Яблочные дни. Часть I

Райнеро остановился в притворе и отцепил ножны, донна Морено встала в какой-то непристойной близости. Впрочем, самой сокровенной своей частью эта женщина считала лицо. Она бы скорее впустила принца себе под юбки, чем позволила поднять вуаль.

— Вы составили оправдательную речь за отлучку от ложа хворающей матери? — шёпотом спросила донна Морено.

— Королева отпустила меня на вечер, сказав, что от моего усталого вида дурнеет ей самой, — Райнеро понадеялся, что правда обескуражила эту женщину.

Лето принц Рекенья провёл отлавливая и карая вражеских лазутчиков, но осень прочно усадила его у изголовья матери. Королева доводила до обмороков изнеженных эскарлоток тем, что принимала ванны с ледяной водой, презирала женское седло и прогулкам по саду предпочитала скачки по полям. Но мать заболела. Простуда, объявили придворные лекари. Хотел бы Райнеро поверить этим невеждам, но не вышло. Кашель выжимал из королевы все силы, доводил до хрипоты и лишал чувств. От неутихающих болей в горле она мало ела и почти не говорила. Хворь обратила её в бледную тень, и каждую ночь Райнеро боялся, что она истает с рассветом.

— И насколько же сладкой пилюлей принц заел своё горе? — едва ли донна Морено сказала ему столько слов за минувший год, сколько за этот вечер.

— Осторожнее, сеньора. Держите за вуалью свой длинный нос. — Вечер начался с того, что Райнеро один, без охраны и свиты, по обыкновению нагрянул к аптекарю на Тинктурной улице. Пройдоха исподволь торговал травками и снадобьями из Восточной Петли, чьи знахари знали толк в спасении жизней. Кое-какие лекарства приносили матери облегчение, и аптекарь тотчас оказался у принца на хорошем счету. А его дочка, понимавшая в аптекарском деле не меньше отца, сегодня вплела в волосы кустовые розы и предложила для утешения средство, от которого Райнеро просто не мог отказаться…

— Эти глаза желают жечь южным пламенем, но я гляжусь в зелень льда. — Не имея возможности показать усмешку, донна Морено вложила её в голос: — Зачем же вы ничего не переняли от нашего короля?

— Вам бы хотелось, чтобы я красовался брюхом и стеклянным глазом? — Тем временем отец приложил к плитам лоб и простёр к триптиху руки, отклячив зад размером с бугор.

— Как непочтительно.

— Мне достаточно отцовского роста, чтобы смотреть на вас сверху вниз.

— Его ли это рост.… И эти тёмные кудри… — сколько бы принц не плевался на донну Морено, но её стать, отточенные движения, чистый, красивый, со свежей прохладцей голос могли взволновать не на шутку, подтолкнуть к дерзости.

Воровато глянув на отца, Райнеро провёл пальцами по вуали донны Морено, придавливая ткань к тёплой щеке.

— И это меня называют жадным до любовных утех. Хотите себе коллекцию из мужчин Рекенья? Забудьте. Чёткам я предпочёл шпагу.

— Поверьте, с минуты на минуту вы сами возжелаете больше походить на нашего короля, — в тумане вуали прорезался контур улыбки, и Розамунда Морено отступила назад.

— Избави бог, — хмыкнул принц Рекенья и решительно двинулся к королю, тяжело поднимавшемуся с колен.

Обычно после молитвы всеблозианнейший король Франциско становился благостен, чтобы не сказать, благодушен, как иные после выпивки, и благоухал ладаном. Но в эту минуту на лёгкое отпущение грехов не приходилось рассчитывать. Щёки короля раздувались злобствующими дикобразами, от яростного дыхания сотрясалась могучая грудь и вспучивалась шнуровка колета, руки размером с латную перчатку сжимались в кулаки, от чьих ударов можно и не подняться. Вдобавок, разило от него будто от дикого зверя.

Райнеро невольно пригладил волосы, одёрнул колет, расправил плащ, слабо надеясь, что не принёс на себе цветов, выпавших из волос аптекарской дочери.

— Король, отец мой, — холод прошиб его, когда он разгибался из светского поклона. За поясом остался кинжал! И если Пречистая Дева простит эту рассеянность своему кабальеро, то отец наложит пласт епитимий. — Я готов исповедаться.

— Король зол, — откуда-то из тьмы мурлыкнула Розамунда Морено, точно перепутав часовню со спальней. — Вы не сын ему.

— Его величество прощал меня и за большие проступки, нежели тот, что я совершил пару часов назад, — напомнил Райнеро, открыто смотрясь в тёмное стекло монаршего глаза.

Король засопел, что всегда выходило у него угрожающе, и одной лапищей сгрёб принца за плечо. Бросить сына на колени при своей шлюхе, чтоб любовалась и радовалась? Отец не мог слышать их перешептываний… Райнеро сжал зубы, заставляя себя не оборачиваться, сопротивляться. Но боль разлилась по плечу, и колени всё равно уткнулись в чёрные плиты.

— Если посмеешь — помолись, — прогрохотало над головой, — а после выметайся. Престол Рекенья для Рекенья. Не для тебя, ублюдка!

Райнеро исподлобья уставился на босые ступни Пречистой Девы, осиянные огоньками свечек на алтаре. От большой веры король вконец свихнулся, и это не могло не случиться, но до чего же некстати! Молитва давала фору. Неужели принц не придумает, как обуздать безумие отца и государя? Ну же, ну же.…Не оставь он ножны в притворе, отстаивал бы свою законность со шпагой в руке! Сердце содрогнулось от гнева. Секундная тревога — не вернётся ли красная пелена на глаза?

— Ты совсем тронулся, старая развалина. — Райнеро вскочил, развернулся, оказываясь лицом к лицу с сумасшедшим. Напрасное беспокойство, его собственный разум стал обнажённым отточенным лезвием. — Я — твоя кровь, я — Рекенья!

— Не лги перед ними! — взревел Франциско, выпячивая грудь то ли на сына, от которого отрекался, то ли на снулых святых, топтавшихся на боковых досках триптиха.

Райнеро извлёк кинжал, обтянутая кожей рукоять привычно прильнула к ладони, волнистое лезвие бликовало, предвкушая скорую кровь.

— Тебе ничто не свято, — король скорее оскорбился, чем ужаснулся.

Райнеро раскрыл ладонь. Надрез был умелым и в первые секунды безболезненным.

— Я — Рекенья! Во мне — твоя кровь, королей кровь, слышишь? Я не перестал быть тебе сыном только оттого, что ты спятил!

— Твоя мать исповедалась. — Король Франциско надвинулся на него, и Райнеро встряхнул рукой перед перекошенной рожей. Кровь попала королю на лоб, почти под волосы, но тот вряд ли почувствовал. — Перед смертью не солгать. Даже таким, как Яльте!

— Король тут здрав. — Морено, чтоб её! — Перед смертью не солгать, а вы родились… недоношенным.

Райнеро опустил руку с кинжалом, рукоять уходила из хватки пальцев, и он хватал её снова и снова. В груди ударяла и разбивалась ледяная волна, окатывая ещё одну рану, просачиваясь в неё и затвердевая там льдом. Нет, нет, нет, нет, нет! — хотел кричать он и молчал. Пасть на колени, отдаться горю — и предать мать в её смерти больше, чем предал при жизни? Ну нет. Нет. В бой, «бастард».

Он заткнул за пояс кинжал. Потёр шею, крутанул головой. Вдохнул и выдохнул.

— А пусть и так! Но я тебе нужен! — голос Райнеро сорвался на рык. — Я сражался вместе с Куэрво. Я проучил лазутчиков. Я бы сделал ещё больше. Я знаю, к чему вести Эскарлоту! Я такой же Рекенья, и… Я! Тебе! Нужен!

— Ты был нашим сыном двадцать два года, и мы оставляем тебе жизнь. — Минутой ранее король рвал и метал, теперь поник. — Но ты немедленно покинешь Эскарлоту и не станешь помышлять о возвращении.

— Франциско! — вскрик Розамунды Морено отдался в ушах звоном лопнувших струн. — Ты не смеешь щадить его! Ты знаешь, что он такое! Сначала он ославит твоё имя на весь Полукруг, затем сорвёт корону с твоей головы, размозжённой о камень этого алтаря! Твоё милосердие — глупость, вели схватить его или убей немедля!

— Знай своё место, женщина! — прогремел Франциско Рекенья, безошибочно поворачиваясь к тени у узкого окна.

— Оно на смятых простынях, под каждым мужчиной Рекенья, — хохотнул Райнеро. Развернулся к выходу, прибавил шаг. В притворе он ощупью отыскал ножны, надел, чертыхаясь, и тут правый бок ушибло сгустком темноты. Принц нащупал его, когда тот запищал от страха.

— Малявка?!

— Пусти-и!

— Снова грел уши? — Схватить гадёныша за грудки, тряхнуть, впечатать в двери.

Створы раскрылись, в глазах качнулась луна. Заморыш упал навзничь, пискнул и хлюпнул. На нём не было колета, сорочка смялась, на коленках белела пыль. Усердно подслушивал. Райнеро поднял его за грудки. Гарсиласо норовил плюхнуться обратно, ноги не держали, елозили по гравию. Он вцепился в рукава Райнеро и пялился косыми глазищами. Небось раздумывал, закричать или захныкать.

Райнеро встряхнул его, предотвращая любое из намерений:

— Ещё раз увижу — убью! — но зачем другой раз? Кинжал на бедре. Испытанный, острый. — Вернусь — и убью.

— У тебя кровь… — Никчёмный заморыш, ничтожество, что предпочло бы быть убитым, нежели убить…

— Случается. — Как просто! Развернуть, прижать к себе и позволить кинжалу отыскать под воротничком горло, где клокочет страх. Клеймо братоубийцы? Ерунда, кто додумается? Франциско? Испугали! Неродной наследник всегда выиграет у мёртвого.

— Пусти! — Салисьо обрушил на руки брата неумелые, девчачьи удары.

— Живи. — Уметь отпускать — плохая наука, но своё можно взять мечом — не перерезанной глоткой.

Малявка повалился наземь, Райнеро засунул кинжал за ремень, этой ночью не напиваемся кровью дополна, лишь смакуем по жалкой капле. Обхватил сцепленными руками затылок, опустил их на шею, размазывая липкую кровь, задрал голову. Луна была даже не луной — порезом. Или тончайшей, на грани издёвки, улыбкой? Оглянулся на часовню. В дверном проёме клубилась мгла, в ней вязали крики Розамунды и рокот короля Франциско. Бежать. Немедля. Пока король не принял ругань своей потаскухи за глас Всевечного.

Райнеро шагнул вперёд, и ветер упал ему под ноги, затоптанный конскими копытами. Ма́рсио! Конь мотал мордой прямо перед аркой в часовню, звенел сбруей. Кто оседлал его и кто после этого выжил? Принц Рекенья заскочил в седло, нащупал сбоку ольстру с пистолетом. Какая забота…

— Пошёл! — Ремни поводьев липли к ладоням, это же надо так перемараться.

Набирающий силу цокот, посвист ветра. Где-то внизу плеснули чёрные лохмы над огромными косыми глазами.

— Твоё правление будет славным, мой брат! — оглянувшись, крикнул Райнеро. — Но, прости загодя, недолгим!

[1] В этом мире нет государства «Франция», но есть имя Франциско. Просто давайте представим, что оно произошло не от племени франков, а, например, от древнеблицардского (по примеру древнегерманского) языка, в котором было слово «фран(г)» означает «вольный, свободный», но названием племени оно не стало.

[2] Пассо — мера длины, равная приблизительно 0,98 см.

Глава 4

Эскарлота

Айруэла

1

Кровь бастарда тяжёлыми каплями стекала на чёрную гриву джериба[1]. С минуту Райнеро смотрел на это действо с некоторым любопытством. Позволить ей вытечь до последней гнусной капли? Очистить тело от этой дряни, дать волю крови королей — крови матери? Диана Яльте подарила ему северную кровь, и пусть южная оказалась подпорченной, север и юг никогда не сольются воедино. Мать умерла этой ночью, но не перестала утешать и любить. Кровь ублюдка ему ни к чему. Она заражает, несёт по жилам проклятье, а сердце ей помогает. Стучит, дурное, так, что каждый удар ранит, как последние слова отца. Нет, не отца.

Райнеро тряхнул головой, очнулся. Порез всё ещё кровоточил, ладонь ныла. Он кое-как оторвал от рукава манжет, перетянул. Огляделся. Сколько он проскакал? Где оказался? Совсем потерял над собой контроль, убожество.

Кажется, это улица св. Каталины. Дома стыдливо жались друг к другу, ветер этаким шалопаем задирал сорочки и простыни, узкая дорога вела вверх. Через два квартала начиналась Тинктурная улица. Так вот, куда мчался ублюдок. Принц Рекенья решительно развернул коня. Если этой ночью он и посетит деву, то только Пречистую.

Вперёд и вверх проблеснул росчерк шпаги: тучи явили бастарду его первого насмешника. Луна подставляла ему белёный профиль. Нынче она юна, она спесива, она посмеивается. Её кровь сочилась из тонкой улыбки звёздами, а улыбка зияла на небе порезом. Так вот, какова чистая кровь. У бастарда она сродни зёрнам граната, ничего общего с небесными слезами.

Марсио остановился, фыркнул в ночь, стукнул копытом. Джериб помнил, где в Айруэле обитает что-то значащая для хозяина женщина. В доме Пречистой спали, эта дама не позволяла утомлять себя по ночам. Но для столь преданного почитателя сделала бы исключение. Поведать ей свои печали? Смешно, но греха на Райнеро не было. Не каяться же в том, что родился. Принц Рекенья направил Марсио вдоль площади, избегая попадать на меченые луной плиты. Как вор, что двадцать лет назад украл чужую жизнь и так к ней привык, что позабыл о краже.

По правую сторону Собора выстроил себе особняк Айруэлский алькальд. Словно у юбок Пречистой девы спрятался, но как же это сегодня к месту! Боголюбец отдал дом в распоряжение канцлеру Эскарлоты и скрылся в родовых землях, откуда не видны полные опасностей Амплиольские горы.

Клюв Ита, как прозвал канцлера Райнеро ещё в детстве, почти не покидал своего кабинета. Всегда в делах, всегда с синими от недосыпа кругами под глазами и готовым клюнуть непослушного принца выдающимся носом. Но в этот раз Мигель ви И́та ещё утром уехал из королевской резиденции, позволив себе отдых. Именно сегодня. Райнеро тряхнул головой. Останься Мигель в замке, найти с ним встречу было бы на порядок сложнее, дом же алькальда подходил для убежища, никаких ловушек. Канцлер не оставит воспитанника, приютит до утра. К Отверженному бастарда! Здравый смысл колотился в виски: «Ты принц не по крови, ты принц по предназначению. Какое короне дело, Рекенья ты или нет? Всевечный дал тебе родиться, зло пошутив. Но почти четверть века ты рос под знаменем наследника престола. Что изменилось? Ты тот же!».

Меньше всего Райнеро ожидал, что ему не откроют. Марсио понуро бил копытом, принц столь же исступлённо барабанил в позабывшую совесть дверь. Клюв Ита умел отдыхать, не иначе как дрыхнет у юбок любовницы, даже прислугу этой ночью распустил! Предпочитавший не вылезающей из молельни жене работу, канцлер никак не вязался с любовными делами, но по какой-то злой шутке именно в эту ночь он решил изменить своей ненаглядной. Райнеро со злостью саданул сапогом по двери, поднял взгляд на тёмные окна. Юница луна гляделась в них, как в зеркало. Марсио призывно заржал, и правда, не к чему сидеть на крыльце и чего-то ждать.

Принц Рекенья послал коня рысью. Копыта впечатывали в землю ажурные тени башен, разгоняли мглистый рой крылатых девиц, облеплявших соборный фронтон. На днях в Соборе отпоют мать, или Франциско откажет королеве в этой почести, как отказал её ублюдку в праве проститься с ней? Пречистая дева, как же это стряслось? Перед смертью не солгать, сказала Розамунда Морено. Кому мама исповедовалась? Небось, личным духовникам короля, этим камбалиным сыновьям, одному из них. Заколоть бы урода! Его и подонка, совратившего благороднейшую из женщин. Почему нет? У Райнеро отняли мир, раскинутый у его ног королевским происхождением, и не сказали, кому воздавать.

По плитам гулко зазвенели чужие копыта. Через площадь, наискось, мчался всадник, без трепета пересекая раскинутые луной ловушки. Райнеро вынул из ольстры пистолет, с удовольствием ощущая в руке его тяжесть и мощь.

— Тише, сеньор. Ещё шаг — и конь повезёт мертвеца.

Наездник осадил очень недурного вороного. Марсио потянулся к чужаку мордой, это что за чудеса Пречистой Девы?!

— Сдурел? — участливо поинтересовался Сеза́р ви Котро́нэ, прижимая к сердцу барет. — Куда тебя несёт, скажи пожалуйста?

Райнеро всунул пистолет в ольстру, поспешно отвёл взгляд. За те долгие годы, что длилась дружба принца и камергера, Сезар как никто выучился читать по глазам. Смешно сказать, он угадывал любое настроение своего принца, но затаённую обиду не разглядел и за месяца.

— Райнеро, — отбросив смешливость, Сезар спешился, без опаски взял Марсио под уздцы, — какого дьявола ты мчался по городу как ужаленный? Если это опять из-за юбки, так и знай, я тебя без помощи Клюва Ита заклюю!

Принц Рекенья стиснул зубы, взглянул на ладонь. Повязка потемнела, боль увязала в порезе всё глубже.

— Я родился ублюдком. — Райнеро спрыгнул на землю, из-под камней, долбясь в подошвы сапог, звучал бешеный стук кастаньет. Голову предательски кружило. Не от вина, как бывало прежде — от одуряющей пустоты.

— Райнерито, ты от матери? Райнеро… — Сезар тронул его за плечо, заставил посмотреть на него.

Как быстро забывается горькое, затаённое ото всех знание. Сезар крепко обнял своего принца. Как и боялся Райнеро, друг всё прочёл по глазам. Уткнуться лбом ему в плечо, давя вздохи. Позволить себе миг скорби, с силой зажмурив глаза.

Райнеро отстранил Сезара. Взял Марсио за поводья, тот сам тихо двинулся вперёд. В молчании они дошли до конца площади и свернули в проулок. Дома липли друг к другу виноградинами из одной грозди, у чьего-то крыльца сквозь булыжник пророс искорёженный ясень. Он мог сокрыть от насмешливой лунной улыбки.

— Я не сын короля Франциско. Мою мать кто-то обесчестил, и так появился я… Ублюдок Яльте, если хочешь. — Райнеро кивнул своим словам и тут же нервно мотнул головой. Слова замирали на языке, но Сезар должен знать, должны знать он и Мигель ви Ита. Уроки канцлера не прошли даром. Скованный горем разум уже расправлялся с путами. Вернуться к матери, вернуться и проститься, а жизнь, к чему она сейчас? — Моя мать исповедалась перед смертью. Исповедник оказался треплом и подонком. Это похлеще твоих пьесок, не так ли? — Райнеро насилу усмехнулся, глянул на Сезара, изменившегося в лице. Ну же, Котронэ, пора и тебе доказать, что Ита не зря тебя натаскивал. Одно неосторожное слово, и ты рискуешь получить рыдающее у тебя в объятиях ничтожество.

— Король от тебя отрёкся? — Сезар, казалось, видел дурной сон наяву. Шумно выдохнул, дёрнул шнуровку колета.

Спросить его, где он был посреди ночи? Райнеро заранее знал ответ: «у тётушки». Этой ночью можно потребовать откровение за откровение и наконец вынудить Котронэ сознаться, к какой «тётушке» от зачастил в последний год. Райнеро облизнул пересохшие губы, но слова не шли. Этой ночью лишь ублюдок произнесёт свою исповедь.

Тишину раздробил конский топот. Раскатистый, отчётливый, неотвратимый. В груди ёкнуло, не хватало возненавидеть себя ещё и за трусость.

— Отрёкся. — Райнеро вскинул голову, от ясеня не было видно площади, но разве это нужно. — И, похоже, послушался свою шлюху. — Джериб бил копытом булыжник, как же он не любил себе подобных. Себе подобных и ещё — людей. Но с минуту на минуту его схватят под уздцы чужие руки. — Сезар! Всего час назад я бы с уверенностью сказал, что отец меня любит. Оказалось, не меня, а мою правильную кровь.

Райнеро взлетел в седло, ноги сжали бока Марсио. Джериб застриг ушами, но пошёл. Грохот накатывал, голоса, как кнутом, полосовали ночную тишь. Преследователи рассредоточились по Соборной площади. Кому же выпадет честь арестовать принца Рекенья?

— Сезар, обещай забрать Марсио. Он знает и не тронет тебя, а ты не тронешь его.

— Не смей! — Котронэ направил жеребца наперерез. Луна плеснула ему на лицо лимонной зеленью, до неузнаваемости исказила черты. — Ты рехнулся? Я сейчас же найду Клюва Ита, мы…

— Прочь с дороги! Я должен проститься с матерью, ценой жизни проводить её душу. Я не посрамлю честь сына и наследника трона!

— Они прирежут тебя, как ублюдка, — тряхнул кудрями Сезар. У Райнеро вырвался нервный смешок, сколько раз за эти кудри он называл друга Сезариной. Но теперь на него смотрел приемник канцлера ви Ита, смотрел твёрдо, но в то же время со знакомым мягким укором. — Снимай плащ!

— Что? Это не твоя пьеса, Котронэ.

— Плащ, живо! — в голосе Сезара зазвенел металл. — Ты бы мне помог, я знаю! Давай же!

— Опомнись, Котронэ! — голос Райнеро сорвался на рык. — Мне некуда бежать!

— Выберись из этого забытого Девой города и жди. Я разыщу Мигеля. — Цокот близился, рвал ночь в клочья. Марсио замотал мордой, Райнеро припал к конскому уху, умоляя молчать. — Слышишь меня? Я разыщу его, мы найдём способ связаться с тобой. Мы выберемся, не спеши терять голову раньше срока, ей суждено носить корону. Посмотри на меня. Райнерито.

Пальцы метнулись к фибуле быстрее, чем он решился. Они обменялись плащами, Сезар по самые глаза натянул барет. Принц Рекенья с облегчением скрыл лицо под капюшоном.

— Уезжай, — приказал забывшему себя другу Сезар. За этот подвиг стоило простить ему ошибку прошлого. Райнеро и простил, только сердце сжал страх за друга. Сезар улыбнулся, махнул рукой. — Не бойся за меня, не пропаду. Поторопись, улитка, иначе я зря рискую!

Райнеро натянул поводья, чуть наклонился вправо, хорошо! Развернулись, уходим, спасаем шкуру. Нет, не шкуру — корону и королевство!

— На всякий случай, прощай. И… я всё знаю. — Райнеро вскинул к виску два пальца. Тот, кто не ценит жизни, её не заслуживает? — Если мне доведётся вернуться, даю слово, я вас не трону.

Сезар запоздало ответил тем же, кивнул, справившись с явной оторопью:

— До встречи, ваше величество!

2