Помоги проекту - поделись книгой:
Обрадованно сама подсказала: Дума — крохотное растение, а пустыня, если можно так выразиться, российская политическая действительность, где реакция после революции пятого года нещадно истребляет все живое? Конечно, кивнул головой. А теперь нетрудно сделать вывод: хотя бы из кустика, да извлечь пользу!
В следующий раз принес литературу: брошюры со статьями «О Государственной думе», «Избирательная платформа РСДРП», несколько номеров «Мальцевского рабочего». Познакомился с огорьскими учителями и осенью, как начнутся занятия, обязательно пообещал к ним наведаться, чтобы наладить занятия кружка.
Рассказал, как действует у них в Людинове кружок для молодых рабочих и работниц. По форме — посиделки. Вроде собрались вечерком по-соседски, самовар на столе, а читают вслух статьи, брошюры, чтец же по ходу дела растолковывает непонятные места.
— Для села подходит?
— Еще как!..
Точно на праздник спешил теперь Игнат в Жиздру и Огорь. Кто-нибудь со стороны мог бы подмигнуть: чего не сделаешь, если прикажет сердце! И этот интерес уже наметился… Но если бы звали одни сердечные влечения, больше подходило бы с букетом цветов, чем с чемоданом, набитым прокламациями. Нет, в первую очередь влекло на свидание дело, которому отдался самозабвенно.
Объездил и исходил почти всю округу, знакомясь о теми, кого можно привлечь к распространению листовок, кто сам тянется к правдивому слову. Вот только до Паровозной Радицы не добрался, где вагоностроительный завод. Местечко это в трех верстах что от Брянска, что от Бежицы, но относится к акционерному обществу бывших мальцевских предприятий. К ней и тянется от Людинова узкоколейка длиною почти на сто верст, проложенная еще в генеральскую бытность, по которой водит свой «самовар» Иван Васильевич Фокин.
Доехать с отцом — проще пареной репы. В Дятьково, Песочню и другие места, если требуется по каким-то скрытным делам, подчас с чемоданом, набитым прокламациями, пожалуйста! Нацелился и в Паровозную, но Григорий Панков при очередном свидании сказал, что лучше, если он сам сведет его с человеком оттуда, который повадился у него, Панкова, обзаводиться прокламациями для своего завода. Кстати, он там, в Радице, сейчас, как перст, один-разъединственный социал-демократ и остался. Кто арестован, а кто сам себя из партии выключил и, как таракан за печкой, затаился.
Григорий Панков поступил как раз на Брянский завод и переехал из города, из отцовского дома, в Бежицу. Повод был отделиться — женился, вдвоем с Таисией решили полдома снять. А на самом деле подпольную типографию надо было в Бежице основать. С женой Григорий и взялся за партийное поручение — ночами набирать и печатать нелегальную литературу.
Частенько им помогал Николай Кубяк. Он да Григорий, по существу, и составляли руководство Брянского комитета РСДРП, в который входили еще Павлов и совсем с недавних пор он, Игнат.
— А, прибыл? Проходи. Сейчас поговорим. Как же я тебе рад!
Григорий — чернявый, очень живой, верткий, со слегка приметной косинкой темно-карих глаз — имел обыкновение говорить отрывисто, быстро. И при этом жестикулировал, будто руками подталкивал прыгающую речь.
В комнате, куда прошли, оказался парень года на четыре постарше Игната, ровесник Григорию, в черной косоворотке, сапогах, в руках — картуз.
— Уханов Аким, с Паровозной Радицы. Помнишь, обещал познакомить, — представил Григорий гостя. — Побалакайте пока вдвоем, а мы с Таисой приготовим вам по чемоданчику. Печатаем вовсю! Хоть кого нагрузим — не унесет!
— Ну как она в Радине, жизнь? — спросил Игнат, чтобы начать разговор.
— Была, да вся, видать, вышла…
— Неверно, — поправил очки на переносье, прищурился. — Загнать-то нас загнали в угол, но дышать можно. И если очень захотеть — полной грудью. Вот же работают люди, — кивком за стену, куда скрылись Панковы. — И у нас, в Людинове, кое-что делаем. Да вот, к примеру…
Рассказал о кружке, о том, как каждого новобранца недавно на призывных пунктах снабдили «Брянским солдатским листком», в котором популярно рассказано, почему надо готовить армию не к подавлению, а к защите народа. Конечно, не просто в «сидор» призывнику эту листовку — и до свидания. Начали с частушек, с беседы по душам…
Уханов ответил, что в Радице, где он сейчас токарем, дело не идет. Народ темный, неразвитый, подозрительный. Здесь, в Бежице, где он рос и ремесленное кончил, иной коленкор. Тут они и драмкружки устраивали, и спектакли ставили. А в Паровозной… Если удастся перед работой у станков десяток-другой листовок оставить — и то, считай, дело сделал.
— Выбирайтесь, Аким, как-нибудь в воскресенье в. Людиново, познакомлю с кружком, который веду сам. Говорите, участвовали в драматическом коллективе, так у нас нечто подобное.
Аким приехал, когда в кружке как раз «Женитьбу» Гоголя читали. В избе — десять — пятнадцать рабочего вида парней, пяток таких же девчат. Слушают, аж глаза сверкают! А Игнат и Груня — всю пьесу на два голоса с листа.
Стал ездить каждый выходной. Игнат не торопился с разъяснениями. Когда уже роли распределили и очевидно стало, что Аким увлекся, Игнат растолковал, как устроен кружок. Спектакли, чтение вслух — это для всех желающих. Вступительный взнос — двадцать копеек. Зачем? На приобретение литературы, баранок, сахара. Кто б ни вошел — вечеринка да еще с эстетическими, образовательными целями. А у ядра кружка занятия другие — чтение политической литературы. Ядро — из самых сознательных рабочих. Но число их все время растет — читаем-то на занятиях умные вещи, спорим, соотносим прочитанное с жизнью.
Два воскресенья подряд почему-то Аким пропустил. В третье приехал с опозданием. Снимает у порога обувку, чтобы грязищи не натащить, а тут как раз Игнат такие слова читает из книжки:
— «Хоть бы ты, господи, хоть во сне дал бы мне отраду повидать свет. Хоть в сонном видении. Да нет, не дает…»
Ничего не понимая, — в руках за ушки сапоги — прошел в портянках по горнице и сел с краешку на скамейку. Покрутил головой — что же дальше? А Игнат отложил книгу, встал, прошелся от стола к окну. Лицо вскинуто, свет от очковых стекол. И голос совсем не ораторский, мягкий, домашний, а все ж такое в нем волнение, что каждому сидящему передается:
— Это я прочитал вам рассказ «Слепой музыкант». Написал его очень умный, много повидавший на земле и не раз пострадавший за народ писатель Владимир Галактионович Короленко. Рассказ, как вы узнали, об одаренном, талантливом человеке, лишенном возможности видеть мир. Вот такая трогательная на первый взгляд история выступает из книжки…
Игнат вернулся к столу, сел и, прихватив пальцами прядку ржаных, с рыжинкой, волос, закрутил их в колечко. Потом, резко откинувшись на спинку стула:
— Однако Короленко пишет не просто о личном горе музыканта. Главная мысль рассказа глубже и важнее для нас: у каждого человека, как бы говорит нам писатель, даже у самого забитого жизнью, даже лишенного возможности видеть мир, тем не менее проявляется стремление к свету! Как так? — спросите вы. Ведь человек, который никогда не видел света, не должен чувствовать тяги к нему, не должен переживать из-за того, что он лишен этого света. Неверно! Все мы никогда не знали свободы, но мы хотим, чтобы она восторжествовала для каждого… Поэтому писатель своим рассказом говорит нам всем: человек всегда должен стремиться к самому светлому, даже если сейчас оно для него недостижимо.
Уханов огляделся по сторонам — в комнате битком. И — с мест возгласы:
— Здорово! Вот бы еще другие рассказы этого сочинителя…
— Я тоже об этом подумал, — сказал Игнат. — Давайте от имени нашего кружка пошлем письмо самому Владимиру Галактионовичу и попросим его прислать нам свои сочинения. Адрес я узнал, напечатан в одном журнале. А письмо вот такое я набросал…
И он зачитал:
— «Ваше слово освещает и разрушает все то, что стараются насильно привить нам, во что мы не верим и не поверим никогда. Зато мы знаем, что ваша правда о самых несчастных, самых забитых людях — правда истинная. Вы везде находите настоящих, а не бывших людей, поднимаете в душе человека ощущение счастья, вселяете в каждого уверенность, что люди обязательно придут к свету!..»
Что изображало круглое, с тугими щечками лицо Уханова, когда они остались вдвоем, — растерянность, недоумение или, наоборот, какую-то придавленность, а может, даже и зависть: вот как он, оказывается, может?..
Наверное, и то, и другое выражал тогда взгляд Уханова, потому что все у него оказалось на языке:
— Не думал, что у тебя такой дар! Точно сам ты литератор, учитель, проповедник. Я тоже кое-что читаю, пожалуй, даже немало, но чтобы так суметь объяснить!.. Однако все ли следует поворачивать на политику? Сначала, думается, надо привить рабочим основы культуры, общечеловеческих знаний.
— Да? — чуть заметная усмешка появилась на губах Игната. — Так можно договориться до того, на что уповают меньшевики: рабочий класс в России не развит, потому и не созрел до завоевания политических свобод, иначе — до революции. Не эти ли взгляды тебе по душе?
Из сузившихся щелочек взгляд Акима — точно буравчик, но Не выдержал, отвел глаза от Игната и все же вымолвил:
— Сама жизнь заставляет делать нужные выводы. Вон год-полтора назад чуть ли не на баррикады встали. А чем закончилось? Спасибо, хоть мы уцелели… Но я не трус, не о том речь. Хочется, если уж жить, самое лучшее изведать. Вот я о себе… Кем был и кем стал. Чумазый шкет, голодный, разутый, а устроили в ремеслуху, книжку открыл и с той, первой книжки стал красоту земную познавать. Как тот слепой музыкант, которого ты почему-то чуть ли не в революционеры произвел… Так я вот о чем: если хочешь рабочему человеку помочь — открой ему глаза на самое ценное в мире, сделай доступными для него все вершины культуры…
— Стоп, стоп, Аким! — нетерпеливо остановил его Игнат. — Можно приобщить к искусству, живописи одного, двух, Ну от силы нескольких человек. А как же тысячи и миллионы задавленных, неграмотных, голодных и босых? Чтобы сделать жизнь светлой и разумной для всех, кто ее сейчас лишен, необходим государственный переворот. И посему мы, социал-демократы большевики, не устаем повторять, что культура рабочему нужна, и мы будем ему помогать овладевать ею. Но только оттачивая свое политическое сознание, станет он подлинным политическим борцом за лучшую жизнь. А такое сознание быстрее всего он обретет в политической борьбе.
Споры учащались. Уханов все больше начинал раздражать Игната. Но вот что удивительно: не менее строго, чем со своего оппонента, Игнат спрашивал с себя.
Нелегко самому прийти к знаниям, к свету, но вдвойне тяжело открыть глаза другому на единственную и самую главную истину! Но ты для того и вступил на путь революционера, чтобы поднять к правде не себя — других! Сначала — одного, двух, потом — десяток, сотню, удастся — тысячу… А это требует терпения и упорства, упорства и терпения…
Так какое же ты имеешь право отбросить, оттолкнуть от себя того, кто думает иначе? Именно ты, а не кто-то другой должен приобщить его к своей вере, потому что это не только твоя личная вера — это вера рабочего класса…
Приближался к концу уже год девятьсот седьмой. За несколько дней до рождества мать отметила особую приподнятость в поведении Игната.
Думала: вспомнил, что девятнадцатого день его рождения, исполнилось восемнадцать лет. С утра испекла пирог, поздравила.
— Ты, Игнаша, вечером друзей пригласи. Повеселитесь, не все ж о деле…
Зарделся: заняты, трудно собрать. Вот разве и день рождения, и рождество — все вместе…
Гостей он встречал сам. Всякий раз, поспешая на стук в дверь или просто на скрип крыльца — ждал, ловил ухом каждый звук, — пробегал мимо хлопотавшей на кухне матери, успевал шепнуть:
— Да не хлопочите, мама. Все же свои, неизбалованные. К тому же мы вовсе не застолья ради…
Но как матери не побеспокоиться! Сам-то вон как для сестренки Нюрочки расстарался — елку из лесу принес пышную-препышную и нарядил, как невесту. Встала Нюрочка утром — сказка в доме! Так она благодарно ласкалась к брату, что и теперь от него ни на шаг. Господи, не увязалась бы в комнату, не помешала бы разговорам…
— А я — под стол. Я буду тихо-тихо. Хочешь, Игната, с вами вместе спою: «Смело, товарищи, в ногу…» Я все-все слова песни знаю… Только я никому их не скажу, как ты меня учил.
— Видали конспиратора? — Игнат подхватил сестру, и она мигом оказалась у него на закорках. — Что ж, придется взять Нюрочку для кворума. Как большинство?
Шутил. А было не до шуток — этот самый кворум и не получался.
Стеклянная Радица представлена — Вася Кизимов в любое время дня и ночи появляется как из-под земли, и теперь он заявился первым.
Скромно примостился в уголке, листает книжку Алексей Федорович, теперь для Игната уже не учитель — друг. Как-то не приходилось задумываться, после училища выяснилось: на семь лет Павлов старше Игната. Разница немалая, но и не такая уж непроходимая…
С шумом забухал отцовскими валенками Мишка Соколов, с мороза шмыгнул носом:
— Федор, брат, просил передать: сам не придет и квартиру свою; говорит, под собрание предоставить не сможет! — И с непосредственностью, свойственной мальчишкам: — Шкура он, сдрейфил… А я с собой Мишку Иванова привел, на крыльце он у вас. Будем с ним на стреме стоять, чтобы вам стукнуть, если что…
Игнат шутливо надвинул Мишке на глаза его треух:
— А не замерзнете, наблюдатели? Тулупчик вон мой возьмите.
— У нас свой, на Мишку надетый. Мы с ним меняться договорились — один наруже, другой в коридоре отогревается…
Ну пацаны лет по тринадцать всего, а смекалки — на двух взрослых, подумал Игнат. Не раз дежурили уже на «посту», когда у Федора приходилось собираться. А сейчас старший Соколов — в кусты! Но если бы незадача с ним одним… Никто из тех, кто должен быть обязательно, не приехали из Дятькова, Песочни, Стари… Ни партийцы, ни сочувствующие, которые накануне вызвались сами получить у Игната литературу. От Паровозной Радицы лишь прибыл Аким. Но что это он, еще шапки не сняв, прямо от двери:
— Я на минуту всего… Забежал сказать: в прошлый раз по поводу листовок вызывали в контору завода для разговора… Нет, ничего не обнаружили — по подозрению… Я — им: «Хотите, расписку дам, что я ни при чем?» Так и вывернулся. А про себя решил: недалеко и до беды. Поэтому с занятиями уличных кружков у себя в Радице пока решил повременить… Ну, я потопаю: к тетке еще надо завернуть, она тут же у вас живет, на Подчищаловке. Если кто и заметил, что я к тебе, Игнат, заходил, всегда скажу: померещилось, это я к тетке…
Вася Кизимов, молчун, сжал кулаки, когда затворилась за Ухановым дверь:
— Такой же, как Федька Соколов, осторожный. Два сапога — пара…
Не договорил — влетела по своему обыкновению молнией, закутанная в башлык, заметенная снегом Груня-Агриппинка и скороговоркой:
— Едва добралась на попутных санях с нашими огорьскими мужиками. Вьюга. Интересно — надолго ль?
От смущения, но скорее от радости, что вновь видит ее, вспыхнули щеки Игната, помог размотать шарф. И тут же пришла догадка — многие не собрались потому, что замело дороги. И Панкова с Кубяком бессмысленно ждать. Выходит, сорвались сразу два заседания, которые намечали: окружного Брянского комитета и своего, Мальцевского. Но хуже — срывается вторая затея, ради которой съехаться должны были активисты. И затея эта — архиважнейшая: увезти с собой нелегальщину, которая скопилась у него в доме. Две причины вынуждают торопиться с переправкой литературы — опасно ее в одном месте хранить и она, как хлеб, нужна на местах.
Давно наладил Игнат связь с Московским комитетом РСДРП, постоянно или сам привозил оттуда, или ему по уговору доставляли все необходимое. И исправно от него расходились посылки туда, где их ждали. В последние дни привоз оказался особенно удачным — целый багаж. Снабдили его, оказывается, важнейшей для дела литературой. В первую голову это ленинские работы «Две тактики социал-демократии в демократической революции», «Социал-демократия и выборы в Думу», «Победа кадетов и задачи рабочей партии», «Как рассуждает Плеханов о тактике социал-демократов», «Выступление Мартова и Череванина в буржуазной печати», а также сборник статей из «Искры», брошюры с программой РСДРП, номера газет «Пролетарий», «Вперед», прокламации и воззвания на злобу дня. Словом, все то, чего ждут, что требуют в Песочне, Сукремле, Стеклянной и Паровозной Радицах, в Боровке на цементном заводе, да и в самих Брянске и Бежице. Так как же доставить все это на места, если сбор как назло сорвался?
Вскочил Кизимов:
— Каждый, расходясь, возьмет пачку-другую — и вся недолга!
— Не пачки — целые тюки во дворе в поленницах дров, в доме, в подполе… — огорошил Игнат. Не ожидал он, что так нелепо сорвутся и важные заседания, и разъезд по домам с драгоценной поклажей. Знать бы, в Огорь к учителям временно бы перевезти. Есть ведь на примете надежные мужики — пара саней, и все в безопасности. Обсуждал он уже с Груней такую возможность.
Груня будто прочла его мысли, сорвала со стены шаль:
— Меня наши огорьские в Людиново подвезли. Я — мигом, на постоялом дворе они. Вдруг согласятся помочь?
Сказала быстро, едва совладав с дыханием от сильного волнения: как бомба, эта нелегальщина… Но недаром с детства она не девчонка, а ветер, в свою, полетаевскую породу. Это ведь они по паспорту Смирновы, а по-уличному — Полетайки, Полетаевы… Деду, кажется, первому такую кличку прилепили: «Полетай-ка, дядя, полетай-ка…» За то, что идет по улице стремительно, полы пальто нараспашку, вот-вот оторвется от земли и взлетит. А Жиздра — город языкастый, с подковырочкой, да так, что б меткое словцо — на всю жизнь…
— Ну, как, согласны? — обвела большими глазами каждого.
Засмеялись: ну и скорохват!
Павлов предложил: могут завтра Кубяк с Пайковым подъехать, тогда часть поклажи отправить к ним в Бежицу.
Так что всего один день потерпеть, ждали больше.
С тем и разбежались — до завтра.
Но этого дня у них и не оказалось: завтра наступило таким, на которое не рассчитывали.
В пять часов утра, когда на дворе темень, хоть глаз коли, сени фокинского дома заходили ходуном от грохота кулаками в дверь. Или показалось спросонок, что дубасят изо всех сил?
— Кого нелегкая несет? — спросил из сеней отец. Выкрикнул громко, чтобы Игнат поднялся, а сам уже догадался, что за гости. И когда услышал в ответ голос старшего городового Помазенкова: «Отворяй, Васильич!», произнес через дверь, будто еще ни о чем не догадываясь: — С рождеством тебя, Савельич! Только не рано ли чарку пропустить? Хотя ко мне, сам знаешь, — в любое время… Сейчас только Антонину свою подниму, чтобы на стол быстрее спроворила…
— Ты что дурака валяешь? — голос Помазенкова за дверью перешел на визг. — А ну, ребята, прикладами…
— Лохматый, кажись, за тобой… Антонина, — обернулся к жене, закусившей зубами кончики головного платка, в глазах — остекленелый, бездонный ужас. — Не смей реветь перед ними! Слышь?..
С клубами морозного воздуха в кухню и горницу ворвались резкие, кислые запахи солдатских шинелей, наваксенных сапог, табака-самосада и вчерашнего сивушного перегара. Сразу стало тесно, жутко, словно не к тебе вломились в квартиру, а самого впихнули в чью-то конуру, где не знаешь, как повернуться. А поворачиваться, передвигаться, вообще что-либо делать строжайше запрещено.
— Всем оставаться на местах! Приступайте, господин Жарич…
Это произнес Маркелов, полицейский надзиратель Людиповского завода — громила с выпученными щеками и большим животом, перетянутым ремнями портупеи.
Жарич — жандарм со щеточкой усиков под топким, острым носом — подошел к чулану и рванул дверцу на
Откуда ни возьмись с распущенными волосами, в рубашонке, путающейся в ногах, в чулан с воплем бросилась Нюрочка.
— Не трогайте Машу! — закричала она. — Отдайте мою куклу!
Помазенков, широко расставив руки, точно заводил невод, топоча сапожищами, бросился наперерез четырехлетней Нюрочке, а Шарич, схватив за черную длинную косу куклу, брезгливо бросил ее на пол.
— Постеснялись бы, господин жандарм, ребенок ведь… — Игнат задохнулся от злобы и прижал к себе вздрагивающую от плача девочку.
Сапоги Жарича визгливо проскрипели, и он, нырнув снова в каморку, вынес оттуда связку брошюр. Один из полицейских услужливо протянул складной перочинный нож, из-под разрезанной бечевки на стол одна за другой веером высыпались тоненькие книжонки.
— Ну-с, а это как прикажете понимать — тоже игрушки? — сапоги жандарма остановились рядом с Игнатом. — Сочинения господина Ленина, программки вашей РСДРП и прочая. Будем взывать к гуманности, напоминать, что прилично, а что неприлично делать при детях, или, не теряя времени, начнем составлять протокол?.. — Жарич обернулся на звук раскрытой двери: — Что там еще?
Рослый полицейский вносил со двора по тяжеленному в каждой руке тюку.
— В поленнице нашли. Пхнул штыком, а в середке, за дровишками, это самое. Не бонба ль, вашбродь? — вытянулся перед тучным Маркеловым.
Жарич сделал осторожный надрез на мешковине и с ухмылочкой обернулся к Маркелову:
— Прикажите сразу в сани. Тут, чтобы занести в протокол каждый экземпляр, дня не хватит. — И, окинув глазом тюки, принесенные со двора, и еще два, выволоченные из кладовки, резюмировал: — Занесем пока в протокол: «Нелегальной литературы общей сложностью около трех пудов». Не так ли, господин социалист?
Вначале, когда Жарич вынес из чулана первую связку, Игната охватила дрожь, и он, чтобы не выдать себя, не сделать какое-либо непоправимое движение в сторону полицейских, чтобы помешать им дальше вести обыск, склонился к Нюрочке, прижимая ее крепче к себе, и закусил до крови губу.
Поделиться книгой: