталась с песнопением; сколько раз проповедник поминал Иисуса Христа, столько раз народ обнажал голову. После проповеди другой священнослужитель встал у этого алтаря, повернувшись лицом к народу и держа книгу в руке; к нему подошла молодая женщина с непокрытой головой и распущенными волосами, сделала небольшой реверанс, как принято в их стране, и осталась там стоять одна. Вскоре после этого некий юноша, ремесленник, со шпагой на боку, тоже подошел к алтарю и встал рядом с женщиной. Пастор им обоим сказал какие-то слова на ухо, потом приказал, чтобы каждый из них произнес «Отче наш», а потом стал читать по книге. Это были наставления для людей, которые вступают в брак, после чего велел им коснуться руки друг друга, не целуясь.
Сделав это, он пошел прочь, но г-н де Монтень перехватил его, и они долго беседовали; он отвел сказанного сьера [де Монтеня] к себе домой, в красивый и весьма удобный кабинет; его имя Йоханнес Тилианус Аугустанус. Сказанный сьер [де Монтень] спросил его о новом
Поделиться книгой: