Помоги проекту - поделись книгой:
Алексей Константинович Зайцев
Черниговское княжество X–XIII вв.
Алексей Константинович Зайцев родился в Москве в 1939 г. В 1964 г. окончил исторический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова по специальности историк-археолог.
До 1966 г. работал преподавателем истории в средней школе. С 1966 по 1969 г. был научным сотрудником Государственного Исторического музея, откуда ушел в аспирантуру Института истории АН СССР. После окончания аспирантуры был зачислен в Институт истории на должность младшего научного сотрудника в сектор исторической географии. Защитил диссертацию и получил степень кандидата исторических наук в 1976 г. В 1983 г. перешел на работу в отдел картографии ГИМ. С 1986 — заведующий отделом картографии, с 2001 — ведущий научный сотрудник отдела. С 2008 г. — на пенсии.
В 1991 г. принимал участие в учредительной конференции Московского музейного союза и был избран членом его правления. В 1998 г. указом Президента РФ А. К. Зайцеву присвоено звание «Заслуженный работник культуры Российской Федерации».
Во время учебы в университете Алексей Константинович специализировался по кафедре археологии под руководством Б. Н. Гракова. Проходил археологическую практику в экспедиции Б. А. Рыбакова (Раскопки древнерусского города Любеча).
Первоначально научные интересы Алексея Константиновича были сосредоточены на Тмутаракани под властью русских князей. А после поступления в аспирантуру темой диссертации (научный руководитель — В. Т. Пашуто) стало историко-географическое изучение Черниговского княжества.
С 80-х годов основным объектом исследования для Алексея Константиновича стало Куликово поле как регион чернигово-рязанского порубежья, очень приблизительно известного по письменным источникам. В изучении истории заселения Куликова поля (в широком, средневековом, понимании как лесостепного региона между верховьями Оки и Дона) Алексея Константиновича привлекали перспективы комплексного использования источников — археологических, письменных, картографических, данных топонимики. Алексей Константинович в том числе обратился к истории формирования летописных памятников Куликовского цикла, привел развернутую аргументацию в пользу датировки создания Летописной повести «О побоище иже на Дону» во второй половине 1385 г. Итоги исследований на Куликовом поле и изучения знаменитого сражения подведены ученым в статьях сборника «Куликово поле и Донское побоище 1380 года» (Труды ГИМ. Вып. 150. М., 2005).
Основные положения диссертации А. К. Зайцева «Черниговское княжество X–XIII вв. Историко-географическое исследование», защищенной в Институте истории СССР АН СССР в 1976 г., опубликованы в серии статей 1974–1975 гг., 1981 гг.
Предлагаемая вниманию читателей публикация текста диссертации и нескольких более поздних статей историко-географической тематики дают цельное и наиболее полное представление о научных взглядах исследователя на географию Черниговского княжества в исторической динамике.
Книга выходит в год 70-летнего юбилея А. К. Зайцева, позволяя осознать актуальность результатов его исследований.
Введение
К настоящему времени в ходе развития советской исторической науки сложилась, достаточно четко определив свои задачи, историческая география как наука, имеющая свой предмет. Историческая география как отрасль исторических знаний изучает географию исторического прошлого человечества и имеет основные разделы: историческая физическая география, историческая география населения, историческая география хозяйства и историческая политическая география. Она сохраняет и свои вспомогательные функции, считавшиеся буржуазными исследователями основной задачей историко-географических изысканий. Такое понимание, данное В. К. Яцунским, является результатом тщательного анализа историко-географических приемов в исследованиях В. И. Ленина и глубокого изучения длительного пути западноевропейской и отечественной исторической географии[1].
Хотя историческая география населения и экономики Древней Руси в исследованиях археологов и делает существенные попытки выйти за рамки этапа накопления материала (в изучении заселенности территорий, географии сельского хозяйства и ремесел, торговых связей), важной задачей историко-географического исследования Древней Руси остается изучение сложения государственной территории. Это объясняется не столько наличием и степенью изученности источников, сколько значительностью проблемы, тесно связанной с исследованием становления феодальной формации и образования Древнерусского государства. Проблема истории формирования государственной территории Древней Руси (с учетом существенного отличия этой территории от родоплеменных и этнических областей) была впервые поставлена в советской историографии и возникла в связи с общей задачей изучения образования и развития феодального Древнерусского государства, на основе строго научной методологии. Эта проблема справедливо считается одной из труднейших по конкретному исполнению и самых сложных в теоретическом отношении[2].
«Государство — это есть машина для поддержания господства одного класса над другим»[3]. Данное определение раскрывает сущность, по выражению В. И. Ленина, «государства в собственном смысле слова». Известно, что «по сравнению со старой родовой организацией государство отличается, во-первых, разделением подданных государства по территориальным делениям… Вторая отличительная черта — учреждение публичной власти, которая уже не совпадает непосредственно с населением… Для содержания этой публичной власти необходимы взносы граждан — налоги»[4]. Исходя из основных положений историко-материалистического учения о государстве, А. Н. Насоновым было дано определение понятия государственной территории, которое можно передать следующим образом. Под государственной территорией в собственном смысле слова понимается разделенная по административному признаку территория, население которой в интересах господствующего класса подчинено публичной власти, имеющей особый аппарат насилия, творящей суд и устанавливающей разного рода поборы-налоги (выделено А. Н. Насоновым)[5]. Рассматривая расширение государственной территории как распространение по населенной территории функций государственного аппарата принуждения (дани и суда), А. Н. Насонов в книге «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства» поставил и в основном разрешил принципиально новую задачу: выяснение процесса сложения государственной территории «Русской земли» и древнерусских княжеств-земель в ходе общественного развития «Древней Руси»[6]. На основании тщательного анализа материала источников А. Н. Насонов показал, что территория Древнерусского государства складывается в результате внутреннего процесса, с развитием нового способа производства и с распадом родо-племенных связей. Она складывается там, где появляется феодализирующаяся знать и как результат классовых противоречий — организация принуждения. Сложение древнерусской государственной территории следует рассматривать как результат борьбы господствующего класса за расширение власти и доходов, что проявляется в распространении из «Русской земли» (политического и территориального ядра Древнерусского государства) княжеской дани и суда (аппарата насилия). Формирование государственной территории закономерно связано с развитием феодального способа производства на Руси и выступает как одно из важных проявлений процесса феодализации[7]. Такой подход к изучаемой проблеме позволил историко-географическому исследованию занять существенное место в изучении социально-экономического развития Древнерусского государства[8].
Важнейшее значение работы А. Н. Насонова состоит в том, что подлинно научный подход к изучаемой теме привел исследователя к рассмотрению государственной территории Руси в процессе ее формирования, что и сделало географию Древней Руси действительно исторической[9]. Буржуазные исследователи занимались преимущественно локализацией летописных географических названий и определением границ княжеств, причем их выводы, их исторические карты были суммарны, вне динамики, как бы вне исторического развития, не учитывалось качественное отличие племенных территорий от государственных, данные X в. использовались для определения территорий XII в. и т. п.
Сложение сплошной территории Древней Руси как государственной в собственном смысле этого слова завершалось уже в условиях начавшейся феодальной раздробленности, когда в конце XI — начале XII в. границы земель-княжений пришли в соприкосновение[10]. Изучение последующего развития древнерусской государственной территории, процесса формирования земель-княжений в период феодальной раздробленности, изменений и усложнений их структуры, дальнейшей динамики границ, выявление внутренних границ, возникших в результате дробления земель-княжений, не входило в задачу исследования А. Н. Насонова. Если в отношении некоторых земель эти вопросы и затрагивались, то только попутно, в интересах решения основной задачи.
Учитывая основные выводы исследования А. Н. Насонова, указанные проблемы целесообразно первоначально рассмотреть в рамках отдельных земель-княжений Древнерусского государства, т. к. в XII–XIII в. можно в известной мере говорить об относительной самостоятельности их исторического развития, с другой стороны — к этому походу вынуждает и сравнительно большой объем исторического материала для изучения отдельных земель Древней Руси.
Всякая постановка отдельной научной проблемы является так или иначе механическим извлечением ее из общего круга взаимосвязанных научных проблем, отражающих реальный естественно-исторический процесс. Такое изъятие неизбежно для углубленного изучения отдельных проблем, но это изучение будет односторонним, если не видеть связи исследуемой проблемы, ее места в общей исторической проблематике — с одной стороны, и с другой — места изучаемого предмета в существовавшей исторической действительности.
Сложение территории Черниговского княжества, одного из крупнейших княжеств Древней Руси, является важной частью общей проблемы формирования и роста государственной территории Руси. Чернигов на всем протяжении истории Древнерусского государства был одним из его ведущих центров и, пожалуй, на всех этапах древнерусской истории не опускался ниже второго места по своей политической значимости. Начальный этап формирования Черниговской земли, ее зарождение (образование территориального и политического ядра) происходит еще в условиях относительно единой Киевской Руси, она завершает в основном свое формирование во второй половине XI — середине XII в.; во второй половине XII — первой половине XIII в. Черниговское княжество достигает своего расцвета, активно борется за общерусское господство, стремясь использовать киевский стол как инструмент достижения этой цели. В этот период, несмотря на появление ряда второстепенных княжеских столов Черниговской земли, она выступает в течение полувека как относительно единое политическое целое и вскоре после монгольского вторжения Черниговская земля распадается на ряд удельных княжеств.
Такая периодизация не только логична (зарождение — формирование — дальнейшее развитие), она соответствует реальному ходу событий в Черниговской земле — с одной стороны, и общей периодизации развития феодализма Древней Руси (X — первая половина XI в.: вторая половина XI — середина XII в.; вторая половина XII — середина XIII в.)[11] — с другой.
В настоящее время советские исследователи уделяют большое внимание истории периода феодальной раздробленности, проблемам политической иерархии (соответствующей расчлененному характеру земельной собственности), изучению вопроса о характере и форме Древнерусского государства[12]. При рассмотрении проявлений феодальной раздробленности историко-географическое исследование имеет первостепенное, хотя и не решающее значение, оно было бы односторонне без социально-экономического изучения процесса феодальной раздробленности, способного определить сущность этого исторического явления. О единстве или раздробленности здесь говорится как о политических явлениях, ибо в силу замкнутого, натурального характера феодального хозяйства об экономическом единстве не может быть речи. Речь идет о проявлявшемся наиболее отчетливо в состоянии государственной территории, единстве или раздробленности государства, т. е. организации классового господства феодалов в целях получения феодальной ренты.
В историко-географическом исследовании, посвященном отдельной области, при рассмотрении данных о деятельности публичной власти более или менее широкие социально-экономические выводы могут иметь лишь предварительный или даже гипотетический характер, ибо нет достаточных оснований считать древнерусские земли-княжения полностью обособившимися, вышедшими из системы социально-экономических связей Древнерусского государства. Общие выводы о состоянии земель-княжений (как в целом на Руси, так и в отношении отдельных земель) можно будет сделать лишь на основании сопоставления, сравнительного анализа состояния приблизительно в равной степени изученных земель-княжений Древнерусского государства.
Основные выводы историко-географического исследования суммируются в исторических картах. В данной работе пути и цели исследования во многом обусловлены важной практической задачей — подготовкой карт Атласа истории СССР. Картографирование феодальной раздробленности относится к числу наиболее сложных проблем в разработке Атласа[13]. Академический характер Атласа предполагает строгий отбор, группировку и анализ исторических фактов для отображения результатов исследований на картах[14]. Карты периода феодальной раздробленности нуждаются в ряде серьезных уточнений. Это относится и к карте Черниговской земли.
Опыт показывает, что до настоящего времени на картах сохранились ошибочные локализации исторических географических названий, выполненных в прошлом ориентировочным и условно-топонимическим способами. От правильности приурочения исторической географической номенклатуры зависит не только определение направления путей, пределов территории, но и правильность выводов об этническом и социально-экономическом развитии этих территорий. На материалах истории Черниговской земли это хорошо видно при локализации Домагоща, позволившей надежно определить границы «Вятичей» XII в.
Вместе с тем на исторических картах Руси можно найти ошибочные, ставшие традиционными границы территорий. Это объясняется тем, что дореволюционные историки часто определяли границы восточнославянских «племен» IX–X вв. по упоминаниям их названий в летописании середины XII в. или же, наоборот, отождествляли границы «племен» с пределами княжеств XII–XIII вв. Историко-географическое изучение Черниговской земли позволяет выявить такого рода ошибки в определении территории «Вятичей» XII в., в соотношении границ «Дреговичей» XII в. и Туровского княжества.
Поскольку большинство карт по истории Древней Руси носит суммарный характер, постольку в них часто не находит отражения динамика границ периода феодальной раздробленности. Для карт Черниговской земли особенно показательно положение Курского княжества, в течение почти 100 лет переходившего от Переяславля к Чернигову и обратно, прежде чем закрепиться в Черниговской земле.
Получившие в настоящее время широкое развитие топонимические исследования позволяют уточнить локализацию, а также транскрипцию исторических географических названий. Лингвистические данные позволяют убрать с исторической карты ошибки типа «р. Ражня» (правильно: Порохный лес)[15].
Ошибочно представления такого рода были, с одной стороны, результатом некритического использования данных источника, отсутствия строгой методики историко-географических изысканий, с другой стороны — следствием недостаточного внимания к исторической географии, считавшейся лишь дисциплиной вспомогательной. Однако в самой основе историко-географических ошибок, сделанных дореволюционными исследователями, лежит неправильность методологических установок, в некоторых случаях усугубленная буржуазно-националистической концепцией. На основе современной методологии и новой историко-географической методики, на базе достижений современного источниковедения, археологической науки и данных смежных дисциплин возможны значительные коррективы исторических карт, посвященных Древней Руси.
Таким образом, предлагаемая работа является попыткой специального историко-географического исследования одной из крупнейших земель-княжений Древней Руси — Черниговского княжества и связана с разработкой карт по истории Древней Руси Атласа истории СССР. Задачи исследования: на основе сравнительного анализа летописных источников и привлечения археологических данных, а также ретроспективного применения материалов XIV–XVII вв. проследить на протяжении X–XIII вв. зарождение, возникновение и развитие территории Черниговского княжества как процесс, протекавший в результате борьбы господствующего феодального класса за расширение власти и доходов. Особое внимание уделяется вопросу государственного освоения территорий племенных союзов и сопоставлению «племенных» границ с государственными, а также проблеме образования в земле-княжении территориально-административных единиц — волостей, а следовательно, и образованию внутренней структуры Черниговской земли как феодальной государственной территории. С последним вопросом тесно связана сложная проблема возникновения и развития феодальной раздробленности Древней Руси. Здесь приходится ограничиться выявлением отдельных фактов, имеющих отношение к этой большой проблеме, разрешение которой возможно лишь в более широких хронологических и территориальных, общерусских рамках.
Следует отметить одну особенность Черниговской земли: ее история — достояние трех братских народов. Это единственное княжество Древней Руси, которое одновременно включало в свои пределы значительные части будущих территорий белорусского, украинского и русского народов. Так как исторические карты широко привлекаются для исследования лингвистических и этнографических проблем, то можно надеяться, что историко-географическое исследование Черниговской земли будет в некоторой мере способствовать решению этих задач[16].
Глава первая
Историография и источники историко-географического изучения Черниговской земли
Начало изучения территории Черниговского княжества связано с именем В. Н. Татищева. Историческим исследованиям В. Н. Татищева присущ синкретизм, свойственный любой науке, находящейся на первых этапах своего развития. В них он выступает как историк-исследователь и политический дяетель-публицист, как последний сводчик летописных текстов и источниковед, есть в его трудах элементы этнографии, лингвистики, хронологических, генеалогических исследований и др. Преувеличенное внимание к той или иной черте этого исследования, «выпячивание» ее может исказить общее представление о труде В. Н. Татищева. Учитывая это, можно говорить о значительном внимании замечательного ученого к пространственному элементу исторического исследования. «Гистория или деесказания и летописи без землеописания (географии) совершенного удовольствования к знанию нам подать не могут», — писал В. Н. Татищев в «Предложении о сочинении истории и географии российской»[17].
Важна не только постановка задачи, но и конкретные исследования и замечания В. Н. Татищева, касающиеся в первую очередь локализации летописных географических названий. Исследователь достаточно осторожен в своих выводах, во избежание ошибок он «именно двояко и трояко, яко же и границы положил»[18]. С такой осторожностью он, например, подошел к названию города Бловь или Обловь[19]. В. Н. Татищев широко привлекает исторические данные и для своего «Лексикона». Для данной работы интересны многие замечания ученого. Он сообщает, что еще в XVIII в. сохранялось старое название территории северян: «Севери, которое имя доднесь хранится», но в той же статье есть и замечание с характерным для Татищева словом «мнится», свидетельствующее о том, что некоторые его суждения покоились на весьма незначительных основаниях: «Черная Русь нигде в гисториях не упоминается, и где была, не очень известно, однакоже, мнится, от Чернигова прозвалась»[20]. Некоторые традиционные ошибочные представления о границах княжеств, сохранившиеся до наших дней, восходят к «Истории» В. Н. Татищева. Например, этот историк положил начало ошибочному мнению о том, что в Туровское княжество входили в XII в. города Случеск и Клеческ[21].
Можно считать, что приурочения летописных географических названий, предпринятые В. Н. Татищевым, легли в основу русских историко-географических исследований, они принимались или оспаривались несколькими поколениями историков, уделявших внимание древнерусской географии. Пример внимания к историко-географическим трудам В. Н. Татищева — публикация с вводной статьей и комментариями цитированной выше «Руссии», предпринятая Н. И. Надеждиным, много сделавшим для развития исторической географии[22].
Ряд полезных наблюдений историко-географического характера можно найти в книгах И. Н. Болтина. Анализируя события 1146–1147 гг. в Черниговской земле, он заметил М. М. Щербатову, что «Вятичи не город, но великая область», что летописные известия 1146–1147 гг. позволяют определить эту территорию, что нельзя принимать за достоверные сообщения Никоновской летописи о Туле, Дубке, Рязани, как это делал М. М. Щербатов. Однако, принимая некоторые предположительные суждения В. Н. Татищева за доказанные, И. Н. Болтин ошибочно предлагал, например, вместо г. Обловь читать Белев[23] (такое прочтение до сих пор встречается в краеведческой литературе). Также, правильно отметив, что Леклерк путает хазарскую Белую Вежу с Беловежей в верховьях Остра, он настаивал на неправильной локализации хазарской Белой Вежи (на месте совр. г. Бе-рислав Херсонской обл.), в осторожной форме («мнится») предложенной В. Н. Татищевым[24]. Вскоре А. X. Лерберг, ученый очень тщательный в своих историко-географических исследованиях, подробно разобрался в причинах ошибки В. Н. Татищева. Следует заметить, что именно А. X. Лерберг сумел убедительно доказать существование Белавежи в верховьях Остра, не только сославшись на упоминание городища в Книге Большому Чертежу, но и дав описание валов городища, указав на древние находки (судя по изложению — древнерусские шиферные пряслица)[25].
Известно, что и в трудах географов XVIII в. присутствует исторический элемент, частью «землеописания» были археологические наблюдения[26].
Ряд исторических заметок, посвященных территории отдельных частей Черниговского княжества, находится в топографических описаниях, сделанных по время генерального межевания, главным образом в конце XVIII в. По территории Черниговского княжества опубликованы пять топографических описаний (Калужская, Курская губернии, Тульское, Черниговское и Новгород-Северское наместничества[27]). Исторические очерки сопровождают два описания: Курской губернии и Черниговского наместничества. Составитель обширной исторической записки по Курской губернии С. Ларионов в своем очерке использовал не только опубликованные документы, но и собрание рукописей помещика И. П. Анненкова[28].
Большой интерес представляет работа А. Ф. Шафонского. Человек широко образованный, он в своем описании обращал большое внимание на сохранившиеся древности Черниговщины. Например, именно он первый точно указал местонахождение летописного Сновска: «Местечко Седнев, в древности Сновейск город называемое». Отметил существование городища и обширного курганного некрополя с указанием числа больших и малых курганов[29].
Мало исторических сведений в Описи Новгород-Северского наместничества, однако есть интересные данные, например, упоминание древнего названия г. Погар: «…сотенный город Погар, в древнем времени называющийся Радогость»[30].
Отдельные наблюдения историко-географического характера можно найти в описаниях путешествий по России XVIII — начала XIX в. Особенно показательны карты, приложенные к «Путешествию» К. М. Бороздина 1811 г. Целая серия карт по истории Черниговского княжества состояла из плана древнего Чернигова («Опыт чертежа древнего Чернигова»), карты его окрестностей («Опыт древнего чертежа окружностей Чернигова»), карты Черниговского княжества («Опыт чертежа владений князей черниговских до нашествия татар»), а также плана городища Белавежи и схемы сражения под Любечем 1016 г. К сожалению, как и труд А. Ф. Шафонского, эти карты были опубликованы несколько десятилетий спустя после их создания[31]. Кроме того, что это был первый опыт исторической картографии Черниговского княжества, необходимо подчеркнуть, что карты довольно точны и представляют некоторый дополнительный материал. Например, в окрестностях Чернигова указана речка Лыбедь (лев. приток Десны), приток Боловеса — р. Ольговка. Первая интересна совпадением с названием речки в Киеве, вторая уточняет нахождение Ольгова поля. Следует также заметить, что пределы Черниговской земли, очерченные К. М. Бороздиным, на картах последующих исследователей лишь незначительно варьировались.
Историко-географические исследования в XVIII — начале XIX в. идут, с одной стороны, в русле исторических исследований и с другой — в собственно географических работах; зарождается местный, краеведческий интерес к прошлому курских, черниговских земель.
Сравнительно большое количество историко-географических наблюдений сделал в своей работе Н. М. Карамзин, и его наблюдения впоследствии были развиты Н. С. Арцыбашевым[32], причем в работе последнего историко-географические наблюдения составляют основную ценность труда.
Новый источник исторического и историко-географического изучения указал Зориан Доленга-Ходаковский (Адам Чарноцкий). Круг исторических источников Ходаковский расширил привлечением вещественных исторических источников (исследование городищ, курганов), этнографического материала, топонимики. Ходаковский в своих исследованиях использовал как источник карты Генерального межевания. И если в области славянорусской археологии Ходаковский признан ученым, впервые рассматривавшим вещественные памятники как полноправный исторический источник и создавший «первый широкий план археологических исследований в России»[33], то оценка его значения в области исторической географии несколько занижена. В. К. Яцунский отмечал, что Ходаковский «подверг систематическому изучению направления торговых путей древней России… расширил содержание исторической географии, введя в нее элементы историко-экономического характера»[34]. Еще в 1950 г. историки полемизировали с Ходаковским о волоках из бассейна Ловати к Днепру[35]. Однако, говоря о фантастичности некоторых построений Ходаковского, плохом знании источников, неверно считать, что «труды Ходаковского оказали сравнительно небольшое влияние на развитие исторической географии России»[36].
Ходаковский не имел систематической подготовки, но и в области изучения письменных источников у него можно найти ценные суждения. По мнению М. Н. Тихомирова, Ходаковский первый правильно датировал «Список русских городов дальных и ближних»[37]. Главная ошибка Ходаковского (мнение о том, что все городища были в древности святилищами) была подвергнута критике еще его современниками, материалы же использовались довольно широко в сводных историко-географических исследованиях М. П. Погодина, Н. И. Надеждина и К. А. Неволина[38], а также и в работах Н. П. Барсова[39]; часть сведений Ходаковского использовалась и по Черниговскому княжеству. «Историческая система Ходаковского»[40] противопоставлялась в его время «Истории государства Российского», и исследователи связывали имя Ходаковского с прогрессивной декабристской критикой Карамзина[41].
Историко-географические исследования занимали большое место в трудах М. П. Погодина. Во второй части своих «Розысканий о городах и пределах древних русских княжеств», касающейся Черниговского княжества и сопровожденной комментариями и уточнениями Н. И. Надеждина и К. А. Неволина, М. П. Погодин дает (опираясь на наблюдения Н. М. Карамзина и Н. С. Арцыбашева) довольно полную сводку летописной географической номенклатуры. Это была первая систематическая работа по локализации большинства древнерусских городов. М. П. Погодин отметил наличие определенных территориальных волостей в XII–XIII вв., признаки устойчивости границ «земель-волостей», т. е. княжеств-государств, но он считал, что эти границы совпадали с племенными территориями и что они существовали уже с середины IX в.[42] Эта точка зрения оказала большое влияние на последующие работы, ибо книга М. П. Погодина использовалась во многих историко-географических исследованиях.
Черниговскому княжеству отведено довольно значительное место в монографии И. Д. Беляева, посвященной географическим сведениям о Руси IX–XV вв.[43] Ведущееся в хронологической последовательности сухое перечисление фактов, несмотря на ряд ошибочных чтений и трактовок источников, дает довольно ясное представление об уровне историко-географических знаний в середине XIX в. Есть несколько замечаний, сохранивших интерес до настоящего дня. И. Д. Беляев на основании наблюдений за генеалогией карачевских князей, сделал предположение о принадлежности подмосковного Звенигорода черниговским князьям[44]. Позже эта мысль была развита Р. В. Зотовым, а в наше время Б. А. Рыбаковым.
Большую исследовательскую и обобщающую работу провел в конце 60-х гг. XIX в. Н. П. Барсов. По инициативе И. И. Срезневского и по его плану он создает «Материалы для историко-географического исследования России». Он опирается на широкий круг литературы: работы Карамзина, Арцыбашева, Погодина, Надеждина, Неволина, Ходаковского, Срезневского; использует лексиконы Татищева, Щекатова, рукопись Бороздина, географический словарь Семенова. Широко применяется топонимический материал. Результатом его работы были «Очерки Русской исторической географии», получившие широкую известность[45]. Исследования Н. П. Барсова и в настоящее время довольно широко используются в археологических и исторических работах, однако некоторые наблюдения (например, определение южной границы «Вятичей» XII в.) незаслуженно выходят из поля зрения современных историков.
Если работу А. Ф. Шафонского можно считать первой работой по историческому краеведению Черниговщины, то следующие исследования связаны с именем директора черниговских училищ М. Е. Маркова. Им издана работа: «О городах и селениях в Черниговской губернии, упоминаемых в Несторовой летописи»[46], затем «О достопамятностях Чернигова», которая дважды переиздавалась[47] и получила разгромную критику П. В. Голубовского[48]. Однако эта работа и поныне используется в литературе, ибо в ней дано описание Чернигова до его перепланировки[49]. Кроме этих двух работ сохранились черновики его исторических занятий[50]. Нежинский профессор М. Н. Бережков, изучивший наследие М. Е. Маркова, считал, что Марков был знаком с А. Ф. Шафонским, пользовался его работой в рукописи.
Книжка М. Е. Маркова «О городах и селениях в Черниговской губернии» хотя и написана на дилетантском уровне, содержит некоторые интересные наблюдения и сведения. Вот как рассматривает черниговский краевед сложный вопрос о местонахождении летописного Сновска: «Господа Татищев и Болтин Сновейском приняли нынешний город Городню…, но Городня стоит на речках Городне, Чибриджи и Брутовке в 18 верстах от Снова, при Городне не только нет курганов, кроме малого числа, но ниже знаков какого-либо укрепления» и далее пишет, что Сновск находился на месте современного Седнева.
В середине XIX в. в Чернигове и Киеве печатаются несколько небольших работ, посвященных истории Черниговщины. Это краткие очерки В. Ф. Домбровского, С. Котлярова, Н. А. Маркевича, безымянное описание кафедральных черниговских монастырей[51], выходит вторично книга М. Е. Маркова. История Черниговского княжества в этих работах занимает незначительное место, исследователей преимущественно интересуют XVII–XVIII вв. Однако сам факт появления этих книг свидетельствует о росте исторического краеведения.
Несомненно, наиболее крупной работой черниговского исторического краеведения является «Историко-статистическое описание Черниговской епархии»[52] архиепископа Филарета (в миру Д. Г. Гумилевский). Выходец из семьи бедного тамбовского священника, он был известным в то время историком церкви. В Чернигове он прожил с 1859 по 1866 г. До работы над описанием Черниговской епархии им было в Харькове составлено «Историко-статистическое описание Харьковской епархии».
Из семи томов рассматриваемого труда — три (5, 6, 7) носят в основном исторический характер. Описание каждого селения Гумилевский начинает с исторической справки. Им используются: летописные данные, актовый материал (изданный или имеющийся в подлинниках), местные предания, археологические наблюдения (если известно о существовании городища, курганов, какой-либо находки, он их указывает со ссылкой на источник); приводит собственные лингвистические соображения. Ему известны основные работы того времени, он использует книгу А. Ф. Шафонского. Критикует М. П. Погодина. Гумилевский первый использовал и до сих пор недостаточно изученный ценный для генеалогии черниговских князей источник — Любецкой синодик и другие синодики черниговских князей, бывшие в его распоряжении. (Любецкой синодик затем исследовался Р. В. Зотовым[53], который внес некоторые существенные поправки в генеалогию черниговских князей.) В качестве примера можно привести сведения Гумилевского о Седневе-Сновске. Отвергая указания Ходаковского на городище при впадении Снова в Десну он пишет: «Брусиловский городок сам по себе, а Сновск сам по себе. Седнев даже в дипломатической переписке Литвы с Москвою 1494–1618 г. не иначе назывался как Сновском»[54]. Кроме описания седневского городища и «замка» Гумилевский упомянул вслед за Шафонским курганы[55]. Он отметил, что Святослав Ольгович в 1149 г. «называет Сновскую тысячу (верховье Снова) своею вотчиною»[56], заметив впервые, что в данном случае речь шла об определенной территории. Некоторые выводы Гумилевского недостаточно обоснованы, например, он считает, что Новгород-Северский был основан Ярославом только на том основании, что в городе есть «Ярославова криница»[57]. В целом работа Гумилевского и по сей день наряду с книгой А. Ф. Шафонского представляет большой интерес для историко-географического исследования. Она как бы подводит итог дореформенного изучения Черниговской территории, многие наблюдения Гумилевского послужили отправным пунктом в исследованиях историков, уделявших значительное внимание Черниговской земле: Д. Я. Самоквасова, Д. И. Багалея, П. В. Голубовского, М. С. Грушевского, А. М. Андрияшева.
В изучении истории Черниговского княжества две линии — общеисторическая и краеведческая — соединяются в исследованиях Д. Я
Д. Я
Исследования Д. Я. Самоквасова оказали влияние не только на археологическую науку, но и на историко-географические исследования. После его работ при локализации черниговских городов усилилось внимание к городищам, существовавшим в районе предполагаемого нахождения города. Наблюдения Д. Я. Самоквасова использовались в исследованиях М. С. Грушевского[60], Д. И. Багалея и П. В. Голубовского.
В 1881 и 1882 гг. вышли в свет две одноименные работы «История Северской земли до половины XIV столетия» П. В. Голубовского и Д. И. Багалея[61]. Обе работы писались студентами киевского университета, и оба автора удостоились золотой медали. Д. И. Багалей вскоре получил по этой работе еще и магистерскую степень.
Исследование П. В. Голубовского более самостоятельно, чем работа Д. И. Багалея, но последний более обстоятельно рассматривает фактический материал, привлекает более широкий круг исторических исследований. Анализ исследования затруднен курьезным случаем: Д. И. Багалей в процессе работы смешал свои записки с выписками из книг Н. П. Барсова, Гумилевского и других. Поэтому ссылки на труд Д. И. Багалея нельзя давать без учета рецензии И. Линниченко, где можно найти обширный текстологический анализ диссертации[62].
Исследования П. В. Голубовского и Д. И. Багалея несамостоятельны в историко-географическом отношении. И тот и другой под Северской землей понимают Черниговскую землю за исключением северных ее окраин. В концепции образования Черниговского княжества они исходят из понятия «колонизации». Эта теория, по мнению А. Н. Насонова, восходит к С. М. Соловьеву, который видел в колонизации «особенную форму распространения русской государственной области… которую мы замечаем с самого начала», «мысль эта поработила не одно поколение историков», — писал А. Н. Насонов[63]. В труды Д. И. Багалея и П. В. Голубовского эта концепция проникла через работы Н. П. Барсова. В изложении политических событий в Черниговском княжестве преобладает описательный элемент, особенно у Д. И. Багалея. Отсутствует сравнительный анализ летописных текстов.
Спустя несколько лет П. В. Голубовский написал ряд исследований, связанных с историей Черниговского княжества и его степных окраин[64]. Особо интересна его «Историческая карта Черниговской губернии до 1300 г.»[65]. Эта работа была предпринята П. В. Голубовским по инициативе известного украинского ученого Л. М. Лазаревского, который на XII Археологическом съезде говорил о необходимости создания исторических карт Украины, и, в частности, Черниговщины. П. В. Голубовский провел глубокое исследование по локализации городов Черниговского княжества, учитывая археологические наблюдения Д. Я. Самоквасова, тщательно анализируя политические события по летописным данным, привлекая актовые материалы XVI–XVII вв. Недостатком этой работы, так же как и трудов Д. Я. Самоквасова, было ограничение пределами Черниговской губернии. Число ошибок и неточностей незначительно, часть их устранена А. Н. Насоновым.
Для состояния русской исторической географии конца XIX в. очень показательно прямо связанное с темой данной работы следующее суждение П. Н. Милюкова. Констатируя, что со времени М. П. Погодина вопрос «под каким влиянием сложились земли и княжества» остается нерешенным, он указал три возможных элемента влияния: расселение этнографических групп, влияние географических условий, завоевания городов. «Для уяснения роли этих элементов в образовании княжеств, весьма важно то обстоятельство, что, как оказывается, дреговичи (и радимичи) не дробились между соседними волостями, а целиком примыкали к одной из них (дреговичи к Киевской, радимичи к Черниговской), и что это сохранение этнографической целости племен стоит в связи с географическим расселением их в полости одного водного бассейна»[66]. Действительно летописные сведения о дреговичах, радимичах и, можно добавить, вятичах дают ценнейший материал для изучения территориальной истории земель-княжеств. Изучение же этих свидетельств и сопоставление их с археологическими наблюдениями показывает ошибочность установления сообщаемых П. Н. Милюковым «фактов» и соответственно его выводов.
Своеобразный итог изучения Черниговской земли буржуазной наукой был подведен в работах крупного украинского буржуазного историка и видного лидера украинского буржуазно-националистического движения М. С. Грушевского. В своей основной работе «Истории Украины-Руси» этот исследователь уделял большое внимание истории Черниговского княжества и его географии. Однако наиболее четко он сформулировал свои взгляды в статье «Чернигов и Северщина в украинской истории». М. С. Грушевский называл Чернигов «Украинской Равенной» и «Северщину» рассматривал как «великий культурный резервуар украинской жизни на протяжении целого тысячелетия, источник украинской культуры»[67]. Предполагая без достаточных оснований присутствие в Чернигове X в. «украинско-варяжской дружины», он считал этот город одним из важнейших политических центров «украинского расселения». М. С. Грушевский ставил вопрос: «В чем лежал секрет силы главных центров и их влияния на периферию, особенно северную…, как далеко заходило украинское расселение на север?»[68] (речь идет о древнерусском периоде в истории Черниговского княжества. —
Проследить на фактических данных «колонизацию» М. С. Грушевский не мог, его географические наблюдения были статичны и, как следствие этого, — в ряде случаев ошибочны. Колонизационная теория образования государственной территории у М. С. Грушевского, как и у многих других буржуазных исследователей, была лишь иллюстрирована неоднородными примерами. Фактическую основу этой теории в приложении к Черниговской земле ему выявить не удалось.
Недостатки, присущие буржуазному исследованию, усугублялись в трудах М. С. Грушевского известной националистической концепцией. Очень внимательный к фактической стороне исследования, историк вынужден был обходить факты, не укладывающиеся в рамки его представлений, механически изолировать друг от друга взаимосвязанные проблемы[70]. Иногда высказывались необоснованные суждения: в Черниговском княжестве слабо проявляются по летописным сведениям выступления городского веча против князя, и на этом основании М. С. Грушевский сделал странный вывод — вече было сильно и могло руководить любым князем[71].
Следует, однако, заметить, что исследование М. С. Грушевского до сих пор интересно обилием зорко замеченных фактов, которые историк не мог научно реализовать, увидеть их закономерную связь в силу ошибочности предвзятой концепции и буржуазной методологии.
К трудам М. С. Грушевского близко по концепции стоит работа А. М. Андрияшева. Автор, акцентируя внимание на «слабости и некультурности» вятичей и радимичей, проводил идею колонизации их территорий северянами[72]. В разделе, посвященном древнерусскому периоду, А. М. Андрияшев в локализациях следовал за П. В. Голубовским, но есть некоторые неточности. Ценнее вторая часть исследования, где он, продолжая работы Филарета и П. В. Голубовского, дал список населенных мест Черниговщины XV–XVI вв. В целом работа А. М. Андрияшева интересна как опыт исследования Северской земли на большом отрезке времени, но следует оговорить то, что размеры «Северщины» заметно преувеличены.
Нет необходимости останавливаться на месте «теории колонизации» в исторических исследованиях и в общих историко-географических курсах[73] — это сделано достаточно обстоятельно А. Н. Насоновым. Исследователь обоснованно считал, что, зная воззрения буржуазных историков на образование древнерусского государства, «мы не вправе ожидать, чтобы проблема образования государственной территории во всей ее сложности была поднята в общих трудах по исторической географии, а равно и в трудах по истории отдельных древнерусских «областей»[74].
Вместе с тем следует отметить, что при изучении исторической географии Черниговского княжества дореволюционные исследователи уже во второй половине XIX в. — начале XX в. пользовались всеми основными категориями письменных источников (Филарет Гумилевский, П. В. Голубовский), хотя не всегда был строго критическим подход к их анализу. В это же время делаются попытки широкого привлечения топонимических данных (Н. П. Барсов). Четко было сформулировано признание археологических источников исторической географии как материала «реального и точного, а иногда единственного»[75], имеющего огромное значение (А. А. Спицын), но древнерусские городища почти не раскапывались. Обширный историко-географический материал рассматривался «преимущественно в статическом плане»[76], отмечалась эскизность, незаконченность историко-географических исследований, их подсобный, часто справочный характер.
Советские историки некоторое время не уделяли внимания историко-географическому изучению Древней Руси, не появлялись и монографические исследования по истории отдельных областей. Этому были свои причины, и в первую очередь — необходимость разработки коренных методологических проблем истории Руси.
Как первое советское монографическое исследование отдельной области можно рассматривать работу В. В. Мавродина «Очерки истории Левобережной Украины»[77], поскольку в ней основное внимание уделено Черниговскому княжеству. Автор описывает историю Левобережья, начиная с палеолита, рассматривает этногенез славян, разложение первобытнообщинного строя и возникновение феодализма и т. д. до монгольского владычества включительно. Исследование интересно обилием использованного в работе фактического материала, изучена обширная литература по истории данной территории.
С историко-географической точки зрения работа В. В. Мавродина несамостоятельна. В представлении автора все Левобережье — Северская земля: «Северская земля… охватывала почти всю бывшую Черниговскую губернию, часть Минской, Могилевской, Смоленской, Орловской, Курской, Харьковской, Полтавской губерний»[78]. Таким образом, автор следует за А. М. Андрияшевым и его предшественниками. Однако в работе есть ряд существенных наблюдений над экономическим развитием Черниговской земли. В. В. Мавродин справедливо считает, что «покорение северян, радимичей и вятичей Олегом и Святославом… следует рассматривать не как одноактный факт включения этих племен в стройную единую государственную систему Киева, а как включение их в орбиту влияния Киева, которое прежде всего выражалось в даннических отношениях примитивного подданства, буквально означавших «быть под данью»[79] и далее, исследователь видит сложный процесс распространения государственной власти.
Достоинство рассматриваемой работы снижается отсутствием сравнительного критического анализа летописных текстов. Несмотря на отмеченные недостатки, работа сохраняет свою ценность как практически единственное советское исследование, рассматривающее историю Черниговского княжества на всем протяжении его существования.
В статьях В. А. Пархоменко, затрагивающих раннюю историю Черниговщины, не содержится достаточно обоснованных новых суждений по нашей теме. В наблюдениях этого ученого есть методическое противоречие. С одной стороны, при аргументации обособленного от Киева положения Чернигова X в. В. А. Пархоменко привлекает легенды XIX в., с другой — в статье, опубликованной в 1941 г., проявляет чрезмерный критицизм к летописным «преданиям и сказаниям» о событиях конца IX — начала XI в. и ограничивает размеры «Владимировой державы» лишь ближайшей к Киеву территорией, исключая Чернигов[80]. М. Д. Присёлков, наоборот, слишком широко определял «основное ядро… называвшееся Русью, Русской землею», считая, что оно в середине X в. состояло «из трех княжеств — Киевского, Черниговского и Переяславского», причем существование двух последних в середине X в. этот исследователь не мог обосновать, ибо для такого суждения нет достаточных данных[81].
Нет сомнения в том, что раздел книги А. Н. Насонова «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства», посвященный Черниговской земле, является этапным в ее историко-географическом изучении. С одной стороны, в приложении «Поселения, урочища и реки Черниговской земли» А. Н. Насонов фактически подвел итог предшествующему историко-географическому изучению Черниговского княжества, критически проанализировав и уточнив местонахождения черниговских летописных географических названий, результатом чего была карта Черниговской земли до середины X в. (карта и «Приложение» А. Н. Насонова нуждаются в отдельных коррективах и дополнениях)[82]. С другой стороны, в разделе, посвященном Черниговской земле, А. Н. Насонов поставил и, в основном, разрешил, новые задачи: выявление политического и территориального ядра, первоначальной основы Черниговского княжества, направлений процесса сложения территории этого княжества, определения его основных границ. Однако А. Н. Насонов не преследовал задачи выявления черт внутреннего деления территорий этого государственного образования, дробления его целостности. Работа А. Н. Насонова является и в настоящее время основополагающим, наиболее полным историко-географическим исследованием Черниговской земли.
Территориальное ядро Черниговского княжества первоначально было частью «Русской земли», активно взаимодействовавшей в IX–X вв. с другими территориями восточных славян. Поэтому необходимо коротко остановиться на оценке значения «Русской земли»[83] в становлении Древнерусского государства и характеристике ее связей с территориями восточнославянских объединений, которые даются современными исследователями.
Советские историки рассматривают формирование Древнерусского государства как результат длительного процесса социально-экономического развития восточных славян. Возникновение его трактуется как большой качественный сдвиг, переход от первобытно-общинного строя к новой, более прогрессивной формации — к феодализму. Установление основных черт формирования «Русской земли» справедливо рассматривается как «выдающееся открытие советских ученых 1950-х годов»[84]. Было выявлено, что до возникновения единого Древнерусского государства у восточных славян в IX в. существовали отдельные ранние государственные образования — южное с центром в Киеве, а также северное, возглавляемое ильменскими словянами[85].
Другим важным для данной работы является замечание о характере положения в Древнерусском государстве вошедших в его состав территорий восточнославянских племенных союзов, бывших «в свое время высшим пределом организационной структуры родо-племенного строя»[86]. Б. А. Рыбаков справедливо рассматривает их как своего рода «форму административного деления Киевской Руси», не исчезнувшую «при появлении феодальной формации»[87]. Ряд исследователей, в том числе и А. Н. Насонов, считают, что государство первоначально поддерживало выработанные жизнью нормы»[88]. Однако вопрос о соотношении «племенных» территорий с образовавшимися в конце XI — начале XII в. землями-княжениями относится к числу спорных[89].
В последние десятилетия ведущая роль в изучении истории Черниговского княжества и его географии принадлежит археологии. Эта наука по специфике своего предмета исследования неизбежно рассматривает исторические явления в пространственном отношении, и практически любая археологическая работа по изучаемому периоду содержит элементы историко-географических наблюдений и выводов или предоставляет важный материал для исторической географии.
Количество археологических работ, посвященных изучаемой территории (преимущественно ее отдельным памятникам), очень обширно. Достаточно сказать, что библиография археологического изучения междуречья Десны и Днепра насчитывает свыше двухсот наименований[90]. Поэтому необходимо указать лишь основные направления археологических исследований, их наиболее важные результаты, а также охарактеризовать степень археологической изученности Черниговской земли в целом и отдельных ее территорий в частности.
Важнейшим направлением, и здесь сделаны наиболее существенные достижения, является изучение расселения восточнославянских племен и определение границ племенных союзов. Начало такому изучению было положено еще трудами А. А. Спицына[91], классическими, основанными на марксистской методологии, стали работы А. В. Арциховского «Курганы вятичей» и Б. А. Рыбакова «Радимичи»[92]. Особо существенной для изучения проблемы формирования территориального ядра Черниговской земли является статья Б. А. Рыбакова «Поляне и северяне»[93], в которой впервые был поставлен вопрос о наличии полян на левом берегу Днепра и приведена аргументация в пользу главного тезиса. Эта статья легла в основу тщательного исследования И. П. Русановой[94], подтвердившего основные положения Б. А. Рыбакова о пределах и соотношении ее с северянской территорией. Важной является попытка определить границы племен, составляющих вятический и радимический союзы, предпринятая Г. Ф. Соловьевой[95]. Интересна она и с той точки зрения, что если нет оснований считать, что границы племенных союзов сохранились в период феодального Древнерусского государства в качестве границ княжеств, то этого нельзя сказать решительно в отношении несомненно более компактных и имеющих, вероятно, более прочные внутренние экономические связи территорий «малых» племен, их границы могли сохраняться уже в новом качестве более длительное время.
В изучении расселения восточнославянских племен на Левобережье большое значение имеют исследования памятников роменско-боршевской культуры VIII–X вв., причем особенно важны исследования и обобщающие работы И. И. Ляпушкина[96], бывшего крупнейшим специалистом в этой области. Трудам этого замечательного исследователя присущи строгая методика исследований, почти предельный критицизм и осторожность в выводах.
Большую важность имеют для историко-географических исследований результаты археологического изучения городов Черниговской земли. Первостепенное значение здесь имеют труды Б. А. Рыбакова и в разработке полевой методики и в принципе исследования. Им были изучены Чернигов, Любеч, Вщиж, Путивль и другие города. В большой монографической статье «Древности Чернигова» автор ставит важную задачу «собрать и исторически обобщить весь обильный и разнородный материал по истории Чернигова с древнейших времен до XIII в.»[97], однако не только разрешает ее, но и пополняет этот материал данными новых раскопок (1946–1947 гг.) и широкого историко-топографического исследования города и его окрестностей. Такой подход позволяет исследователю сделать важные выводы о сравнительно высоком уровне развития феодальных отношений в Чернигове X — начала XI в. Строгая методика раскопок позволила точно датировать три основных слоя г. Вщижа, отметить его существенную перестройку в середине XII в., во время правления в нем Святослава Владимировича, и дальнейший, вплоть до монгольского вторжения, расцвет города[98]. Исследованиям в Черниговской земле посвящено большое количество статей Б. А. Рыбакова[99].
В исследованиях Б. А. Рыбакова археологический материал рассматривается в тесной связи с данными этнографии, письменных источников (летописных, византийских, арабских и др.), данных русской и западноевропейской картографии XVI–XVIII вв. Большое внимание историк уделяет собственно историко-географической работе и созданию большого ряда карт по русской истории.
Не со всеми выводами Б. А. Рыбакова можно согласиться, ряд положений выдвинут им в заостренно дискуссионной форме, но такой подход несомненно способствует изучению важных проблем. Пример тому — постановка вопроса о левобережной территории полян, не нашедшая поддержки, например, у А. Н. Насонова. Однако последующие исследования подтвердили основные тезисы Б. А. Рыбакова, и теперь факт существования полянской левобережной территории является уже ключом к рассмотрению процесса формирования политического и территориального ядра Черниговской земли.
Возвращаясь к вопросу изучения городов Черниговского княжества, следует остановиться на планомерном археологическом исследовании северо-восточных городов Черниговской земли Верхнеокской экспедицией ИА АН СССР, нашедшем отражение в ряде статей руководителя экспедиции Т. Н. Никольской[100]. Очень интересны для социально-экономического изучения малых городов результаты раскопок Серенска, Корачева, городища Слободка и других городищ. Исследовательница уточняет локализации летописных городов, с которыми можно согласиться (Спаш) или спорить (Девягореск, Домагощ)[101].
В дореволюционной археологии совершенно не уделялось внимание изучению древнерусских селищ и их географии. Советскими археологами в этом направлении проделана уже значительная работа, наиболее полным является исследование сельских поселений центральной части Смоленской земли, их география и классификация В. В. Седова[102]. Такого рода работ по территории Черниговского княжества, к сожалению, нет. Северо-восточная часть ее охвачена довольно обстоятельной сводкой «Очерков по истории русской деревни»[103], фундаментального исследования, которое ведется с 1951 г. коллективом сотрудников Государственного исторического музея. Для южных районов Черниговской земли особенно интересны разведки и раскопки Д. И. Блифельда по р. Белоус (летописный Боловос)[104], выявляющие ряд древнерусских селищ как раз там, где летопись указывает княжеские села, «всю жизнь» черниговских князей.
Территория Черниговского княжества неравномерно обследована археологами[105]. Есть районы, являющиеся своего рода белыми пятнами, — не изучена территория черниговского Задесенья (междуречье Остра и Десны), недостаточно изучена территория между Сеймом и верховьями Сулы (летописные города Вырь, Вьяхань, Попаш). Не исследованы многие города, например Стародуб, Новгород-Северский, Седнев-Сновск, Козельск, Чечерск и др. Основательной причиной в ряде случаев являются значительные повреждения культурного слоя.
Несомненно, однако, что при всей неравномерности археологической изученности Черниговской земли данные этой науки являются для историко-географического изучения весьма существенными наравне с материалами письменных источников.
Изучение русского летописания дореволюционными исследователями нашло свое высшее выражение в системе, разработанной А. А. Шахматовым. На новой методологической основе оно сделало существенный шаг вперед в трудах советских ученых, и здесь достаточно назвать имена авторов больших систематических исследований, посвященных русскому летописанию, М. Д. Присёлкова, Д. С. Лихачева, А. Н. Насонова[106].
Советские исследователи изучают внутреннее движение русского летописания в тесной его зависимости от общих исторических условий социально-экономического развития Руси как источник, отражающий преимущественно интересы господствующего феодального класса в целом и его отдельных группировок в отдельности.
Устные и письменные изображения исторической действительности, предшествовавшие и затем и сопутствовавшие летописанию, воспроизводили не историю народа или государства, а деятельность героев или же — отдельные события. «Появление летописных сводов означало появление таких письменных исторических произведений, которые содержали опыт средневекового построения истории государства, народа или народов, опыт построения исторического процесса, как его понимали современники…
Реальный ход развития Древнерусского государства не мог не отразиться на русском летописании»[107].
Еще в работе «Русская земля» А. Н. Насонов заметил совпадение главных этапов древнерусского летописания с этапами процесса сложения Древнерусского государства, что было затем развито и убедительно доказано на примере Древнейшего свода времени Ярослава Мудрого и Повести временных лет. Составление первого было обусловлено «потребностью осмыслить образование и историю
Поделиться книгой: