Яблочные дни. Часть I

От протянутой ей руки девица Уайлс отказалась.

В карете, где подушки источали упоительный запах новой кожи, Альду ждали ещё несколько сюрпризов. Разумеется, сомнительных. Во-первых, этот дурак стиснул её палец обручальным кольцом и сидел с ухмылочкой до ушей. Такая нетерпеливость была просто неприлична. Во-вторых, он попытался сказать то, что исправило бы недавнюю грубость. Вышло неудачно:

— А глаза у вас синие-синие… Удивительные. Прямо как лёд.

Альда заморозила его тем самым льдом, и жених отвернулся, выпятив подбородок. В-третьих, его левая рука оказалась на нарядной, в тон колету, перевязи.

— Что вас покалечило? — девица Уайлс попыталась сгладить собственную невнимательность, как ранее Рональд — грубость.

— Ворон клюнул.

Следующие слова, которые они сказали друг другу, были словами согласия сочетаться браком.

К концу бала, который Рональд Оссори давал в своём особняке и который почтил своим присутствием его величество Лоутеан Первый Нейдреборн, графиня Оссори думала лишь об одном. Притом, думала с ужасом.

Облако постели под золотистым балдахином пугало её до дрожи в коленках. Она сидела на краешке, уперев ступни в прохладный приступок, когда в дверях появился Рональд. Ему помогли снять колет. Но всё прочее, видимо, доверили ей.

— Альда Оссори, графиня Уэйкшор, — он произнёс это с такой лёгкостью, словно она приняла имя его семьи десятилетия назад, — я понимаю, кто я для вас. Однако нелюбимый муж — это ещё не насильник. Полагаю, я найду в вас союзника, если предложу повременить?

Вероятно, он предлагал отсрочку брачной ночи, потому что его «клюнул ворон». Это доставляло ему гораздо больше неудобств, чем он показывал.

— Всем сердцем надеюсь, что вы быстро оправитесь, — Альда прикрыла облегчение приличествующей случаю репликой.

К её удивлению новоиспечённый супруг насупился, упёр кулак здоровой руки в бок.

— Дьявольщина! Мессира, да вы меня оскорбляете! — И вдруг две вертикальных морщинки между бровей исчезли, глаза посмотрели мягче, теплее. — До любви, Альда. Я предлагаю повременить до любви.

Когда он ушёл, закрыв за собой двери, графиня Оссори по детской привычке возвела вокруг себя сугроб из одеяла и задумалась. Не то Рональд проявил высшей степени благородство, не то унизил её.

Альда открыла ближайшую на эмалевом туалетном столике шкатулку и не глядя положила в неё кольцо. Перебросила волосы на правое плечо, светлые пряди привычно легли одна к другой, но Альда медлила звать камеристку и заплетаться, одеваться, представать пред Рональдом… К четвёртому году брака граф Оссори совершил всё возможное, чтобы его былое благородство забылось, покрылось налётом оскорбительных дел. Но вчерашняя безобразная сцена стала верхом несчастливого брака. Досель он ни разу не посягал на Альду как муж. Напротив, всячески показывал, сколь мало жена интересует его. Но вот он грубо вырывает её из сна, где ей было чуть менее одиноко, чем наяву. Дыша перегаром, надвигается на неё медведем, шало блестит глазами, мешает требования с пьяными исповедями…

Альда и не предполагала в себе такой строптивости. Ночью она казалась себе героиней, балладным образом, но утром увидела себя непослушной женой. По блаутурским законам, нашептанным церковью, подобных жён дозволялось «вразумить» кулаком, розгами, угрозой развода, коль скоро брак не был консумирован или оказался бездетен. Берни бы никогда не принял ни одной меры наказания, убеждала себя Альда. Но опасения удерживали её на пуфике перед туалетным столиком. Он был в своём праве, а она отчасти виновата перед ним. Графиня Оссори должна стать сносной женой хотя бы на час, нет, на утро.

Альда поправила сползшую с плеча сорочку и поспешила собирать мужа на войну.

3

Альда и Рональд больше не были детьми, но каждый в фамильном особняке Оссори устроил себе «крепость на дереве». Из просторного зала, где, словно веники в чулане, были свалены книги с Полукруга и Восточной Петли, Альда создала скромную библиотеку. Единственное место в доме, которое она приняла в безраздельное владение.

Рональд же отвёл душу, обустраивая себе оружейную. Берлога, называла её Альда, поскольку располагалась та на подземном этаже, и Рональд проводил там довольно много времени. Когда не находился при дворе. Когда не гулял по кабакам и борделям.

Холод ступеней просачивался сквозь домашние туфельки на гусином пуху, руки мерзли, сколько ни укрывай их рукавами капоты. Альда усмехнулась, муж не оценит ни малой жертвы, ни великой. Блики свеч в настенных подсвечниках хороводили по отштукатуренным стенам. Альда ускорила шаг, подбирая слова в своё оправдание. Только бы вокруг него не крутился выводок слуг и, что хуже, его офицеров….

Вот и всё, она под аркой, за которой открывается больше, чем оружейная — целый мир высоких мужских забав. Безголовики разрешали маленькой Альде Уайлс ходить за ними по пятам, иной раз брали в игру… Привычка оказалась более жизнестойкой, чем их дружба. Альда нередко приходила в оружейную, пока Рональд добывал ратную славу себе и заодно королевству. Ей было приятно знать, что супруг, пусть грубиян и дурак, с лёгкостью носит доспех и управляется со шпагой, саблей, пистолетом… Пожалуй, оружейная оставалась единственным местом, где Альда вспоминала о его достоинствах.

— Рональд? — оклик улетел под низкий потолок с выступающими балками, отскочил от перепонок грандиозного крыла, сотворенного принцем Тимрийским из дерева и плотных тканей. Словно дракон гнездился за балками, не сумев скрыть крыла. Словно тень покойного принца нависала над головой Рональда.

Нет ответа! Альда украдкой вдохнула запахи железа и кожи, прогулочной поступью двинулась мимо и стоек с оружием и великолепных доспехов, висевших в нескольких стенных нишах. В первой нише не доставало наплечников и наручей, во второй панциря[4]. Из стоек исчезли два пистолета с колесцовым замком, драгунская сабля и боевая шпага, в своей смертоносности равная отошедшему от дел полуторному мечу с тяжёлым клинком. В центре оружейной высился каркас в форме коня, на который была надета верховая броня для лошади. Альда коснулась того места, где недавно сидел стальной налобник, и поспешила к дальней стене зала. На длинном дощатом столе Рональд любовно разложил вещи в военный поход.

Воровато оглянувшись, Альда подбросила в руке пороховницу, погладила медную чеканку. Давным-давно безголовики позволили ей примерить к поясу пустую пороховницу, и на целую минуту Альда возомнила себя аркебузиром-пехотинцем… Маняще сверкнуло серебром колёсико на одном из пистолетов. Давным-давно её брат Ланселот, сражённый упрямством сестры, позволил ей зарядить пистолет, подкрутить колёсико с насечкой и сделать выстрел. Отдача чуть не порвала сухожилие, но за тот миг можно было бы уплатить и большую цену! Альда сомкнула на рукояти обе руки, так сил хватало, но взять прицел ей не довелось.

— Избави святой Прюмме, мессира! Вы приняли пистолет за иголку! Ваша близорукость сведёт вас в могилу.

Сердце захлестнуло испугом. Альда положила пистолет, чуть его не выронив, спрятала похолодевшие руки за спину и повернулась. Прежде всего, взгляду представал надетый на поддоспешник чёрный воронёный нагрудник с чеканкой в форме раззявленной в рыке медвежьей мордой.

— Я не спутаю иголку с пистолетом, — сказала Альда медвежьей морде на нагруднике. — Я жена Неистового драгуна. — Она подняла глаза.

Кажется, он был один в Оружейной. Близость войны взбодрила Рональда, он был свеж и румян. Кудри топорщились, влажные от утренних умываний, глаза под кудрями блестели, незлая усмешка не покидала губ. Пальцы играли с боковыми ремнями и заклёпками, нагрудник и наспинник пока не были сомкнуты на боках. Альда нашла себе дело.

— Когда вы уезжаете? Вы позволите?

Рональд кивнул, раскинул руки привычным жестом героя, победителя.

— Счёт на часы, мессира. Боитесь, что без вашего вмешательства погибель меня не отыщет?

— Если себе не измените, сами найдёте её. Но я не желаю этого…

— Да что вы? А ночью…

— Ночью меня разбудил пьяный хряк.

— Я даже стерплю эти слова. Раз вам по душе одевать рыцаря, быть может, по моём возвращении эти же руки снимут с меня доспех? Каков будет ваш ответ?

Пальцы чуть не соскользнули с последней заклёпки. Щёки загорелись, Альда с силой надавила на заклёпку, доводя до щелчка, и беспомощно огляделась в поисках горжета, наручей, хотя бы шлема. Собравшись быть сносной женой, она не предполагала, что Рональд не отказался от мысли о… консумации.

— Прежде вернитесь с победой, — вырвалось у Альды.

— Вернусь, если вы нарочно не оставили бреши для вражеского клинка, — Рональд довольно хохотнул.

— Я не желаю вашей смерти!

— Поверьте, я тоже. Но мне не по нраву этот разговор, — граф Оссори мельком глянул в напольное зеркало в деревянной раме, приставленное к боковой стене. — Нас ждёт великая победа, и вы ещё пожалеете, что вчерашнего хряка отвергли, а медведя не приручили.

Альда сердито сдвинула брови, забыв о робости, что накатывала на неё, когда она заставала мужа в доспехе. Война делала Рональда Оссори достойным человеком, с чем бы согласились даже враги, прозвавшие его Рыжим Дьяволом.

— Вышивайте розы, мессира, — Рональд одной рукой изобразил бег иглы по ткани. — После победы над Эскарлотой я намерен одержать ещё одну победу, куда более великую, пусть и невидимую для многих. Не прячьте мессира Чь, тем веселей я буду биться! И вот увидите, Альда, я растоплю лёд в этом сердечке, — жёсткий, мозолистый палец лёг Альде между ключиц.

Альда обомлела, не зная, как повести себя, остаться ли подобием сносной жены или приумножить славу ледышки.

— Мессир, супруг мой, — «Баллада условий», часто исполняемая в окружении покойной королевы, подсказала решение. Альда сделала шажок назад, туфли на гусином пуху с предательской лёгкостью скользнули по каменным плитам. Рональд поторопился упереть отвергнутую руку в стальной бок, нахмурился, между бровей прорезались две вертикальные морщинки. — Лёд в моём сердце прольётся вешними водами, когда ветер подвинет Амплио́льские горы.

[1]Уэйкшор — титул, который носит старший наследник рода Оссори. Таким образом, официальное обращение к Рональду выглядит как «Рональд Бернард Оссори, граф Уэйкшор». Но блаутурская традиция именования такова, что наследники могут использовать первую часть своего титула (граф, виконт) с фамилией рода: граф Оссори, виконт Аддерли.

[2] Нийя — мера длины, равная полутора сантиметрам.

[3]Эльтюда — государство-анклав, резиденция высшего духовенства Прюммеанской церкви.

[4] Здесь под панцирем подразумевается кираса.

Глава 3

Эскарло́та

Айруэ́ла

1

Гарсиласо Реке́нья, младший принц из правящей королевствами Эскарло́та и Апареси́да династии, постыдно топтался у прикрытых дверей. Невозможно признаться, но в свои одиннадцать Гарсиласо не решался отворить двери в покои матери и спросить о её здоровье. Что там, показаться ей на глаза было немыслимым, но он должен, иначе какой из него сын?

Принц выпрямил спину, взялся за ручку в форме сидящей птички, зажмурился и толкнул створку. Тишина. Сладкий аромат благовоний с первых дней осени мешался с горечью снадобий и настоев. Наступил ноябрь, но Гарсиласо впервые осмелился прийти к матери просто потому, что сам хотел этого. Раньше он бывал здесь с отцом, читающим над ложем супруги молитвы. Эти визиты мучили и больную, и её посетителей. Лишь старший брат Гарсиласо — Райне́ро — сидел подле королевы по своей воле и лишь его она желала видеть.

Гарсиласо приоткрыл глаза, готовясь встретиться с разгневанным Райнеро, но брата на приступке огромной кровати не оказалось. Значит, Гарсиласо не ошибся, наследный принц этой тревожной ночью предался одному из любимых занятий — отправился любить своих женщин.

«Не стоит таить обиду на матушку. Навести её, Салисьо, увидишь, она изменилась. Болезнь меняет людей». Гарсиласо снова и снова мысленно повторял эти слова канцлера Эскарлоты. Тому удалось убедить Гарсиласо — из этой тёмной комнаты его не прогонят. Скамейка под окном пустовала, фрейлины оставили свою королеву. Гарсиласо неслышно ступал вдоль обтянутой кожаными обоями стены. С капителей колонн на него с интересом смотрели ангелы, на их красивых белокаменных лицах плясали отблески огня в камине. Гарсиласо утёр лоб, смахнул с него кудри. Огонь в камине пылал, жар стал жителем этой спальни, но королеве Эскарлоты не хватало его тепла. За тяжёлыми занавесями кровати Гарсиласо видел тоненькие очертания ног под покрывалом, видел, как худые белые руки сжимали серебряный диск на цепочке — символ прюммеанской веры. Королева Эскарлоты родилась и жила до замужества в северной стране Блицард, она не смогла променять холодный лунный диск на солнышко люцеан.

— Госпожа Диана… — это был даже не шёпот, Гарсиласо сам почти не услышал своих жалких слов.

Если подойти ближе и закрыть глаза, она не рассердится. Но если она не желает его видеть и от волнений ей станет хуже? Гарсиласо сглотнул, всмотрелся в теряющуюся под покрывалом фигуру. Странно, но ему не хотелось плакать. Хороший сын должен молить Всевечного и рассказавшую о Нём миру Деву, Пречистую и Пресвятую, Деву-Хозяйку Солнечного царства, о здоровье для матушки и лить горькие слёзы, а не красться к ней среди ночи, даже не зная, что скажет. Обругав себя трусом, Гарсиласо уже хотел показаться из-за занавеси, когда из коридора, у самой двери, послышались шаги.

Ноги оказались быстрее мыслей. Не принц — лишь принца тень, так о нём говорили. Он быстро и бесшумно юркнул в уборную. Едва не налетев в темноте на умывальник, залез под него, нащупал рядом плетёную корзину, придвинул к себе. К ногам тянулась тоненькая полоска света. Дверь в уборную не закрылась! Гарсиласо потянулся было к ручке, но слова из комнаты заставили его остановиться. Да, младший принц Рекенья любил подслушивать чужие разговоры. А ещё он любил подглядывать. Он знал, что это плохо. Зачастую он становился свидетелем чужих тайн случайно, как сейчас, но иногда прокрадывался в потайную комнату намеренно, чтобы послушать урок канцлера для старшего брата. Из спальни королевы Дианы доносились два приглушённых мужских голоса.

— Ну же, братья, утешьте меня… Скажите, что король, супруг мой, хотя бы теперь уступил моим просьбам. Если вы молитесь пресвятой кривляке — ступайте прочь. Если служите толстяку в сальной рясе — слушайте мою исповедь. — Веря лишь в духов севера, королева никогда не была ярой приверженкой даже своей прюммеа́нской веры, но таких богохульных слов, произнесённых скрипучим, как снег, голосом, младшему принцу от неё слышать не доводилось. Дон Мигель прав, болезнь действительно меняет людей.

Гарсиласо тихонько придвинулся к щели. Напротив кровати королевы стояли двое монахов. Из-за чёрных ряс они почти сливались с собственными тенями, но принц различил их. Первый — огромный и грузный — сутулился так сильно, что казался горбатым. В руках, утопающих в рукавах рясы, поблескивали крупные, с вишню, чётки. Второй, такой же высокий, но худой, напротив, держался даже слишком прямо, расправив плечи. Монашеские лица скрывались под глубокими капюшонами, но младший принц не сомневался, сейчас они искажены удивлением и гневом.

— Приумножая грех своей души, отдаляешься ты от прощения Всевечного. — От рокота в голосе толстяка захотелось вжаться обратно под умывальник. — Разомкни же грешные губы в смиренном покаянии.

Королева должна покаяться! Она ждала монахов-прюммеан, вот почему осталась в спальне одна! Гарсиласо прожгло стыдом, но уши не оглохли, а глаза не зажмурились. Как только монахи уйдут, младший принц Рекенья поспешит в часовню во внутреннем дворе замка. Ведь Пречистая простит ему то, что он сейчас делает?

— А́мис, — тихо отозвался второй монах.

Госпожа Диана содрогнулась в хриплом кашле. Гарсиласо не видел её саму, только то, как тень её руки прижала ко рту платок.

— Тогда я покаюсь, — едва слышно отозвалась королева. Нет, в её голосе не стало больше смирения, Гарсиласо услышал в нём другое — страх. Зачем это покаяние? Почему сейчас, ночью? Гарсиласо нахмурился, обхватил себя руками. — Я хотела вдовствовать.

— Кайся, кайся, — протянул внезапно осипшим голосом первый монах.

— Амис, — поддакнул второй, уже громче.

— Я так хотела вдовствовать, что изменила истинам Яльте и честной борьбе предпочла ядовитую гнусь… — снова кашель, сухой и надрывный.

— Кайся, кайся, — едва слышно просипел первый монах, сгорбившись ещё больше.

— Амис, — ясно произнёс второй. Гарсиласо вздрогнул, догадка, неясное волнение, но он не успел понять, что это было. Он не хотел слушать дальше.

— Франциско[1]… Вселюцеаннейший король, Страж Веры… Хах. Жирный ворон, в одном крыле — чётки, в другом — прелести его шлюхи. Как я могла любить его? Я жалею о каждом дне, проведённом в Эскарлоте, кроме тех, в которые со мной был Рамиро… Только его я любила.

— Кайся… — почти шипение. Захотелось выскочить, закричать. Райнеро, нужен Райнеро… Что-то неправильно. Так не должно быть!

— Амис. — Второй монах качнул головой, зачем-то схватился за пояс. По спине пробежал холодок. Пусть вернётся брат, он должен быть здесь, он бы остановил…

— Я исполнила долг перед этой страной, которую ненавижу всем своим сердцем. Я родила королю сына, дочь и ещё сына. Дочь пожила слишком мало. Младший сын так жалок и слаб, что лишь церковь примет его как должно. — По привычке Гарсиласо закрыл косые с рождения глаза. Госпожа Диана всегда злилась, когда он смотрел на неё. Почему — он не знал. — Но старший… Любовь моя и отрада. В нём нет ни капли поганых кровей Рекенья. Я не стыжусь. Нет. Только он и его отец были мне радостью. Мой Рамиро и наш с ним мальчик. И не отмолить вам у Отверженного ваших душ, если хоть отзвуки моих слов раздадутся извне.

В окружении короля и королевы мог быть только один Рамиро… Рамиро ви Куэрво, герцог, человек чести. Отец Райнеро?… Гарсиласо бы вскрикнул, но ужас залепил рот.

Второй монах сорвал с головы капюшон. Его рука рванулась к месту, где всегда висела шпага, потому что был он другом короля, военным и настоящим отцом Райнеро. Герцог ви Куэ́рво успел шагнуть к королеве, а потом спальню сотряс вопль. Так кричит раненый зверь, от бешенства и боли готовый убить любого. Так кричит король, обманувший и обманутый.

Трясясь крупной дрожью, Гарсиласо во все глаза смотрел, как первый монах скидывает капюшон, обнажая чёрную косматую голову, которая не знала других уборов, кроме эскарлотской короны.

2

Рог месяца продырявил чёрную мулету неба, растерзал на клочья туч и увлёк к Амплиольским горам, откуда с часу на час обещал подкрасться рассвет. Райне́ро досадливо отвёл от луны глаза. Поправил ножны со шпагой хеладской стали, плотней завернулся в плащ. Как можно мягче двинулся вдоль замковой стены, стремясь невидимым добраться до лестницы в другом конце патио. Лестница приводила на крытую галерею, из которой любящий, но слегка загулявший сын поспешит к ложу хворающей матери. Песок паскудно шелестел под подошвами, тёрн цеплял на колючки бархат плаща и, теряя добычу, мстил древесным шорохом, розы ставили лепестками распутную метку, когда Райнеро ненароком задевал розовые кусты плечом. Вся королевская стража сбежится приветствовать загульного принца, если не унять эту бычью поступь! Райнеро отшагнул от стены в просвет между кустами и отдал себя под покровительство яблоневой сени. Яблоки висели маленькими круглобокими лунами, и вдруг на одно из них легла жасминной белизны рука.

— О нет, это не для вас, — женский смешок хрустнул переломленный веткой.

Райнеро вогнал назад в ножны выхваченную до середины шпагу и шагнул влево, позволяя женщине покинуть её укрытие и пойти рядом.

— Поджидали меня? — он искоса глянул на спутницу, чей завидный профиль по обыкновению таял в тумане мантильи. — Решили облагодетельствовать всех мужчин Рекенья?

— А вам, как обычно, мало… Отцовская шпага, престол, фаворитка… Список ваших амбиций длиннее, чем ваш клинок. — Сладкие ароматы патио гасли вблизи этой женщины, обжигающей шафранно-розмариновой горечью.

— Как и ваш лексикон слишком богат, в то время как с вас бы хватило стыдных стонов и криков. — В иной раз он бы произнёс такие слова с ухмылкой, но в эту минуту он не хотел уязвить отцовскую шлюху — лишь отделаться от неё. До лестницы на галерею оставалось несколько пассо[2], желала видеть загулявшего сына мать.

— Король призывает вас, Райнеро Рекенья.

— Король — ещё не Всевечный, Розамунда Море́но.

— Но и он вправе выставить вам за непослушание счёт.

— Заплачу́, когда пробьёт этот час.

— Неужели вас отвергла девица и вы торопитесь исповедоваться в её убийстве матери, презрев сон, которым несчастная наконец-то смогла забыться?

Райнеро остановился, не донеся ноги до четвёртой ступени. Развернулся. Донна Морено высилась у подножия тенью покойной хозяйки Айруэлского замка. Подобно теням, Морено знала сокровенное и гнала каяться.

— Говорите, королева уснула? Почему я должен поверить вам?

Тот же хрусткий смешок, мимолётное соединение ладоней в молитвенном жесте:

— Я смотрю на вас сквозь препону, принц, но вижу, что от расправы надо мной вас удерживает лишь доброта вашей матери. За её смертью пришла бы моя — от вашей руки. Но король ждёт. В часовне за дальней аркой.

— Веди, — кивнул Райнеро.

3

При жизни прежней хозяйки Айруэлского замка часовня была местом, где её муж в спешке очищал душу прежде, чем предстать перед благоверной. Назначение часовни задало тон убранству: гладкие голые стены не знали членения и росписи, своды потолка были выполнены из дерева, скамейки грешному супругу тоже не причиталось. Но, вероятно, мысли короля Эскарлоты и наследного принца сходились хотя бы в том, что без образа Пречистой Девы молитва не задастся. Самая родная, после матери, женщина для Райнеро Рекенья ступала по центру триптиха, опустив белокурую головку. Увидеть больше не позволили расстояние, полумрак и собственно сам король, на коленях впавший пред алтарём в молитвенное забвение.