Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил освободил Игнату краешек стула у двери, переспросил, обращаясь к говорившему:
— Ну, а дальше, Жор? Говоришь, приехали в столицу, сошли с поезда…
— Ага, — подхватил рассказчик, — и решили — прямо к Гучкову, к министру. Но перед этим — к Ленину. Посоветоваться. Правильно ли будет большевикам с буржуйским министром говорить, а если можно, то каких установок держаться. Ну, договорились так и с вокзала — во дворец Кшесинской, где наш Центральный Комитет. Товарищ Стасова, секретарь ЦК, спрашивает нас: откуда и по какому поводу? Мы — в двух словах. А в это время в комнату входит сам Ленин, и Стасова ему: «Владимир Ильич, эти молодые товарищи-рабочие приехали из Бежицы, с большого завода». Ленин тут же пожал нам руки и быстро так: «Какие настроения у рабочих? Что думают они о войне? Что делают меньшевики и много ли их? А большевики, их сколько на заводе?» Я ему отвечаю: «Товарищ Ленин, большевиков пока на заводе мало. Еще не все вернулись из ссылки и с фронта, а тех, которые есть, в том числе и нас, меньшевики называют молокососами. Ведь меньшевики у нас почти все бородачи…» Тут, поверите или нет, Ленин залился таким смехом…
Многие находившиеся в комнате — кто сдержанно, кто громко — тоже рассмеялись.
— Вот-вот, как мы сейчас, рассмеялся он, — подхватил другой, сидящий рядом с рассказчиком. — И обращается Владимир Ильич к Стасовой: «Видите, «молокососы»! Наверное, меньшевики и впрямь думают, что только бородачи могут делать революцию». И — к нам: «Ну, а в Питер по какому делу?»
Все внимательно слушали, ожидая продолжения. Нить рассказа опять взял тот, кто начал:
— По какому делу? — переспросил я и подробно сообщил о митингах на нашем заводе. И показал Ленину мандат и наказ рабочих к военному министру Гучкову — требовать возвращения из армии всех тех, кого угнали на фронт за забастовку в девятьсот шестнадцатом году. Ленин тогда и говорит: «Правильно, обязательно идите к этому министру Временного правительства и настойчиво добивайтесь возвращения рабочих-солдат. И хорошо бы с оружием, оно нам очень пригодится».
Раздались возгласы:
— Так и сказал? Выходит, мы — в точку!..
— Ну а министр-то, Гучков? Что он? Добрались вы до него?
— По лестнице аккурат сбегал вниз в своем военном министерстве вместе с адъютантом, к автомобилю спешил, который его дожидался, — произнес первый рассказчик. — Мы — к нему и наказ свой суем. Он адъютанту так через плечо: «Примите петицию». И — нам: «Разберемся. Специалистов по возможности вернем — токарей, слесарей и так далее. Но пройдет время! Так что ждите… А между тем защита отечества на фронте — та же защита революции, граждане рабочие!..» И понес без колес…
Кто-то смачно выругался, заговорили наперебой, не выбирая особо слов.
— Тихо! — вдруг перекрыл гам Иванов. — Ну его к чертовой матери, министра! К делу вернемся. Съездили не зря. Не от Гучкова — от Ленина пользу получили. Учуяли, что он сказал — учиться владеть оружием! Пока винтовки в наших руках, буржуи не посмеют с нами расправиться…
Только теперь разглядели в помещении нового человека, вопросительно обернулись к Иванову.
— Фу ты! — потер он крутой выпуклый лоб и счастливо заулыбался: — Я ж вам представителя нашего большевистского центра не представил…
Игнат чуть смущенно встал, прошел в середину, пожал каждому руку.
Тот, кто начал рассказ о поездке в Питер, назвался Георгием Шохановым, его товарищ — Шмелевым. А когда протянул руку высокому, с сутулинкой, в пенсне, припомнилось:
— Медведев, Александр Николаевич, если не ошибаюсь?
— Он самый…
— Встречались в самом начале четырнадцатого? На расстоянии, знаете, из-за глаз иногда могу ошибиться. Никак подходящие стекла не подберу. Как поставили меня после саратовской тюрьмы на колеса, так с них и не слезаю, — объяснил Игнат.
— А я вас сразу признал, — скуластое лицо Шоханова выглядело располагающе приветливо. — Помню, вы очень круто говорили против меньшевистской газеты «Луч» и горой — за нашу «Правду». Мы после вашего приезда такую агитацию развернули — все заводские партийцы подписались на «Правду»! Ну а теперь какие указания привезли?
Игнат повел плечами, как случается, когда человека застают врасплох, но тут же на губах мелькнула его обычная, казалось бы, непредсказуемая улыбка:
— Указания? Так вы только сейчас, при мне, подробно рассказали, какие советы привезли от Ленина. После этого мне в пору лишь руками развести.
Легко и свободно вдруг почувствовал себя Игнат среди бежицких товарищей. Словно когда-то в первый раз встретились и с тех пор не расставались…
А заглянул он к ним тогда, зимой в начале четырнадцатого, как только воротился из Великого Устюга. Куковать бы ему там еще один, третий год, как было определено в постановлении о ссылке, но вышла высочайшая амнистия — романовская династия праздновала трехсотлетие своей власти. Так что снизошла нарекая милость… Но какая разница — на вологодском севере или в Людинове пребывать, откуда его и выдворили чуть ли не под Полярный круг? В чужих и родных местах — все едино под неусыпным жандармским оком. В случае чего — вновь острог. Не светило ему ни в соседнем Дятькове, ни в Брянске с Бежицей — больно известной птицей стал для полиции всей округи. Тогда и возникла мысль двинуться в Питер, в самую гущу большевистского подполья, где, пока не набредут на след, многое можно успеть. Но оставить товарищей, не передать им то, чем обогатился за последние годы, не мог. Потому в Людинове провел большое собрание о том, какую линию вести после раскола с меньшевиками, с таким же докладом приехал и в Бежицу.
Разоблачение «Луча» и агитация за «Правду» были, если так можно определить, лишь практическим выводом из большого разговора. А сама суть — определить водораздел, который окончательно пролег между двумя течениями в социал-демократии. Сначала Пражская конференция большевиков, потом совещание в Поронине, которое провел Ленин, заклеймили осторожную, половинчатую, а точнее, предательскую сущность меньшевизма. Большевики четко и ясно подтвердили курс на демократическую республику, выставили требования добиваться восьмичасового рабочего дня и конфискации помещичьих земель. Меньшевики конкретные цели топили в пустозвонной фразеологии — вместо достижения демократической республики звали к какому-то смутному «полновластию народного представительства», конфискацию помещичьих земель заменяли расплывчатой и скользкой, как медуза, формулировкой: «пересмотр аграрного законодательства».
Липкий туман из громких фраз кое-кому обволакивал душу, сбивал с толку рабочий класс, посему большевики повсеместно, как могли, разъясняли рабочим вред меньшевистской политики. Почти сразу после Пражской конференции, как только ее решения были нелегально получены J, Великом Устюге, Игнат сел за подготовку обширного реферата. Алеша Джапаридзе, Андрей Андреев, Ивар Смилга, Нунэ Агаджанова, Петр Золуцкий и другие видные большевики, отбывавшие ссылку вместе с Игнатом, с давнейшим интересом собрались слушать его доклад. Пришли тогда и ссыльные меньшевики во главе с Кузьмой Гвоздевым. Камня на камне не оставил Игнат от доктрины хвостистов рабочего движения, плачевными и жалкими выглядели попытки Гвоздева обелить себя и свою партию.
По сути дела, с этим же рефератом Игнат выступил после возвращения из Устюга и в Бежице. Но здешние большевики уже были подкованы — осенью тринадцатого года на Брянский завод приезжал с докладом об итогах совещания в Поронине депутат Государственной думы от рабочих Петербургской губернии большевик Алексей Егорович Бадаев. Игната обрадовало, как остро, смело вскрывали противоречия в рабочем движении бежичане, какой дружный отпор дали тем, кто пытался сгладить непримиримость позиций…
И теперь разговор, начатый с рассказа о поездке к Ленину, показал: крестить детей вместе со своими политическими оппонентами друзья Михаила Иванова не собираются.
— Мы — по одну руку, меки — по другую. Так и на митингах стоим, — рубанул ладонью воздух Александр Медведев, точно обозначил границу между двумя государствами.
Однако в жизни, отметил про себя Игнат, подобной черты не существует. Вернее, не всегда простому рабочему человеку легко и безошибочно доводится определить для себя, кто его истинный друг, а кто недруг. Поверят нам — возьмут в свои руки народную судьбу; дадут себя убаюкать сладенькими, разжижающими душу сказочками об общеклассовом демократическом рае и равенстве эксплуататоров и эксплуатируемых — еще глубже втянутся в рабское ярмо.
— Игнат, давай так рассуждать, — Михаил Иванов охватывает ладонью крутой, как у бычка, лоб. — Помощник начальника милиции — я, большевик. Начальник — кадет Слюсаренко. В рядовых милиционерах — меки, беки, анархия — мать порядка, эсеры. По названию же милиция — рабочая. А по сути своей?
Медведев, слегка припадая на одну ногу, обходит табуретку. Тело — жилистое, худощавое, как на шарнирах, манера говорить — резкая, почти желчная.
— Что морочить голову людям. Давно решено на комитете, и товарищ Фокин, не сомневаюсь, поддержит нас: чистить надо милицию! Неужели маменькиных сынков и бывших полицейских будем вооружать? Хватит и того, что за время войны всякая мразь затесалась в рабочие.
Игнат легким движением указательного пальца тронул дужку очков, отчего на мгновение напомнил студента, подмигнул Медведеву и — скороговоркой:
— «Раньше был он дворник, подметал панели, а теперь в заводе делает шрапнели…» В Питере такая частушка ходила. Ах, известна и у вас?
— Все, кто хотел получить бронь от войны — лавочники, сынки кулаков, мелкие торговцы — заполонили завод, — крутанул головой Иванов. — А как гнать их из милиции, если на собраниях такие же дружки поднимали за них руки?
— А вы — новые выборы, и накануне — обсуждение каждой кандидатуры в сознательной рабочей среде, — сказал Игнат. — И чтобы с рекомендацией вашего заводского комитета РСДРП (б). Так, товарищ Медведев? Вы — председатель заводского большевистского комитета — это имели в виду?
— О рекомендациях и прилюдном обсуждении вопрос не ставили, — признался Шура. — А, с выборами советовали поспешить.
— Ишь, советчики! — вызывающе глянул исподлобья Иванов. — Я уже и ребят на замену подобрал — твоих, Шур, обоих «медвежат» — Митю и Алеху, Ванюшку Забелина, полтора десятка в общем парней у меня на примете. Но как гниду выковырнуть?..
— Надо всем нам за это взяться, — сказал Шоханов. — Перевыборы народной милиции — партийное дело, важнейшее. С оружием, как и с огнем, негоже играть. Потому надо по-ленински — ружья чтобы только рабочим и под нашим контролем. Так, Игнат Иванович?..
Говорили, а потом слушали сообщение Игната о Всероссийской конференции еще долго, пока Иванов не вынул из кармана часы:
— Ого, обед уже проворонили, как бы ужин не прозевать!
— Давайте на завтра перенесем заседание, — подсказал Шура и обернулся к Фокину. — Это мы свой комитет на сегодня намечали — отчет делегации… Вы не уезжаете еще? — вспомнил вчерашнюю обеспокоенность Мити. — Тогда успеем по-настоящему потолковать по многим вопросам. А сейчас собирайтесь-ка, пойдем ко мне. Перекусим, чем бог послал…
— Ты чего, Шур? — вскочил Иванов. — Столько лет я с Игнатом не виделся, а ты его умыкнуть захотел. Да ни под каким видом! И жить у себя оставлю! — И — к Игнату: — В отцовском дому теперь я — старший. Два брательника, три сестренки — мал мала меньше. И я — над ними. С ночи на всех щей наварю, картох, сам и обстирываю… Скоро совсем полысею, спереди уже начал — а все холостой. А ты без Груни все еще? Ну-ну, покалякаем, вспомним давнее…
И когда уже вышли в просторный, бывший директорский коридор, где, как и было, наверное, не так давно, вазы какие-то на тумбах, фикусы, статуэтки на высоких подставках, толкнул Игната в бок:
— Гляди-ка, гляди, кто идет! Узнаешь давнего своего соратника? Ну, то, что у него борода клином, ты и по Питеру помнишь — они у нас все — слыхал? — ныне бородатые, не то что мы, молокососы… Только раздался-то Аким как, гладкий весь…
Еще бы Уханова Акима было Игнату не узнать! Тот появился как раз из двери почти напротив, на ней двумя кнопками клочок бумаги с чернильной надписью; «РСДРП (объединенная)».
Да, раздобрел Аким! С каких харчей? Конечно, случается: одни как сыр в масле, другим дрожжи для здоровья — собственный характер, как бы отгородивший их от всяких излишних забот. Ну, не совсем второе определение подходит к Акиму, но в умении подумать прежде всего о себе ему не откажешь. Только разве это ненужное качество для человека, которого всю жизнь окружают опасности и передряги? Ты вот сам — кожа да кости, как говорит отец, прежний румянец во всю щеку порой и проглянет, только не от нажитой ли по близким и дальним мытарствам чахотки? Даже очки, видите ли, не досуг заказать. В теплушке, как везли в Сибирь, свои потерял, всю дорогу по книжкам и конспектам водил носом, пока учитель из таких же ссыльных свои запасные не предложил. Так что не укоряй ближнего тем, чего сам по своей же натуре лишен…
Не только рукопожатиями обменялись — похлопали друг друга по спинам, изобразив полуобъятия.
— Ну как ты?
— А ты, вижу, по-прежнему. Не меняешься?
— Да куда мне за тобой угнаться? — все-таки изобразил лукавинку на губах Игнат. Но не острую, не саркастическую, как иногда умел.
— Ну, дождались, Игнат! Наконец-тоГ Сколько мечтали, а свобода пришла… Так что позволь как старого, можно сказать, соратника поздравить тебя от души. Ему, Мишке, наверное, этого так остро не почувствовать — от горшка три вершка был, когда мы с тобой уже огни и воды сумели пройти…
— Да мы что, у нас еще молоко на губах, — хмыкнул Иванов. — Тут как раз о таких, как ты, с бородами, у нас шла речь…
Но Уханов уже подцепил Фокина под руку, оказались они на улице Парковой.
— На пару слов, — объяснил Аким. — По поводу вчерашней твоей речи в Брянском Совете. Товбин телефонировал мне в завод. Нет, без обиды. Наоборот, сказал, теперь у большевиков, наверное, появилась достойная личность… Но я не о том: то, что обошлось на заседании Совета, у нас в заводе, не скрою, может обернуться для тебя провалом.
— Оберегаешь или, не дай бог, запугиваешь? Только, сам знаешь, я не из пугливых, — резко, но в то же время и дружелюбно произнес Игнат.
— Не из пугливых, это точно, — подхватил Уханов. — Но и из тех, кого не мешает вовремя предостеречь… Как бы это выразиться точнее? Предостеречь от того, чтобы, не ведая броду, не сигал прямо в воду. Как, прости, с тобой уже бывало… Короче, в заводе настроения — не в пользу вас.
— Значит, открывается широкое поле деятельности, — с нескрываемым вызовом бросил Игнат.
— Деятельности для чего? Чтобы посеять и расширить раздор в среде рабочего класса или чтобы этот класс сплотить перед лицом уже завоеванных, но требующих упрочения революционных свобод?
Хотелось ответить: печетесь на словах о единстве, а сами разъедаете то, чем и силен пролетариат, — его классовую сознательность, Но сказал на редкость миролюбиво:
— Извини, Аким. Если хочешь серьезно, то не время и не место.
— Да нет, я тебя не вызываю на спор. Просто решил в курс дела ввести, обрисовать обстановку, поскольку раньше тебя в заводе оказался. Знаешь, Бежица, как, впрочем, и весь российский рабочий класс, добилась того, за что боролась, — реальных политических свобод. Зачем мутить теперь ей голову обещаниями несбыточных утопий, как делает Ленин…
— О Ленине не будем, — прервал его Игнат, — и об утопиях тоже. Мы с тобой не философы-теоретики, а практики-реалисты. А реализм, к примеру, сейчас подсказывает мне необходимость сесть за тарелку хороших щей — со вчерашнего вечера, извини, кроме стакана кипятку, ничего не успел перехватить. Так что поворачиваю к тем, кто обещал дать пищу. Увы, против естества не пойдешь.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Они действительно ступили на революционный путь, можно сказать, в одну пору. И вместе прошли самую начальную и самую, наверное, страшную часть этого пути, поскольку жестокое испытание, которое суждено было им нетерпеть, оказалось в их жизни первым, а первое всегда оглушает своей неожиданностью и неизведанностью.
После бурных событий осени и зимы девятьсот пятого года, когда Игнат впервые приобщился к массовым выступлениям рабочих, лето следующего, девятьсот шестого, ознаменовалось этапами новыми, лично для него особенно значительными.
В конце весны он закончил училище и был определен на Людиновский механический завод помощником чертежника главной конторы. Мать не могла скрыть радости — в служащие вышел сынок, ныне, даст бог, из всей семьи пойдет по дороге, где работать надо умственно, головой, как многие потомственные господа, а это не чета тяжелой подневольной доле мастеровых.
Однако была у Игната и другая, для него ни с чем не сравнимая радость, которой он, конечно, не мог поделиться ни с матерью, ни с отцом. По рекомендации учителя Павлова приняли его в члены Российской социал-демократической рабочей партии. Приняли, как и водится, на подпольном заводском собрании, причём без колебаний и сомнений, несмотря на то что полных лет ему только вышло шестнадцать, — знали как ближайшего помощника Алексея Федоровича. Но мало сказать приняли — избрали сразу секретарем организации. Молодому, грамотному, кому, как не ему, взвалить на себя организаторскую работу! И верно угадали — все завертелось в руках Игната, все пошло шибко, радостно как-то. По всем направлениям оживление проявилось: и связь с округой стала налаживаться, и снабжение литературой улучшилось, и крепкие нити завязались с Бежицей — с окружным комитетом РСДРП.
Не ожидали многие, что так споро пойдут дела, и совсем уж удивились, когда от молодого вихрастого чертежника стали получать сложенные вчетверо печатные листки. Знали: выходит газета «Брянский голос», а теперь — свой «Мальцевский рабочий»! Такое дело поднять, чтобы свой печатный орган!..
Лишь учитель Алексей Федорович да несколько самых посвященных ведали, что наладил Игнат выпуск мальцевской газеты в Бежице, в доме члена окружного комитета Григория Панкова, где помещалась скрытная типография. Но готовится подпольная печатня и здесь, в Людинове, — Игнат не раз ездил в Москву и уже привез оттуда свинцовые литеры. Дело за тем, чтобы крепко на ноги стать, включить в активную работу всю Мальцевщину — соседнее Дятьково с хрустальной фабрикой, обе Радицы — Паровозную и Стеклянную, разбудить уездную Жиздру…
Но в ту пору, когда только-только все стало раскручиваться, свалилась беда — арестовали старшего брата. Оказалось, что Фокин Василий и его дружки июньской ночью напали на сидельца винной лавки Курилкина. На следствии и на суде признались: нужны были деньги на прокламации и оружие, чтобы бороться с такими вот эксплуататорами и кровососами, наживающимися на народном горе.
Знало рабочее Людиново и месть, и злобу. Там жандарма найдут в сточной канаве с проломленным черепом, здесь, в доме попа или заводского мастера, повыбивают ночью все окна, еле сам с домочадцами останется жив. А вдругорядь и зверюгу мастера сыщут, прости господи, в заводском нужнике бездыханным, с синюшным лицом.
Кровь холодили слухи об учиненных расправах. Только жестокосердый способен оправдать душегубство, над кем бы оно ни совершалось. Однако принимались рассуждать и с другого конца: как, если не измывательством над народом, можно назвать правление заводчика Мальцева и всех его нынешних прихвостней?
От прадедов и дедов с малых лет были людиновцы наслышаны, как еще в начале прошлого века генерал, флигель-адъютант его императорского величества Сергей Иванович Мальцев получил от своего отца в наследство тысячи крепостных сразу в двух обширных уездах — Брянском Орловской губернии и Жиздринском соседней Калужской. Когда-то это были владения заводчика Никиты Демидова, но у того и на Урале имелись свои заботы, потому он и продал людишек вместе с рудоплавильными, железоделательными и стекольными заведениями.
Заводишки поначалу не приносили Мальцеву особого дохода. Но генерал недаром их приглядел: тысячи подневольных мужиков — даровая сила, которая, если нещадно выжать, обернется баснословным богатством.
Предприимчивым и упорным оказался генерал; вскоре о его производствах заговорили повсюду — от столицы до провинции, а газеты и журналы мальцевский промышленный округ именовали не иначе как «Америкой в России». А что? Мальцев на Людиновском заводе прокатал первые отечественные рельсы и поставил их на строительство железной дороги Петербург — Москва, там же, в Людинове, изготовил первые российские паровые молоты, первые русские пароходы, первый винтовой двигатель для военных судов; хрустальная же дятьковская посуда заполонила рынки многих европейских стран.
Денег, какие ходили всюду в России, Мальцев своим работным людям не платил, даже когда отменили крепостное право. Для расчета за труд он завел свои банкноты, на которых значилось: «Записка его превосходительства С.И. Мальцева на получение из магазина разных припасов». И тут же, на записке, ее достоинство в рублях. Выдавались по таким мальцевским банкнотам товары лишь в его собственных лавках, и преимущественно те, что здесь же, в округе, производились. Были собственного производства ткани, мука, даже пиво и водка. И земля, которая выделялась под жилье, значилась собственностью генерала. Таким манером он привязал, закабалил работный люд, что не пожаловаться никому и никуда не деться. Своя собственная империя в империи огромной.
Тирания была настолько безграничной, что она шокировала даже такого крепостника, как Александр Второй, Царь вынужден был однажды начертать на докладе: «Генерал-майору Мальцеву сделать от моего имени строгий выговор за самоуправные его действия и объявить, что если таковые повторятся, то он подвергнется наказанию по всей строгости закона».
Лев Николаевич Толстой, приехав в 1885 году в Людиново и Дятьково, с болью писая жене: «Я нынче уже был на стеклянном заводе и видел ужасы, на мой взгляд. Девочки 10 лет в 12 часов ночи становятся на работы и стоят до 12 дня, а потом в 4 идут в школу, где их по команде учат… Здорового лица женского и мужского увидеть трудно, а изможденных и жалких — бездна…»
Как раз под самый этот год, когда мальцевскую вотчину посетил великий писатель земли русской, сбежал из людиновской кабалы в поисках «воли» молодой механик Иван Фокин. Вернулся, когда Мальцев уже отошел от дел, а хозяином заводов стало акционерное общество. Боны тоже исчезли — принялись выдавать деньги. Но дух крепостничества, видать, не выдохся, не испарился, если от изуверства управляющих и мастеров, вымогательства лавочников и виноторговцев брались людиновские парни порой за кастеты и револьверы…
К социал-демократам Василий Фокин не принадлежал. Так, наверное, нахватался каких-то понятий от анархистов или социалистов-революционеров с их пропагандой террора и получил, бедняга, вместе со своими дружками двенадцать лет каторги.
Не разделял Игнат намерений, которые бросили Василия на отчаянный шаг. На иной путь уже встал: бороться не в одиночку и не против отдельных лиц — против строя, от которого вся несправедливость. Но брата не бросил в беде — каждое воскресенье, пока тот находился в тюрьме уездного города Шиздры, навещал и носил ему передачи то вместе с матерью, то один. Двадцать пять верст пешком туда и столько же в обратный конец.
Эта пора как раз и совпала с самым началом деятельности Игната в качестве не просто молодого партийца, но руководителя целой организации. Сначала она объединяла лишь заводских, людиновцев. Входили в нее он сам, Павлов, старший брат Соколовых — Федор и еще двое-трое. Позже пришла мысль создать из сочувствующих кружок самообразования, чтобы шире развернуть большевистскую пропаганду и постепенно увеличить партийные ряды. Но и этого оказалось недостаточно Игнату. Взявшись руководить людиновским кружком, он решил охватить своим влиянием округу. Мальцевщина — не только Людиново и Дятьково, но еще и Паровозная Радица с вагоностроительным заводом, деревни с заводиками Сукремль и Песочня, уездная Жиздра с большим невдалеке от нее селом Огорь…
В Жиздре он обрел для себя помощника, о котором до этого не мог и подозревать.
Груня о той, первой их встрече так и запишет спустя несколько лет в своем дневнике:
«Как сейчас помню, было воскресенье, веселый солнечный день…»
Что-то делала по дому, зачем-то понадобилась мама, выглянула из окна, а та у крыльца разговаривает с незнакомым молодым человеком.
С виду обычный парень, несколько застенчивый, с румянцем во всю щеку. И только добрые близорукие глаза за стеклами очков выдают серьезную для его лет работу мысли.
Оказалось, дальний-предальний их родственник, точнее, седьмая вода на киселе. Упомянул об этом, чтобы объяснить, почему еще в Людинове ему советовали зайти к ним, учительской семье Смирновых-Полетаевых.
А в Жиздре он по делу, к старшему брату. И показал рукой через улицу, где высилась двухэтажная, из белого кирпича, обнесенная таким же белокаменным забором уездная тюрьма.
Тут и припомнилось: неделю или более назад приходила из Людинова Антонина Михайловна Фокина к старшему сыну, в эту «романовскую гостиницу», и так же заглянула к ним. Значит, это средний Фокиных сын, Игнатий, который недавно окончил министерское училище на чертежника.
Груня охотно рассказала о себе. После курсов с прошлой осени служит учительницей младших классов в селе Огорь, верст с десяток от города. В Жиздре не так просто в школе место получить, к тому ж тянет к крестьянским детям, да и вообще, сейчас учитель в деревне- важнее…
Сидели в застекленном коридоре, что-то наподобие веранды. Игнат с удовольствием выпил кружку парного молока, поблагодарил. Сказал, как бы продолжая грунины слова:
— В деревне мы пока по-настоящему не начинали. Народничество — это не то, что надо нести крестьянству. Ему нужна пролетарская, рабочая идеология… Например, правду о революции пятого года. Вы тоже так понимаете? Тогда ответьте, пожалуйста, на такой вопрос: есть ли среди ваших деревенских учителей кружок? А социал-демократическая литература имеется?.. Начинать же надо именно с этого — с овладения знаниями самих учителей. Иначе какие же они пропагандисты? Давайте договоримся: в следующее воскресенье я снова к вам приду и кое-что принесу из брошюр и прокламаций, а там условимся о дальнейшем. Идет?
Теперь покраснела она: на два года старше гостя, учительница, а сидит, как школьница на экзамене… Ну и он слишком уж заученно, по-книжному ей объясняет. Должно быть, недавно сам прочел, и многие слова так и отпечатались в голове… А может быть, в этом и заключается главная обязанность руководителя нелегального кружка — в точности донести до слушателей содержание брошюр, почти ничего не добавляя от себя?
Игнат чутко уловил: переборщил, и этот менторский тон. И когда спросил о том, как учителя и простые крестьяне относятся к предстоящим выборам в Государственную думу, вдруг неожиданно произнес:
— Вы когда в школе учились, проходили по географии пустыню? Так вот представьте: безжизненное пространство и на нем — единственный чахлый кустик. Но на него нельзя не обратить внимания…
Поделиться книгой: