Помоги проекту - поделись книгой:
Главным источником историко-географических сведений о Черниговской земле является так называемый Киевский свод 1198 г. в составе Ипатьевской летописи. И Повесть временных лет и Галицко-Волынский свод конца XIII в. в составе этой летописи приводят преимущественно отрывочные сообщения, касающиеся истории Черниговской земли, и еще более случайны там географические данные о ней. Материалы Киевского свода 1198 г. зачастую служат отправным пунктом для нисхождения к данным XI в. при ретроспективных построениях или для восхождения к сведениям XIII в. при реконструкции историко-географической картины, постольку-поскольку при отдельных противоречиях и неясных местах свод 1198 г. позволяет все же достаточно конкретно и очевидно, по сравнению со сведениями X–XI и XIII–XIV вв., восстановить историческую обстановку в Черниговской земле.
По сравнению с другими Киевский свод 1198 г. дает подавляющее большинство упоминаний городов и урочищ Черниговского княжества, причем в основном они приходятся на середину XII в. Это обилие географических данных объясняется наличием в Ипатьевской летописи третьего, по А. А. Шахматову, источника этой летописи — черниговского летописания[109]. А. Н. Насонов на основе систематического сопоставления текста Лаврентьевской летописи с Ипатьевской выявил зависимость переяславского летописания от киевского великокняжеского источника и указал конкретно на ряд обширных черниговских фрагментов, которые отчетливо выявляются в статьях 6654 (1146), 6655 (1147) (?), 6657 (1149), 6658 (1150), 6659 (1151), 6660 (1152), 6661 (1153), 6662 (1154) (?), 6663 (1155) гг. Ипатьевской летописи[110]. Резкое сокращение южнорусских известий Лаврентьевской летописи с 6665 (1157) г. не позволяет столь же конкретно выявить другие черниговские сообщения, которые включены в текст Ипатьевской летописи почти на всем протяжении XII в.
Очень важен обстоятельно рассмотренный А. Н. Насоновым вопрос о летописании Переяславля Русского, которое легло в основу владимирского летописания в составе Лаврентьевской летописи. Основным источником летописи Переяславля Русского была киевская летопись, но она систематически сокращалась переявлавским летописцем[111]. Особенно интересно то, что киевская «редакция, использованная переяславским составителем, несколько отличалась от той, которую мы имеем в Ипатьевской, т. е. в своде 1198/99 г.»[112].
Эту точку зрения оспаривает автор интересного исследования владимиро-суздальского летописания Ю. А. Лимонов. «А. Н. Насонов, — пишет этот исследователь, — пришел к выводу, что во Владимире был использован один памятник — княжеский летописец Переяславля Русского»[113], что неточно: «южно-русской свод привлекался на Северо-Востоке по крайней мере дважды в разновременных редакциях», — писал А. Н. Насонов[114]. Ю. А. Лимонов считает, что во владимирском летописании была использована летопись Переяславля Русского, созданная с использованием киевской великокняжеской летописи в 80-х гг. XII в. Поскольку же в ней следовало бы ожидать следы киевских редакций 80-х гг. Печерского монастыря и Святослава Всеволодовича (чего нет в Лаврентьевской летописи), то Ю. А. Лимонов приходит к выводу, что первым южнорусским источником владимирского летописания был Киевский великокняжеский свод 70-х гг., а уже затем, в конце 80-х гг. XII в. был привлечен Летописец Переяславля Русского[115].
Переяславская принадлежность фрагментов статей 6677 (1169), 6693 (1185), 6695 (1187) гг., на которую ссылается Ю. А. Лимонов, вызывает вполне основательные сомнения у Б. А. Рыбакова[116]. Суждение Ю. А. Лимонова требует более веской аргументации, ибо южнорусские источники владимирского летописания — не побочный сюжет его темы, кроме того, необходимо опровергнуть доводы А. Н. Насонова, что весьма сложно, ибо в основе их лежит система фактов, а не отдельные наблюдения. Есть у А. Н. Насонова некоторые аргументы, которые нельзя принять, но их анализ не только не разрушает его системы доказательства, но свидетельствует против мнения Ю. А. Лимонова.
Речь идет о пропущенных в Ипатьевской летописи упоминаниях о Курске, приходящихся на ту пору, когда в нем сидели Изяслав Мстиславич (1127 г.), Глеб Ольгович (1136–1138) и Святослав Ольгович (1139). В трех случаях упоминания Курска Лавретьевской летописью, в текстологически совпадающих фрагментах Ипатьевской летописи этот город не упомянут (соответственно: статьи 6635 (1127), 6636 (1128), 6647 (1139) и 6648 (1140) гг.) А. Н. Насонов считал, что в статье 6635 (1127) г. Лаврентьевской летописи упоминание о Курске вписано «рукой переяславца»[117], но вполне очевидно, что, наоборот, в Ипатьевской летописи была сделана купюра (анализ этой и других указанных статей см. ниже в гл. третьей). Эти исключения из киевского текста могли быть сделаны в последние годы правления Юрия Долгорукого, ибо после его смерти Курск окончательно вошел в состав Черниговской земли, и в 70-х гг. (т. е. во время заимствования владимирским летописанием известий великокняжеской киевской летописи — по Ю. А. Лимонову) ни у кого не могла возникнуть потребность ликвидировать в киевской летописи известия о том, что Курск некоторое время принадлежал Изя-славу Мстиславичу, а позже — Ольговичам.
С этими наблюдениями следует связать известия киевского текста о подробностях борьбы за Переяславль вскоре после смерти Мстислава Великого, сохранившиеся в Лаврентьевской и в неумело или небрежно сокращенном виде (так же небрежно, как и в случаях с Курском) в Ипатьевской летописи (соответственно статьи 6640 (1132) — 6643 (1135) и 6641 (1133) — 6643 (1135) гг.)[118]. Такие сокращения, очевидно, выгодны Юрию, имевшему первоочередной целью — захват Переяславля и Курска. Эти наблюдения позволяют в предположительной форме датировать киевский источник переяславского летописания временем последних лет жизни Юрия — серединой 50-х гг. Переяславская летопись не редактировалась при Юрии в соответствии с его редакцией киевской летописи, а лишь пополнялась из нее.
Таким образом, редакция киевской великокняжеской летописи, которая была использована при составлении переяславского свода, отразившегося в Лаврентьевской летописи, отличалась от редакции, сохранившейся в Ипатьевской летописи, не только отсутствием поздних черниговских вставок и наличием вытесненных ими текстов, но и сохранностью ряда важных деталей, условно говоря, вычеркнутых Юрием Долгоруким из киевского летописания в середине 50-х гг. XII в.[119]
Известия киевского летописания первой половины XII в. о Курске, сохранившиеся во владимирском летописании (в составе Лаврентьевской летописи) существенно пополняют те сведения, которые сохранились в черниговских фрагментах свода 1198 г.
Ряд сведений Киевского свода 1198 г., интересных для данной работы, но отсутствующих в Ипатьевской летописи, сохранился, как показал А. Н. Насонов, в великокняжеском Московском летописном своде 1479 г.[120]
Несмотря на все увеличивающееся внимание исследователей к русскому летописанию XII в.[121], остается нерешенным ряд вопросов, возникающих при чтении свода 1198 г., т. е. свода, составленного Моисеем игуменом Выдубицким для киевского князя Рюрика Ростиславича.
В последнее время этот свод иногда рассматривается как некое законченное произведение, не получившее более или менее значительных дополнений или исправлений в XIII в. Отмечались преимущественно лишь пропуски и утраты текста. Б. А. Рыбаков считает, что количество материалов, включенных позднейшими летописцами и сводчиками XIII–XIV вв. в свод 1198 г. «крайне незначительно»[122].
Н. Г. Бережков в своих хронологических комментариях к текстам Ипатьевской летописи за вторую половину XII в. неоднократно объяснял нарушения летописной хронологической сетки деятельностью «южно-русского сводчика XIV в.», который не только перемещал отдельные тексты, но и делал большие «вставки» из «владимирского свода» в текст свода конца XII в.[123] В некоторых случаях иное объяснение пока что трудно представить.
Говоря о северо-восточных известиях, занимающих значительное место в описании Ипатьевской летописью событий второй половины XII в., М. Д. Присёлков считал, что они попали в южнорусское летописание в составе северо-восточного «свода 1237 г.». А. Н. Насонов не давал определенной даты привлечения северо-восточного источника южнорусского летописания, предполагая, что он использовался «на исходе XII или в XIII в.». Ю. А. Лимонов считает, что на юге «использовалась владимирская летопись неоднократно и различных редакций»[124].
В южнорусских текстах Ипатьевской летописи за XII в. также можно обнаружить данные, заставляющие предполагать некоторую переработку свода 1198 г., проведенную после его завершения.
Текстуальное сличение и исторический анализ крупных фрагментов статей 6698 (1190) и 6701 (1193) гг. Ипатьевской летописи, рассказывающих о нападении Ростислава Рюриковича с черными клобуками на половцев, показывают их текстологическую зависимость друг от друга и совпадение основных фактов, сообщаемых в этих отрывках[125].
В обоих рассказах действие происходит во время разногласий между Святославом Всеволодовичем и Рюриком Ростиславичем, каждый из них оставил Киев ради своих дел. Инициатива в обоих случаях принадлежит черноклобуцкой знати, Ростислав принимает решение без согласия отца, и сам поход содержит два основных момента — захват стад и пленников (в их числе и представители княжеских родов) и неудачную попытку половцев отбить добычу Ростислава Рюриковича. В обоих отрывках одинаково указано место, близ которого произошло сражение с половцами, — р. Ивля. Последствием похода в обоих текстах были нападения половцев на южные границы Руси. И в том, и в другом рассказе сообщается о несостоявшемся намерении Рюрика идти на Литву, и его сын Ростислав, возвратившись из похода, отправился к отцу во Вручий.
Совпадает и хронология событий. Оба похода приходятся на начало зимы. В первом случае во время похода произошла непредвиденная оттепель, а затем всю зиму шла борьба с половцами, пришедшими «Ростиславлею дорогою». Во втором случае указана дата завершения похода Ростислава Рюриковича — Рождество.
При всем сходстве событий имеются и различия в описании походов, но они допустимы в различных изложениях одного события.
Заметим, что в первом рассказе поход на Литву прервала неожиданная оттепель, во втором — Рюрика отозвал Святослав. Если в статье 6698 (1190) г. Рюрик обвиняет Святослава в небережении Русской земли, то в статье 6701 (1193) г. — Святослав Всеволодович обвиняет в том же Рюрика Ростиславича. Окончание статьи 6698 (1190) г. как бы полемизирует с предшествовавшим походу Ростислава Рюриковича обвинением, предъявленным Святославу. Именно Святослав Всеволодович и его сын Глеб защищают всю зиму Русь, а не Рюрик Ростиславич и его предприимчивый сын. Завершение статьи 6701 (1193) г. говорит весьма невнятно о совместном отражении половцев Святославом и Рюриком.
Лишь одно замечание во втором отрывке свидетельствует, на первый взгляд, довольно категорично против того, что оба рассказа описывают одно событие. Это — замечание второго известия о том, что Ростислав победил половцев «другое», т. е. вторично. Однако это слово находится в текстологически совпадающем с первым текстом отрывке и может рассматриваться как вставка сводчика. Некоторые текстологические совпадения изучаемых текстов при гиперкритическом подходе могут быть названы литературными штампами, но данный отрывок не может так расцениваться. Оба рассказа содержат слишком много фактических, вплоть до датировки, совпадений, чтобы можно было предполагать случайность текстуальных параллелей.
Трудно выявить взаимозависимость и время включения в так называемый свод 1198 г. каждого из рассматриваемых рассказов. Учитывая отдельные неясности и непоследовательность в изложении первого текста (например, захватив добычу, дружина Ростислава возвратилась «восвояси», т. е. в пределы Руси, но затем идет сообщение о сражении на Ивле, «реке половецкой», по свидетельству второго текста), можно предполагать, что для обоих известий использовался более точно повествующий о событиях протограф.
Дублирующие друг друга известия статей 6698 (1190) и 6701 (1193) гг. — факт, ставящий под сомнение вхождение одной из них в состав свода 1198 г., написанного близким к семье Рюрика Моисеем Выдубицким. Если можно допустить, что читатель конца XII — начала XIII в. не замечал хронологическую путаницу, дублирующие друг друга известия в статьях 60-х и 70-х гг. XII в., то составитель реально существовавшего свода 1198 г. не мог допустить хронологическую ошибку в описании событий пятилетней давности. Эта ошибка могла содержаться уже в киевском своде 1238 г., вопрос о котором был поставлен В. Т. Пашуто, но еще не решен нашими историками[126].
В данном историко-географическом исследовании анализ основных источников опирается на сплошное текстологическое сличение свидетельств Ипатьевской и Лаврентьевской летописей за XII в. В работе рассматриваются также сведения Новгородской I летописи, Летописца Переяславля Суздальского, Московского свода 1479 г., отдельные известия Типографской, Львовской, Никоновской и других летописей. Основным источниковедческим пособием для изучения летописных текстов служит капитальный труд А. Н. Насонова «История русского летописания XI — начала XVIII века». При анализе событий учитываются выводы и наблюдения фундаментального исследования Н. Г. Бережкова «Хронология русского летописания», в соответствии с которым приведена датировка. Некоторые данные для историко-географических наблюдений по Черниговской земле содержатся и во внелетописных письменных источниках — в киево-печерском Патерике, уставной грамоте Ростислава Мстиславича и некоторых других.
В качестве вспомогательных источников в работе использованы опубликованные актовые материалы XIV–XVII вв., данные посольских книг, писцовые документы, украинские летописи XVII в., Книга Большому Чертежу, а также картографические источники XVI–XIX вв., списки населенных мест XIX–XX вв. и другие данные.
В работе привлекаются и материалы лингвистических исследований, главным образом ономастические. К сожалению, число исследований по древнерусской ономастике невелико. Важнейшей для данной темы является монографическая работа С. Роспонда. Историко-географические примечания этого ученого довольно странны («Стародуб, город возле Чернигова», «Путивль — Киевская обл.», «Девягорск (1147) — Псковская обл.» — и т. п.)[127], но его исследование ценно тем, что охватывает лингвистическим анализом почти все древнерусские географические названия. Впрочем, этой работе присущ частый в ономастической литературе недостаток — данные берутся не из первоисточника, а из вторых рук (исследования историков, словари имен и т. п.). Например, справедливо не приняв этимологию Ю. С. Виноградского (Болдыж — от «болдыга» — каменная глыба), С. Роспонд относит это название к числу неясных. Однако Новгородская I летопись знает (под 6776 (1268) и 6778 (1270) гг.) братьев бояр Ратислава и Романа Болдыжевичей, и название Болдыжь следует отнести к «посессивам на — jb»[128].
Топонимические данные, а также сведения поздних источников особенно важны при локализации летописных географических названий. Здесь необходимо заметить, что для приурочения исторических географических названий ученые XIX в. в большинстве случаев пользовались способом, состоявшим из двух последовательных приемов. Их можно охарактеризовать как ориентировочный и условно-топонимический приемы. При отсутствии прямого указания на местоположение по данным источника приблизительно определялся район нахождения города и затем по карте или спискам населенных мест XIX–XX вв. находился топоним, созвучный или тождественный летописному. Условность такой методики заключалась в подразумеваемой преемственности существования летописного топонима вплоть до новейшего времени, не подтвержденной указанием промежуточных звеньев.
Еще с конца XVIII в. в отдельных случаях некоторые исследователи (например, А. Ф. Шафонский) обращали внимание на существование в искомом месте городищ и курганов, к началу же XX в. указания на них, а также и привлечение источников XIV–XVII вв. стали довольно часты (П. В. Голубовский). Однако только в советское время, благодаря широкому археологическому изучению городищ, а также разработке методики ретроспективного анализа и комплексного привлечения источников в исторической географии[129], появилась возможность достаточно надежных локализаций летописной географической номенклатуры. Ориентировочный способ сохраняет свое значение лишь как необходимый первый этап в поиске местоположений древних населенных пунктов, урочищ и рек. Кроме этого, необходимо для населенных пунктов выявить их археологические следы, а также проследить преемственность летописного топонима по данным источников последующего времени вплоть до новейшего. Впрочем, не все названия удается локализовать надежно. По недостатку данных некоторые пункты наносятся на карты условно[130].
Приурочение исторических географических названий является важнейшей из вспомогательных задач историко-географического исследования. Локализация сохранившихся в письменных источниках названий служит исходной точкой и основой изучения историко-географической проблематики Древнерусского государства вообще и Черниговского княжества в частности.
В интересах изложения результаты анализа локализаций более ста географических названий Черниговской земли суммированы в приложении. За этим исключением, изложение работы соответствует пути исследования, сочетая географическую (территориальную) и историческую (хронологическую) последовательность рассмотрения данных источников. Выявление и группировка фактов каждого периода истории Черниговской земли ведется по территориальному признаку: от ядра княжества — к его периферии. Исследование группы фактов в зависимости от полноты данных идет либо в исторической последовательности, либо путем ретроспективного анализа, установлением обратной связи явлений. Географический и исторический пути исследования объединяются историко-географическим обобщением по каждому из трех периодов в отдельности и по рассматриваемой теме в целом.
Глава вторая
Формирование ядра Черниговской земли и его место в процессе образования территории Древнерусского государства
Территория Черниговского княжества занимала обширные (около 220 тыс. кв. км) пространства в двух физико-географических зонах: лесостепной — на юге и юго-востоке и лесной — на севере и северо-западе. Основная часть ее располагалась в бассейне Днепра и его важнейшего притока — Десны. Восточную половину Черниговской земли занимала Среднерусская возвышенность, почти полностью входившая в пределы изучаемой территории. На ней берет свое начало одна из главных рек волжского бассейна — Ока, на южных отрогах возвышенности — истоки рек бассейна Дона.
Основные почвы в западной части изучаемой территории — песчаные и супесчаные подзолы, местами (например, в Подесенье) — дерновоподзолистые. На юго-востоке, в Посемье, — обильные типичные черноземы, большую же часть восточной половины земли занимают серые лесные почвы. Преимущественную массу лесов представляют широколиственные и сосново-широколиственные (обширные и ныне Брянские леса)[131].
Начало освоения человеком исследуемой территории было положено в эпоху палеолита (Посемье, Подесенье). В изучаемый период здесь обитало восточнославянское древнерусское население, основным занятием которого было пашенное земледелие с сохранением важного значения охоты, рыболовства, бортничества.
Черниговская земля имеет свою историю, вместе с тем она — существенное звено в системе древнерусских земель-княжений и, чтобы выяснить процесс формирования государственной территории Черниговского княжества, необходимо выяснить связь его с процессом территориального развития Древнерусского государства. Эта связь очевидна, так как Чернигов находился в пределах политического и территориального ядра Древнерусского государства — «Русской земли». Важнейшим же в проблеме возникновения Черниговской земли является, в свою очередь, вопрос о сложении политического и территориального ядра Черниговского княжества.
Государственная территория приходит на смену родо-племенным территориям, поэтому важно выяснить их соотношение. Проблема формирования ядра Черниговской земли тесно связана с вопросом о роли северян в сложении Черниговского княжества и месте этнической северянской территории в этом княжестве.
В дореволюционной литературе под Северской землей (землей северян) традиционно подразумевалась вся территория Переяславского княжества и почти вся территория Черниговского княжества[132]. Подобное широкое понятие Северской земли встречается и в советской историографии[133]. Однако наблюдения Б. А. Рыбакова, подтвержденные работой И. П. Русановой «Курганы полян»[134], показали, что значительная часть левобережья Днепра в Х–XII вв. была занята полянами. Поэтому следует рассматривать вопрос о роли как северян, так и полян в сложении изучаемой территории.
При определении «племенных» территорий (территорий союзов племен) Левобережья и, в свою очередь, их соотношения с государственной территорией можно выделить несколько взаимосвязанных вопросов. Они рассматриваются в следующем порядке: термин «северяне — севера» и его значение; территория левобережных, или черниговских, полян и соотношение ее с территорией северян; восточные и западные северяне и время включения их территории в состав «Русской земли» и Древнерусского государства; северо-восточная часть «Русской земли» — ядро Черниговской земли-княжения.
В Повести временных лет термин «северяне, еѣверены» встречается лишь дважды — под 884 и 885 гг., причем в Ипатьевском списке он вовсе отсутствует[135]. В обеих редакциях Повести под 1024 г. есть термин «сѣверянинъ»[136]. В остальных случаях употребляется «сѣверъ», «сѣверо»[137]. За исключением известия 1024 г., которое, по мнению А. А. Шахматова, относится к Начальному своду, все упоминания о севере-северянах появились в летописи при создании Повести временных лет[138].
A. А. Шахматов в реконструкции Повести счел необходимым под 884 и 885 гг. исправить «северяне», «сѣверены» на основное — «сѣверъ»[139].
Термин «Севера» для обозначения территории, прилегающей к Десне и Сейму, часто применялся наравне с термином «Северская земля» еще в летописании XVI–XVII вв. и посольских книгах[140]. Распространен он и в украинских источниках XVII в., причем в «Летописи Самовидца» употребляется только «Сѣверъ»[141]. Интересно, что Лазарь Баранович, архиепископ Черниговский (1657–1693 гг.), в подражание патриарху «всея Руси» титулуется «милостью божию православный архиепископ Черниговский, Новгородский и всего Севера»[142]. Следует также иметь в виду и указанную Б. А. Рыбаковым надпись «Severia» на иностранных картах России XVI–XVII вв.[143] В начале XVII в. встречается даже термин «северяне», утративший, конечно, свое племенное содержание. Этим термином названы в посольском донесении войска И. И. Болотникова[144].
Объяснение племенного названия «севера», стоящего несколько особняком в ряду полян, кривичей, бужан и др., по созвучию со стороной света неудовлетворительно[145]. Другие объяснения, как показал X. Ловмяньский, также неубедительны[146].
Наиболее приемлемым представляется объяснение этого термина, данное B. В. Седовым, который, отмечая, что славяне в процессе расселения застали в области днепровского Левобережья балтское (к северу от Десны и Сейма) и ираноязычное (к югу от них) население, считает этот термин иранским по происхождению. Исследования лингвистов показали, что слово «север», как и гидронимы этого района Сев и Сава, может восходить к иранскому «seu» — «черный»[147]. В. В. Седов поддерживает это мнение лингвистов, анализируя археологический и антропологический материал, подтверждающий наличие ираноязычного субстрата на территории северян XI–XII вв.[148] Он считает, что в V–VII вв. днепровское лесостепное Левобережье было занято и ираноязычными (сармато-аланскими) племенами, значительная часть которых была вытеснена славянами в бассейн Дона в самом начале VIII в.[149]
Это заключение позволяет считать, что племенной союз левобережных славян, сложившийся на основной территории распространения романской культуры VIII–Х вв.[150], получил наименование «северо» по дославянскому названию местности, заселенной носителями этой культуры. Некоторые племенные союзы славян (древляне, поляне, дреговичи и др.), как известно, получили наименование по названию местности («прозвашася имены своими, гдѣ сѣдше на котором мѣстѣ»[151]). Отличие в данном случае лишь в том, что это иноязычное, древнее название местности, сохранившее свой отличительный характер от других племенных названий (север, севера, а не северяне). Длительное, до конца XVII в., бытование этого географического термина на изучаемой территории, устойчивость его, несмотря на то, что северяне утратили свои этнографические особенности ранее большинства других племен, свидетельствуют в пользу приведенного мнения.
А. Н. Насонов считал, что первоначальным ядром Черниговского княжества было междуречье нежней Десны и Днепра, являвшегося, по его мнению, северянским.
Не принимая мнения Б. А. Рыбакова о существовании полян на Левобережье, А. Н. Насонов, однако, учитывал отмеченное там Б. А. Рыбаковым наличие двух обрядов погребения и по отношению к населению территории, лежащей к востоку от Десны, применял термин «восточные северяне»[152]. Основываясь на известии Повести временных лет под 1024 г., указывающем «сѣвер» в «челе» полка Мстислава Владимировича Черниговского в сражении при Листвене, А. Н. Насонов связывал северян с Черниговом, считая, что отвести показания этого текста можно лишь в случае, «если бы нашлись археологические данные о том, что в Чернигове жили поляне или какое-либо другое племя»[153]. Исследования И. П. Русановой показали, что в Х–ХII вв. правобережная территория полян и левобережная территория лесостепи вплоть до устья Сейма являлись единой областью с однородным населением, с полным тождеством погребального обряда и инвентаря погребений[154]. Если не для всего X в., то для второй его половины это не вызывает сомнения. И. П. Русановой отмечено также, что пределы указанного единства археологического материала на левом берегу Днепра почти полностью совпадают с границами «Русской земли», выявленными А. Н. Насоновым на основании анализа летописных известий[155].
В связи с этим представляет значительный интерес замеченное С. С. Ширинским совпадение западной границы ареала второго периода распространения диргема (833–900 гг.) в Восточной Европе с восточной границей «Русской земли»[156]. Исследователь справедливо связывает почти вековое исключение юго-западной области восточного славянства из сферы распространения куфических монет с появлением на этой территории ран-негосударственного образования, противостоящего Хазарскому каганату, который изолировал зарождающееся государство от контактов с Востоком. На рубеже IX и X вв. наступает третий период распространения диргема, когда эти монеты вновь обнаруживаются по всей восточнославянской территории[157].
Приведенные соображения подтверждают мнение А. Н. Насонова о сложении «Русской земли» в IX в.[158] Вместе с тем восточная граница «Русской земли», совпадающая с границей территории полян Х–ХII вв. (по И. П. Русановой) и с границей распространения диргема (с 833 по 900 г.), делит на две части основную область распространения роменской культуры, совпадающую с территорией, носившей до XVII в. название «Севера». Таким образом, мы приходим к выводу, что в IX в. территория племенного союза оказалась рассеченной политической границей на западную часть, вошедшую в состав «Русской земли», и восточную, находившуюся, вероятно, в зависимости от Хазарского каганата до конца IX в.
Необходимо заметить, что установленная И. П. Русановой граница полян с северянами[159] противоречит свидетельству Повести временных лет о том, что северяне населяли территорию по Десне, Сейму и Суле[160]. На карте И. П. Русановой северян от Десны отделяют южные отроги брянских лесов. Нижнее Посемье — полянское и только самое верховье Сулы у северян. В начале XII в., когда население Левобережья до нижнего Сейма включительно имело выявленный археологически единый этнографический облик, составителю Повести временных лет известно было, что северяне («сѣверъ») жили не только по Сейму, но и по Десне и Суле. Определение территорий славянских племен для летописцев не было случайной задачей[161], поэтому нет основания не доверять в данном случае историку конца XI — начала XII в. Вместе с тем несомненно, что отмеченная И. П. Русановой этнографическая граница существовала в середине X в. Поскольку есть основания считать, что она отражает политическую границу, разделившую в IX в. Северу на две части, этническую границу западных северян и черниговских полян IX — начала X в. следует искать в пределах формировавшейся в ту пору левобережной территории «Русской земли», т. е. между средней Десной и Днепром.
Попытка Г. Ф. Соловьевой определить этнические границы северян IX–X вв. по обряду трупосожжения на стороне встретила возражения со стороны В. В. Седова, по мнению которого, этот обряд не может служить этнографическим признаком[162]. Однако, рассматривая трупосожение как архаичный славянский обряд, сохранившийся у северян[163], С. С. Ширинский на основе изучения рядовых и дружинных погребений Черниговщины пришел к выводу, что границей северян и полян до середины X в. была р. Сновь. Картографирование погребальных памятников левобережных (черниговских) полян, проведенное С. С. Ширинским, свидетельствует, что «на протяжении второй половины X в. они успевают расширить свою территорию за счет восточных соседей — северян от Седнева на р. Снови (летописный Сновск. —
Вряд ли следует рассматривать этот процесс как расширение племенной территории полян вооруженным путем. В нем ведущую роль играли не «поляне» (вооруженные общинники), а именно седневская, сновская дружина, т. е., вероятнее всего, летописная сновская тысяча, упомянутая лишь в XII в. Письменные известия XI в. о воеводах — тысяцких и их дружинах свидетельствуют о ближайшем отношении их к организации суда и дани[165], т. е. о вхождении в раннегосударственный административный аппарат.
Рассматриваемый процесс характеризует завершение государственного освоения территории западных северян в X в., приведшее, как следствие, к принятию западными северянами общего для «Русской земли» «Полянского» этнографического облика[166]. В то же время восточные северяне в результате своей обособленности от «Русской земли» выработали к концу X в. иной, собственно северянский этнографический облик, известный по трупоположениям на горизонте и спиральным височным кольцам.
Полянский этнографический облик «Русской земли» Х–ХII вв. (включавший в себя и западную часть северянской и юго-восточную часть древлянской территорий) свидетельствует о ведущей роли Полянских дружин в процессе сложения «Русской земли», а также и о том, что подчинение западных северян предшествовало государственному освоению земель восточных северян.
С ослаблением Хазарского каганата на рубеже IX и X вв. арабские диргемы вновь появляются в «Русской земле». Судя по этому, летописное предание о том, что в 884 г. Олег возложил на северян «дань легъку» и запретил им платить хазарскую дань[167], подразумевает северян восточных. Начало государственного освоения их территории можно довольно надежно датировать временем около рубежа IX–X вв.
Подчинение Киеву племенных союзов восточных славян не было одноактным событием. Обычно в подтверждение этому приводятся свидетельства о неоднократных походах киевских князей на древлян и вятичей[168]. В процессе образования государственной территории[169] можно выделить начальный и завершающий этапы. Смена этих этапов хорошо прослеживается в земле древлян. Начальным этапом ее освоения было возложение дани в ее архаической форме, при сохранении местной знати. Ее сменяет около 945 г. новая, регулярная форма отчуждения прибавочного продукта, «обеспеченная целой системой административных мер, отражающая создание раннефеодального государства»[170]. Полулегендарный летописный рассказ об установлении княгиней Ольгой «погостов и даней», «уставов и уроков»[171], несомненно, отмечает начало завершающего этапа государственного освоения территории. Реформы Ольги получили дальнейшее развитие в деятельности Владимира Святославича[172].
Вероятно, завершающий этап государственного освоения территории восточных северян начался при Игоре или почти одновременно с деятельностью Ольги в земле древлян, но не позже, ибо ямный обряд трупоположения появляется за восточными пределами основного ареала его распространения несколько ранее (X–XI вв.), чем в земле древлян (XI–XII вв.)[173].
Государственное освоение земель восточных северян, как затем радимичей и вятичей, отличалось по своей социальной природе от покорения территории западных северян. Присоединение в IX в. западных северян происходило в условиях зарождения раннегосударственного образования «Русской земли». Слияние к середине X в. западно-северянской территории с полянской можно рассматривать как основной факт сложения территориального политического ядра Древнерусского государства. Завершение освоения земель восточных северян происходило в условиях реформ Ольги и Владимира, которые «решительно отграничивали последующую эпоху от порядков первобытно-общинного строя»[174], что свидетельствует о создании раннефеодального государства.
Левобережная часть «Русской земли» была активной силой в покорении киевскими князьями территорий восточных северян, радимичей и вятичей, о чем свидетельствуют крупные дружинные центры в Левобережье в Х–ХI вв.
Впервые в Древнейшем своде Чернигов назван лишь в 1024 г. Столь позднее упоминание объясняется тем, что Древнейший свод, судя по его сохранившимся фрагментам, носил «характер местной, киевской «областной» истории»[175]. Однако упоминание Чернигова на втором после Киева месте в договорах Руси с греками, включенных в летопись под 907 и 945 гг., при составлении Повести временных лет, а также сообщение о нем Константина Багрянородного в середине X в. свидетельствуют о Чернигове как о важном центре, имеющем значительную долю в общих доходах «Русской земли»[176]. Раскопки выявили в нескольких местах города, в том числе и на детинце, славянские слои и остатки землянок VIII–IX вв., что позволяет предполагать возникновение Чернигова из «нескольких небольших родовых укрепленных поселков»[177].
Археологические исследования Чернигова и курганов X в. в его окрестностях выявляют значительную имущественно-социальную дифференциацию населения, заметную роль дружинного элемента в жизни этой территории[178]. Эти данные свидетельствуют и о важном значении в X — начале XI в. Сновска, Стародуба и Новгорода-Северского, которые впервые упомянуты лишь в известиях второй половины XI в. (Сновск в статье 1068 г.[179], Стародуб и Новгород в «Поучении» Мономаха в связи с событиями конца 1078 — начала 1079 г.[180]).
Географическое положение Сновска свидетельствует о его тесной связи с Черниговом: он расположен на правом берегу р. Снови, на расстоянии дневного пешего перехода от Чернигова (менее 30 км), не отделен от него естественными рубежами. О значении этого города как военного центра свидетельствует обширнейший курганный некрополь, материалы которого в значительной мере связаны с дружинным обиходом. При наличии трупоположений в яме в некрополе преобладает ранний обряд — сожжение. Северянский архаичный обряд трупосожжения на стороне представлен группой курганов, составляющей около половины всех трупосожжений[181], что свидетельствует о значительном количестве северян в Сновской тысяче. К сожалению, городище Сновска не изучено, подъемный материал неукрепленной его части относится к «раннеславянской и древнерусской поре»[182].
Курганы в окрестностях Стародуба изучены менее полно, и из-за малого количества раскопанных курганов в древнейшей группе (с. Левенка) трудно судить о преобладании того или иного обряда. В трех других курганных группах близ Стародуба (с. Мериновка) представлен только «Полянский» обряд погребения[183]. Стародуб находится за пределами основной области распространения ямных погребений. Однако сходство инвентаря погребений с материалами курганов древнего Сновска, наличие срубного погребения, встречающегося только в крупных дружинных центрах (Киев, Чернигов и его окрестности, Сновск), близость Стародуба к верховьям Снови позволяют предполагать непосредственную связь Стародуба со Сновском[184].
Новгород-Северский и его окрестности изучены недостаточно. Известны главным образом ямные погребения, причем одно из них твердо датировано X–XI вв.[185]
Для выявления восточных пределов ядра Черниговской земли необходимо рассмотреть земли восточных северян, входившие в XII в. в Черниговское княжество. Здесь известен в настоящее время один значительный могильник с преобладанием обряда трупоположения в яме — близ Липинского городища (в 35 км западнее Курска). Однако курганы почти полностью распаханы, и возможно, что значительная часть северянских трупоположений на материке уничтожена. Для юго-восточной северянской окраины харктерны курганные группы со смешанным обрядом погребения (Броварки, Петровское, Ницахи, Гочево, Липино). В них есть хорошо датированные ямные погребения рубежа X и XI вв.[186] Эти некрополи оставлены разноплеменными гарнизонами крепостей Владимира Святославича[187], и нет сомнения в том, что государственное освоение Посемья было завершено в конце X — начале XI в.
Ранее других на этой территории упомянут г. Курск. В Повести временных лет он назван впервые под 1095 г., а также в «Поучении» Мономаха в связи с событиями 1068 г.[188] Однако в житии Феодосия Печерского есть данные о Курске первой половины XI в. Курск в это время управляется посадником, «властелином града», причем родители Феодосия были переведены в Курск из Василева, города Киевской земли[189]. Неизвестно, тянул ли Курск к Чернигову до того, как Мстислав Владимирович в 1024 г. подчинил себе Левобережье (1024–1036). Факт перевода боярской семьи из киевского города в Курск свидетельствует в пользу того, что управление северянской (восточной) территорией контролировалось (с 1036 до 1054 г.) непосредственно Киевом. Курское Посемье окончательно вошло в Черниговскую землю лишь в середине XII в., и это ретроспективно свидетельствует о том, что оно не входило в ядро изучаемой территории.
Обращает на себя внимание расположение основных, известных по Повести городов территориального ядра — ни один из них не является географическим центром этой территории: Сновск стоял на границе черниговских полян и западных северян. Стародуб — близ северной границы «Русский земли» с радимичами, Новгород-Северский — по соседству с восточными северянами и вятичами. Линии Чернигов — Сновск — Стародуб и Чернигов — Сновск — Новгород как бы указывают основное направление распространения политической власти Чернигова. Очевидно, эти города были форпостами государственного основания пограничных областей радимичей (Стародуб), вятичей и восточных северян (Новгород-Северский), так же как Сновск был ранее форпостом освоения территории западных северян.
Территории «племен», как правило, осваивались из двух или трех центров, что убедительно доказано на общерусском материале А. Н. Насоновым. Именно поэтому они оказались поделенными между различными княжествами. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что завершающий этап государственного освоения достаточно отстоял по времени от включения «племен» в состав Киевской Руси.
Соотношение земель племенных союзов (радимичских, вятичских, северянских и др.) с государственной территорией Черниговской земли является очень важной частью общей проблемы соотношения племенной и государственной территорий, тесно связанной с изучением феодальной раздробленности в древней Руси.
Классификация материалов древнерусских курганных захоронений и соотношение их ареалов с летописными известиями о расселении восточнославянских племен, предпринятые А. А. Спицыным и разработанные для отдельных племен в трудах А. В. Арциховского и Б. А. Рыбакова[190], вызвали еще в конце 30-х гг. возражения со стороны П. Н. Третьякова. Основная трудность заключается в том, что границы «племен» прослеживаются по данным преимущественно XI–XII вв., когда уже формировались феодальные области. Строгий критический разбор истории этой проблемы привел И. И. Ляпушкина к подтверждению выводов А. А. Спицына. В результате славянского расселения VI–VII вв. особенности материальной культуры отдельных племен «не только не закреплялись, но должны были стереться. Формирование этнографических особенностей и их закрепление могли происходить лишь в условиях мирной жизни, когда в ходе расселения произошло территориальное обособление этих групп… и у каждой группы стал слагаться свой устойчивый жизненный уклад. Все это могло начаться, по-видимому, сравнительно поздно, не ранее VIII–IX в., и получило свое завершение в X–XI вв.»[191].
Нет оснований для коренной ревизии «племенных» границ, выявленных археологически, ибо в IX–X вв., когда формировались специфические этнографические признаки, «племенные» территории были в силу социально-экономических причин еще обособлены, на них распространялась лишь дань. Государственное влияние было значительным лишь в центрах освоения этих своего рода провинций «Русской земли». Возможна и некоторая местная негативная реакция на господство Киева, способствовавшая устойчивости этнографических отличительных черт. Ориентировочные границы восточнославянских «племен», определенные по археологическим данным преимущественно XI–XII вв., можно признать отражающими в основном и состояние территории на X в.
При сопоставлении карты «племен», вошедших в состав Черниговского княжества, с его границами XII в. видно, что территория княжества включала в себя около половины известных восточнославянских племенных союзов: полян, северян, вятичей, радимичей, дреговичей. Однако ни один из них не вошел в эти пределы полностью. За границей изучаемой территории остались, например, вятичи Москвы, радимичи Прупоя (пещанцы), минские и туровские дреговичи и т. д. (см. карту 2). «Этническая» карта Черниговской земли, таким образом, убедительно противоречит мнению исследователей, считающих, что именно по рубежам племенных союзов раскололась Русь в XII в.[192] Ликвидация этих рубежей была наиболее ярким проявлением завершения формирования феодальной государственной территории. Нельзя согласиться и с тем, что «начало раздробленности было положено распадом пришедших на Днепр славян на отдельные союзы племен»[193]. Подобное мнение высказывалось в XIX в. Н. И. Надеждиным, М. П. Погодиным и рядом других историков. Еще В. И. Сергеевич привел ряд фактов, убедительно опровергающих эту точку зрения[194].
Для X в. рассмотренные выше факты свидетельствуют о процессе политической консолидации «Русской земли» и активном участии левобережной знати в подчинении киевскими князьями территорий восточных северян и южных районов земель вятичей и радимичей. Лишь к середине XI в. складываются предпосылки раздела «Русской земли».
На основании летописной статьи 968 г., относящейся к Древнейшему своду, А. Н. Насонов справедливо отрицал существование в Чернигове второй половины X в. княжеского стола и тем более князя, подобного древлянскому Малу или вятическому Ходоте[195]. В рассказе 968 г. об осаде Киева печенегами (в отсутствие Святослава Игоревича) приводятся слова воеводы Претича, свидетельствующие о том, что левобережные дружины непосредственно подчинялись киевскому князю и обязаны были защитить Киев и выручить княгиню Ольгу с внуками: «…аще ли сего не створимъ, погубити ны имать Святославъ»[196].
Источники не содержат сведений о борьбе левобережной местной знати X в. с киевским князем. Зная полянскую принадлежность Чернигова второй половины X в. и то, что полянская династия была уничтожена до X в., нельзя предполагать правление в этом городе князя местной династии. Чернигов входил в состав «Русской земли» и, судя по более раннему, в сравнении с древлянской территорией, появлению «Полянского» обряда в восточно-северянской земле, опережал древлян в социальном развитии. Продолжая сравнение с древлянской землей, нельзя полностью отрицать возможность существования княжеского стола (новой, не местной традиции) в Чернигове первой половины X в. (до 968 г.), ибо известно, что после «уставления» земли древлян, там в Овруче существовал новый княжеский стол, занимаемый Олегом Святославичем (970–977 гг.)[197]. Однако неизвестны даже вероятные претенденты из «дома Рюриковичей» на черниговский стол.
Как доказательство существования в середине X в. местных черниговских князей иногда приводятся материалы кургана Черная могила, датируемого византийской монетой 945–959 гг. (раскопки Д. Я. Самоквасова, 1872–1873 гг.). Анализ данных раскопок позволил Б. А. Рыбакову сделать вывод, что общий характер обряда погребения и его инвентарь (величина кургана, расположение его вблизи валов Чернигова X в., наличие одновременно оружия и культовых предметов) свидетельствует о захоронении «одного из неизвестных нам черниговских князей эпохи Святослава»[198]. Однако такой же характер могло носить и погребение воеводы-боярина или «старейшины града» («градника», «властелина града»), функции которых во многом связаны с архаической, дофеодальной традицией и в X в. были многообразны — от военных и фискальных до жреческих. О последнем свидетельствует описание языческих жертвоприношений в честь победы над ятвягами в летописном (983 г.) и проложном сказаниях об убитых в Киеве варягах-христианах[199]. Поэтому и материалы Черной могилы не позволяют выйти из области предположений при попытке доказать существование черниговского княжеского стола в X в.
Остается несомненным отсутствие княжеского стола в Чернигове второй половины X — начала XI в. Черниговский стол возник в результате борьбы между братьями Ярославом Мудрым и тмутараканским Мстиславом Владимировичем, приведшей к временному (1024–1036 гг.) разделу «Русской земли» по Днепру[200]. Однако, как убедительно доказал А. Н. Насонов, и в это время значительными были силы единства «Русской земли» под властью Киева, что отчетливо прослежено в стремлении составителей Древнейшего летописного свода подчеркнуть исторические права и господствующее значение Киева в «Русской земле»[201]. Поэтому после смерти Мстислава в Чернигове не был посажен князь, Ярослав стал «единовластием Русской земли».
Вместе с тем временное обособление Левобережья способствовало возвышению Чернигова. О значительных экономических возможностях княжества свидетельствует развернувшееся в Чернигове первой половины XI в. каменное строительство. Мстислав заложил около 1036 г. церковь св. Спаса — одну из древнейших, сохранившуюся до наших дней. Неподалеку от нее находился построенный несколько ранее княжеский каменный терем[202]. Летопись отмечает, что Мстислав был «милостивъ, любяше дружину по велику, а именья не щадяше»[203], что свидетельствует об укреплении княжеской администрации. Обособление Чернигова при Мстиславе способствовало созданию социально-экономических предпосылок обособления феодальной области-княжения Черниговской земли.
В истории Черниговской земли период X — первой половины XI в. был временем формирования важнейших раннефеодальных центров (Чернигов, Сновск, Стародуб, возможно, Новгород-Северский), временем сложения территориального и политического ядра княжества. Ядром земли-княжения стал северо-восточный сектор «Русской земли», опережавшей в развитии феодальных отношений другие древнерусские территории. Основным фактом формирования территории Черниговского княжества было подчинение государственной княжеской власти «племенных» территорий восточных северян, радимичей и вятичей в интересах формирующегося господствующего класса «Русской земли», и в первую очередь знати ее северо-восточной части. Однако необходимо учитывать и факт встречного процесса — классообразование в подчиняемых и подчиненных землях, иначе картина формирования государственной территории была бы неверна[204].
Подчинение значительных территорий, даннический по преимуществу способ изъятия части прибавочного продукта, оборона южных окраин — все это вызывало необходимость существования относительно единой политической организации, подчиненной киевским князьям, отражавшей общность экономических интересов складывающегося класса феодалов. Тенденцию же обособления Левобережья питали корни уже сложившихся к середине XI в. раннефеодальных социально-экономических отношений. Временный раздел «Русской земли» в 1024–1036 гг. лишал Киев доходов, поступавших из Левобережья, в пользу Чернигова и тем самым не только способствовал сложению военного и административного аппарата черниговского княжеского стола, но и содействовал развитию особых, по отношению к киевскому столу, экономических интересов левобережной феодальной знати. Пережитки родо-племенной организации территории могли лишь в некоторой мере замедлить или ускорить начавшийся в середине XI в. процесс дробления территории Древнерусского государства, процесс, начало которого отразилось в «завещании» Ярослава заповедью — «не преступати предела братня».
Глава третья
Формирование территории Черниговского княжества
(вторая половина XI — середина XII в.)
«Завещание» Ярослава[205] не содержит достаточных данных о размере волостей «триумвиров» «Русской земли» — Изяслава, Святослава и Всеволода Ярославичей. Оно было написано только в 70-х гг. XI в. и излагало взгляды печерских летописцев на княжеские усобицы того времени[206], не преследуя фактографических целей. Дальнейшее изложение событий до середины 90-х гг. также дает мало сведений о территории Черниговского княжества. Границы его определяются главным образом по данным конца XI и первой половины XII в., когда во время споров за волость часто употребляется аргумент отчинности[207]. Однако о владельческой принадлежности самого Чернигова в это время имеются данные, позволяющие проследить перемены на черниговском столе.
Святослав Ярославич, родоначальник черниговских князей, княжил в Чернигове с 1054 г. до 22 марта 1073 г., когда он при помощи Всеволода изгнал Изяслава и занял киевский стол[208]. Неизвестно, кто затем занимал черниговский стол до смерти Святослава 27 декабря 1076 г. Со времени В. Н. Татищева принято считать, что в Чернигове княжил Всеволод Ярославич[209], но это вызывает сомнения[210].
В 1077 и 1078 гг. черниговский стол был предметом спора между внуками Ярослава, с одной стороны, и Всеволодом — с другой. В мае 1077 г. Чернигов на восемь дней захватил Борис Вячеславич[211]. В том же году, 15 июля, Всеволод примирился с Изяславом Ярославичем, вновь занявшим киевский стол, и вокняжился в Чернигове. 25 августа 1078 г. Борис и Олег Святославич, придя из Тмутаракани, нанесли поражение Всеволоду и вошли в Чернигов. На Нежатиной Ниве 3 октября 1078 г. они были разбиты силами киевского Изяслава Ярославича и Всеволода; в бою погибли и Борис и Изяслав[212]. После этого, вокняжившись в Киеве (1078–1093 гг.), Всеволод «переима власть Русьскую всю и посади сына своего Володимера в Черниговѣ»[213]. В данном случае очевидно, что под всей Русью подразумевается «Русская земля». Сохранение княжеских столов в Чернигове и Переяславле (по известию 1093 г. так сидел второй сын Всеволода — Ростислав[214]) свидетельствует о том, что разделение по «завещанию» Ярослава и учреждение в «Русской земле» двух новых княжеских столов были вызваны не столько стремлением предотвратить усобицы среди Ярославичей, как писали печерские летописцы, сколько необходимостью укрепления государственной власти в центрах «Русской земли». В Черниговской земле в числе факторов, вызывавших потребность усиления власти, нужно отметить необходимость завершения освоения земли вятичей и обеспечения защиты от половецких набегов, ибо в конце 70-х гг. XI в. половцы доходили до Стародуба и Новгорода-Северского, чего впоследствии уже не случалось.
Всеволод, получивший «всю Русскую власть», не мог уже обходиться без помощи двух княжеских столов Левобережья. Вероятно, наряду с другими причинами борьба с местническими тенденциями как левобережной, так и правобережной феодальной верхушки заставляла Всеволода пренебрегать советами «смысленых» бояр, старой знати и искать опору в младшей дружине, у «уных», то есть у менее экономически и политически самостоятельной, а следовательно, и более надежной части дружины, за что его и осуждает составитель Начального свода[215].
В 1094 г. Олег Святославич захватил Чернигов у Мономаха, но в 1096 г. был оттуда изгнан Владимиром Мономахом и киевским Святополком. В 1097 г. на Любечском съезде был принят «принцип династического разделения Русской земли между различными княжескими ветвями при соблюдении ее единства перед лицом внешней опасности»[216]. По этому решению черниговские владения Святослава Ярославича достались его сыновьям — Давыду, Олегу и Ярославу[217].
Примерное определение границ отчины Святославичей возможно при сопоставлении свидетельств второй половины XI в., с одной стороны, с преимущественно летописными данными первой половины XII в. — с другой, то есть при рассмотрении периода формирования государственной территории Черниговского княжества в целом (середина XI — середина XII в.) и сопоставлении данных этого времени с наблюдениями, относящимися к предшествующему периоду.
Для определения границ отчины Святославичей необходимо исходить из территориального ядра Черниговского княжества — «земли», «области», которое укладывалось в границы «Русской земли», и сопоставления его с прилегающими территориями. Территориальное ядро Черниговской земли состояло из двух частей — территории Чернигова и новгород-северской территории, лежавшей к востоку от Чернигова. Первая разделялась нижним течением Десны, и южная ее часть называлась в черниговских по происхождению известиях Задесеньем[218]. Об этой собственно черниговской территории, или «Черниговской волости в узком смысле», говорил в 1158 г. Святослав Ольгович: «Черниговъ съ 7-ю городъ пустыхъ: Моровиескъ, Любескъ, Оргощь, Всеволожь, а въ нѣхъ сѣдять псареве же и половци»[219]. Основными городами на собственно черниговской территории были[220]: Любеч (на Днепре), Оргощ (на р. Белоус), между Любечем и Оргощем — Листвен, Моровийск и Лутава (близ Десны); в Задесенье — Всеволож, Белавежа (у истока р. Осетр), Бахмач (на р. Борзне), Уненеж (на р. Остере), Глебль (на р. Бол. Ромен?) (здесь и далее см. карту 3).
Западнее Чернигова от устья Боловоса (современная р. Белоус) вверх по реке и далее до Любеча находилась «вся жизнь» черниговских князей — княжеские села, которые часто сжигались киевскими князьями, стоявшими при осадах Чернигова «на Боловесе»[221]. Эти села на Белоусе обнаружены Д. И. Блифельдом[222]. Здесь же был случайно найден в 1821 г. золотой амулет-змеевик — знаменитая «черниговская гривна», принадлежавшая, предположительно, Владимиру Мономаху[223].
Задесенье было менее заселено, возможно, из-за значительного количества болот и солонцеватых почв[224]. Вероятно, здесь помещались черниговские «свои поганые» (например, ковуи) выполнявшие роль военного заслона[225]. Очевидно, стратегическое размещение этих городов. Центр обороны от нападений из Посулья — Всеволож, находясь в узком проходе между Остерскими и Придеснинскими болотами, контролировал юго-восточный путь к Чернигову. На расстоянии дневного пешего перехода (около 30 км) от Всеволожа находились: Уненеж, контролировавший переправу через р. Остер и проход между Смолежским и Остерским болотами; Белавежа и находившийся на расстоянии дневного перехода к юго-востоку от нее Глебль контровали путь из Посулья; Бахмач контролировал восточное направление (путь от Выря). Фактически указанные города были форпостами Всеволожа.
Стратегическое значение задесненских городов хорошо иллюстрируют события осени 1147 г., когда Изяслав Давыдович и Святослав Ольгович, будучи оставлены в Посулье половцами, узнавшими о намерении киевского Изяслава Мстиславича пойти «перекы к ним к Сулѣ, идеже стояхуть», поспешили отступить в Чернигов через Глебль и Всеволож. Шедшие на Сулу Изяслав и Ростислав Мстиславичи попытались перехватить отступавших, резко изменив свой путь в северо-восточном направлении[226], но опоздали: «…поидоша имъ перекы, не перестигоша ихъ до Всеволожа, уже бо бѣ Изяславъ Давыдовичь, и Святославъ Олгович, и Всеволодич Святославъ; ушли бяху мимо Всеволожь» к Чернигову. Узнав о падении Всеволожа, жители Уненежа, Бахмача и Белавежи пытались бежать «в поле», Глебль же смог выдержать осаду[227].
Расположение указанных городов определяет собственно черниговскую территорию. Западные и южные ее пределы совпадали с границами Черниговской земли, которые не вызывали споров в ту пору, вероятно, вследствие совпадения с естественными рубежами. Эти границы были отмечены уже К. М. Бороздиным в 1811 г. Западной границей служил Днепр. Южным пограничным пунктом на нижней Десне была черниговская Лутава, на противоположном берегу в устье р. Остер находился переяславский Остерский Городец. Западнее Лутавы граница Черниговской волости с киевской левобережной территорией шла к устью р. Тетерев по естественным рубежам (болота Выдра и Вершина). К востоку от Лутавы граница проходила по р. Остер[228] до Белавежи. Далее граница захватывала верховья р. Ромен с г. Глеблем. В середине XII в. граница Черниговской земли продолжалась восточнее, к городам Попаш, Вьяхань и Вырь, но не была устойчивой. В первой половине XII в. территория Выря была переяславской. Поэтому граница Задесенья, предположительно от Глебля, шла меридианально к Сейму, восточнее г. Бахмача. Можно напомнить, что Бахмач и Глебль находились близ границы области распространения ямных погребений, которая, как отмечалось, совпадала с пределами «Русской земли».
Поделиться книгой: