Помоги проекту - поделись книгой:
Младший бросил на старшего быстрый проницательный взгляд, ожидая по ходу его мыслей нового вопроса. Он последовал.
— Вы всерьез насчет приисков Капараки? Или для острастки?
Младший, отряхнув пепел, положил сигару на синего камня пепельницу.
— Николай Дмитриевич, — отвечал он, — согласитесь со мною, что не все владельцы капиталов поступают одинаково. Французский рантье мне менее по душе, чем энергичный американский предприниматель. Жмоты и моты — это паразитические элементы в среде истинных капиталистов, для коих цель — благосостояние общества, развитие промыслов, поднятие народного богатства. Поверьте мне, рано ли, поздно ли, но такие легкомысленные дельцы, как зять, приходят к печальному концу.
— Я отчасти разделяю ваши взгляды, Михаил Дмитриевич, — после некоторого молчания сказал старший. — Но нам ли подталкивать Капараки в эту сторону? Не знаю, не знаю... Полагаю, что суждение Капитолины Александровны не будет излишним, друг мой.
— Одобрит, одобрит, не сомневаюсь, — улыбнулся младший своей кроткой, жестковатой улыбкой. — Да ведь мы интересы нашего милейшего родича не затронем! Пусть свое место занимает и в Гостином дворе, и за нашим столом. Пусть поторговывает помаленьку. Даже подмогнем. А прииски выймем из грубых и неумелых, если не опасных рух. На золоте нужны и средства, и размах, и жертвы, и смелость, и дальний загляд, и понимание людей. Нам с легкими спутниками в больших делах несподручно. Наше Товарищество и на двух бутинских спинах продержится, при дельных, надежных сотрудниках доброй закваски. Нам Дейхманы, Михайловы, Шиловы нужны... — И он, посчитав тему с Капараки исчерпанной, вдруг резко — так с ним бывало — переменил логическое течение разговора.
— Знакомы ли вам, брат мой, пьесы поэта Иннокентия Омулев-ского? Сибирского нашего барда?
Николай Дмитриевич, привычный к подобным поворотам и финтам в беседах с братом, вновь взялся за сигару. Он еще был в раздумьях после тяжелого разговора в доме через площадь.
— Омулевский? — рассеянно отвечал он. — Как же не знать! Невеселые у него сюжеты, все-то про бедность, страдания, разлуки...
Бутин-младший словно выскочил из кресла, стал перед Николаем Дмитриевичем, руки в боки, — высокий, худощавый, тонкий, как игла.
— А это, недавно в «Русском слове» напечатанное, известно ли вам?
И он с чувством, чуть задрав узкую бородку, продекламировал:
Все на свете трын-трава —
Горе и разлуки,
Лишь была бы голова.
Молодость да руки!
— А, каков! И поверх горя может и вопреки разлукам! Русская в нем сила, сибирская!
Николай Дмитриевич пошевелил губами, точно повторяя услышанные строки. Голубые глаза задумчиво вглядывались в брата.
— Стихи вроде удалые, — наконец сказал он, — а за ними не веселье слышится, за ними — жизнь тяжкая, безрадостная... Однако же, Михаил Дмитриевич, «трын-трава», выразительно вами произнесенное, более подходит Капараки, нежели вам... Знаете ли вы себя доподлинно, брат мой! Сейчас передо мною не тот Михаил Бутин, что при мне лечение Микаэлю Георгиусу Капараки предписывал! Однако же время обеда, спустимся вниз, да заодно с Капитолиной Александровной о наших делах потолкуем...
Золото, добытое на Дарасунских приисках в очень удачные промывки второй половины шестидесятых годов, составило основание бутинского богатства, бутинских рискованных и дерзких предприятий.
В эти годы чистый доход от продажи желтого металла, от торговых операций и винокурения достиг миллиона рублей.
Эти деньги не осели в конторе, не укрылись в банках, не пущены были в ростовщичество. Ни путь Кандинского, ни путь Капараки братьев Бутиных не привлекали!
Сотни тысяч из нового капитала пошли на дальнейшее развитие приисков, на заведение новых предприятий, на расширение торговли.
Капараки, получив за свои пять приисков отступных полета тысяч полуимпериалов и обласканный Капитолиной Александровной и Татьяной Дмитриевной, тотчас выздоровел, перестал кукситься и дерзить и, как прежде, ежли не укатывал в Иркутск, показывался теперь уже в новых бутинских хоромах на другом конце площади, — здание это куплено у протоиерея Суханова... Братья обрадовались примирению с зятем, тем более, что лисий нюх Капараки, вертевшегося всюду и везде, помог им устроить еще несколько купчих на богатые металлом урюмские разработки. В общем, не отошел зять от семейства. Не исключено, что втайне доволен свободой своей от повседневных забот — не надо запасать муки и круп для рабочих, закупать для них порты и онучи, выезжать в ненастье и стужу для присмотра за ходом дел, — а коли родичи попросят, то уж и вознаградят! Получая денежки, даже малые, Капараки сам сиял, как новый золотой с Монетного двора.
Меж тем дошли до Нерчинска вести насчет богатейших Амурских приисков.
Новообретенный Россией край, подарок Муравьева и Невельского отечеству, распахнул свои просторы, призывая к себе капиталы, товары, тысячи людей разных сословий, званий и ремесел — пахарей, охотников, умельцев на все руки и, разумеется, деловых, предприимчивых, энергичных купцов, фабрикантов, торговцев, рассчитывающих на приумножение капиталов.
Получив от двоюродного брата своего Иннокентия Синцова письмо из только-только народившегося на Амуре града Благовещенска, Капитолина Александровна, не теряя времени, пошла с ним к Михаилу Дмитриевичу.
«Что ж твои-то дремлют, — писал напористый и деятельный Синцов, — тут такой расхват земель, такая кутерьма идет, а по реке Зее на севере уже рыщут партии разведчиков в основательной надежде на большое золото. Коль при капитале твои Бутины, пусть поторапливаются!»
Следует учесть, что старому Нерчинску здорово повезло — более чем Иркутску, Верхнеудинску, Кяхте и Чите: купцы нерчинские оказались ближе всех к новому краю! Именно племянник Зензинова, Иван Александрович Юренский, совершил первый вояж на Амур, опередив других нерчуган. Михаил Андреевич, коротавший свои вечера у Бутиных — стареющий, недомогающий и грудью и поясницей, но все такой же неугомонный фантазер, — рисовал землякам картины необыкновенные и роскошные:
— Я будто вижу бесчисленные пароходы, скользящие по Амуру, прислушиваюсь к завыванию паровых машин... Туманному моему взору представляются и белые паруса на огромных судах, в коих укладены разнородные богатства страны — хлеб, шерсть, кожи, пенька, железо, медь, олово, чугун, серебро, даже золотой песок и драгоценные камни! И шкуры дорогих и бесчисленных зверей здешней земли! Безмерные леса здесь дадут дань свою, чтобы очистить место тучным пашням и пастбищам! Вижу старыми очами своими берега Шилки и Амура, покрытые торговыми городами каменных зданий; и будто все это развитие произведено могучим рычагом торговли...
Собираясь в «експедицию» на Амур, Михаил Дмитриевич до-преж того разослал на Амур и Зею, не забыв и Благовещенск, своих доверенных. Все они имели письменные полномочия от Товарищества. Это были наиболее близкие Бутиным люди.
Зензинов настоял, чтобы поехал доверенным его старший сын Николай — этому смышленому и дельному парню едва минуло двадцать. Второй сынок его, Михаил, моложе на два года, занят в Нерчинске в Гостином ряду, у Бутиных же.
Послан был и опытнейший коммерсант, управляющий в Нерчинске конторскими делами, — Иннокентий Иванович Шилов. А с ним Иринарх Артемьевич, двоюродный брат Бутина.
Было у Михаила Дмитриевича намерение послать на Амур и Петра Илларионовича Михайлова, наичестнейшего и в горном деле незаменимого, да тот занемог и попросился на лечение на горькие воды, так что пришлось искать надежного и сведущего смотрителя на прииск Капитолинский...
Младший Бутин сам был наготове, ожидая первых весточек от доверенных с берегов Амура.
В эти дни непрерывных и напряженных трудов все больше внимания Бутина требовали возросшие числом и населением прииски, и расширившиеся дела фирмы, и заново переоборудованные винокуренные заводы. И ему, и старшему брату, и Дейхману приходилось то в седле, то в тарантасе-бестужевке, то в лодке, а то и пешими путями пробираться через хребты и сквозь тайгу.
Торговые предприятия братьев пошли настолько успешно, что требовались новые усилия и средства для расширения дела.
Старые и вновь заведенные прииски Товарищества нуждались в огромной массе товаров, припасов, продовольствия, фуража, одежды, обуви, леса и всего, что необходимо людям для существования в таежной глубине в отрыве от обжитых мест. Не менее десяти тысяч рабочих и служащих насчитывалось на бутинских приисках Нерчи, Дарасуна, Зеи... Как же без муки, крупы, солонины? Без смолы, леса, гвоздей, кожи, ситца, холстины, железа? Можно ли оставить лошадей без овса и сена? А что лошадь без сбруи и подков?
Но все эти товары нужны и другим приискам, не только бу-тинским, но и глотовским, буйвидским, зиминским, а также всему населению края!
Извоз должен быть полным в оба конца! В этом сказывалось искусство торговли, этим измерялись купеческая сметка, умелость, широта, оправдывающие рассуждения Зензинова о том, что такое есть торговля, и в особицу, что есть сибирская торговля!
«На пространстве всей Сибири от Иркутска до Перми тянутся круглый год обозы с товарами, туда и обратно, многие сотни лошадей, они нередко делают пятнадцать тысяч верст в оба конца!»
Зензинов видел мужество и упорство кропотливых деятелей торговли. Восхищаясь «удивительной крепостью и переносчивостью» сибирских лошадей, отдавал главную дань их погонщикам — неутомимым и бесстрашным сибирским мужикам — «вощикам»!
Торговали — чай, шерсть, шкурки, лес, золото...
И старинный процветающий Нерчинск, поглядывая свысока на молодую полудеревенскую Читу, уверенно продолжал развитие свое, будучи важнейшим посредником между Уралом, Западной Сибирью и Амуром. Соединив энергичную добычу золота уже на многих смело купленных приисках, при быстрой отдаче на них капитальных затрат, соединив золото с активной торговлей и присовокупив к своему делу винокурение, Бутины получили значительное преимущество в средствах, сравнительно с многими коммерсантами и предпринимателями Иркутска, Верхнеудинска, Кяхты и родного Нерчинска. Томские, нижегородские и московские купцы стали охотно входить в торговые сделки с Торговым домом Бутиных.
Дерзость младшего Бутина, распорядителя дел фирмы, быстрота принимаемых решений, точный расчет, умение распорядиться большой деньгой с прибытком, верность обязательствам — все это удваивало возможности восходящей фирмы.
Успеху содействовало и то, что по совету Дейхмана, поддержанному Зензиновым, от главной конторы в Нерчинске протянулись нити ко всем крупным пунктам торговли края — от Байкала до Амура. Свои конторы, склады, доверенные лица появились не только в Иркутске и Верхнеудинске, но и в других местах. Новые служащие, дорожащие доверием и щедростью Бутиных, присоединились к уже проверенным на опыте «старикам».
Всех людей подбирал — не без совета брата, Дейхмана, Михайлова, Шилова, Шуйцихина — сам Михаил Дмитриевич. Платил не скупясь, вознаграждал за отдельные задания, поощрял за деятельность, расторопность, смекалку. Бутинские служащие не ждали, пока Нерчинск команду даст выгодно купить или выгодно продать. За то и не жаловали их прочие запоздавшие к делу купцы или не успевшие ухватить богатую разработку предприниматели. Разумеется, не всегда чистыми руками гребли — ловчили, обходили, прижимали, — так ведь коммерция есть коммерция, куда от нее шагнешь!
Потому-то одного из его служащих, например, прозвали бодайбинские мужики Куницей, а другого жители Сретенска окрестили Свистуном, а еще одного звали не иначе как Окоушник за его «гляди-слушай» и «як-так» — за частое употребление этих слов.
Может быть, в этих прозвищах звучит не осуждение, но похвала — во какие молодцы подобраны хитроумными Бутиными, с ними не шути, быстрее куницы обернутся, свистнуть не успеешь, а они дельце обмозговали!
Во всяком случае, у братьев Бутиных — речь ли о Торговом доме либо о Золотопромышленном товариществе — репутация к началу семидесятых годов утвердилась прочная: деловиты, добросовестны, аккуратны, платят исправно, в срок, без задержки, а значит, кредитоспособны.
Кредит. Кредит. Кредит. Самое сильное и самое слабое место торгового дела!
Как без кредита? Без банковского кредита, без частного из личных капиталов. Какое может быть движение торговли?
В первые годы существования Товарищества Бутины брали кредит скромно, с оглядкой, прикидывая — не слишком ли перебрали? На сто, на двести тысяч возьмут, не более. Но без кредита им прииски не поднять.
А ныне дошло до полумиллиона!
Очень любопытная связь — шире торговля, больше дохода — увеличивается и размер кредита!
Расплачиваться было чем. Бутины расплачивались золотом.
На пятидесяти забайкальских и амурских приисках добыча металла достигала до ста пудов в год. Сто пудов — двести тысяч полуимпериалов — круглый в переводе на рубли миллиончик.
Да и торговля с прибылью.
Да и Борщовочный и Селенгинский винокуренные не в убыток работали.
Дело Бутиных круто шло на подъем. А разногласия меж братьями все же были. И нешуточные.
Татьяна Дмитриевна, младшая из сестер, возвратилась вместе с мужем, Владимиром Николаевичем Заблоцким, из очередной поездки по странам Азии.
Татьяна Дмитриевна любила огородные растения, цветы и музыку.
Вольдемар (так называла его жена) имел, пожалуй, единственную сильную страсть — собирал холодное оружие всех родов и происхождений и мундиры любых армий и всех рангов. Притом его собственная воинственность проявлялась лишь в замысловато, «по-шляхетски» закрученных усах.
Из поездки по Южной Азии Татьяна Дмитриевна привезла в маленьких шелковых разноцветных мешочках — алых, сиреневых, палевых, бирюзовых и прочих — семена китайских красных бобов, меконгской тыквы, пробкового дерева, японских орхидей, индийского лотоса и других экзотических растений.
Вольдемар же — воин, показался на другое утро по приезде к трапезе в роскошном головном уборе бенгальского магараджи, купленном на калькуттском толчке (полтина цена!), а за скрученным матерчатым поясом в пронизе золотистых ниток был заткнут кривой малайский кинжал, приобретенный в портовой лавчонке Сингапура в обмен на какую-то безделицу, привезенную из России.
Татьяна Дмитриевна в свои тридцать с лишком лет выглядела женщиной отменного здоровья и редкостной энергии. Путешествия еще более закалили ее — она без сетований переносила многоверстную тряску на лошадях, мулах, верблюдах, слонах, выдерживала утомительные пешие переходы через горные перевалы, знойные пустыри и первозданные джунгли.
У Татьяны Дмитриевны грубоватое загорелое лицо, твердый, крутой подбородок; резкие черты лица смягчались лишь толстыми шелковистыми косами. Большей частью они лежали туго скрученными, венчая раздвоенную узкой дорожкой прическу. Когда она звала Феликитаиту расчесать волосы, — у Феликитаиты были мягкие, ласкательные руки, — волосы, спадавшие на плечи океанской волной, та повторяла с суеверной боязнью: «Русалочьи, ну впрямь русалочьи», точно век расчесывала русалочьи косы! Да еще носила «русалка» сережки в маленьких ушках: то рубиновые камушки, то сапфировые, то изумрудные, и от них, от камушков этих, дожился на лицо тонкий, нежный отсвет. А своеобразным контрастом и косам, и сережкам был неизменной свежести кружевной воротник наглухо закрытого платья.
Муж ее, помоложе возрастом, при своей воинственности, усах, кинжалах и мундирах выглядел слабым, болезненным, к тому же и весьма изнеможденным длительным и многоверстным путешествием. Мундир висел на нем, будто на вешалке, в глазах лихорадочный блеск, кожа лица нездоровая, вялая, с бледно-жёлтым налетом... Палящее тропическое солнце, влажный воздух юга, муссоны, утомительные странствия по чужим неведомым странам, среди непонятных, пестрых, норою враждебных толп, с чужими обычаями, языком, верованиями, постоянная угонка за женой, спешившей все вперед и вперед, — все эти нагрузки утомили душу потомка шляхтичей и надломили его от рождения некрепкий организм. Очень рознились они по виду своему, когда после возвращения домой вышли к обеденному столу...
Заблоцкий мало ел, меньше обычного пил, впадал в задумчивость, рассеянно отвечал на вопросы и, в конце концов, не дождавшись десерта, встал из-за стола, вяло и равнодушно откланявшись, отправился отдыхать. Ни бенгальский убор, ни малайский кинжал не прибавили ему сил.
Татьяна Дмитриевна, ни на кого не глядя, вышла вслед за мужем и скоро вернулась обратно. Лицо ее было непроницаемо.
Ее ни о чем не спрашивали, у Бутиных в дому нет такого обыкновения, — надо тебе — так говори, не надо — молчи. Притом за столом сегодня не только свои: Бутины, Налетовы, Чистохины. И Зензинов, конечно, тоже свой, «бутинский» — с самого ихнего детства. Сказки и притчи им сказывал, на прогулки вывозил, по Нерче на лодке, и вообще нежно лялякал их, а позже его племянница Сонюшка, войдя в их дом, заместо сестры им стала...
Но были за столом сегодня новые люди. Впервые увиденные всеми, кроме братьев. Журналист Багашев Иван Васильевич. И музыкант Мауриц Маврикий Лаврентьевич.
Багашев явно заинтересовал всех — и Бутиных, и Чистохиных, и Налетовых. И Татьяна Дмитриевна к нему приглядывалась, будто новый вид орхидеи обнаружила.
Багашев ни одной минуты не находился в покое. Всего труднее ему было молчать. Казалось, он продолжает говорить, когда разжевывает свой кусок индейки иод ореховым соусом или сует промеж рыжевато-клочкастых усов ломтик рассыпчатого миндального пирожного. Он все что-то сообщал, с чем-либо не соглашался, кого-нибудь спрашивал.
Разговор, коснувшись мора среди монголов и распространения тарбаганьей чумы в сопредельные русские села, самоотвержения врачей и студентов-медиков из Томска и Петербурга, сражавшихся геройски со страшной черной хворью, — естественно привел к аптеке, затеянной Бутиным. Дело это поручили Зензинову, поскольку знали его интерес к медицине и достигнутый им успех в тибетском врачевании травами и кореньями. Но дело подвигалось медленно.
Между тем Бутин очень рассчитывал, что аптека поможет и рабочему люду на приисках — лекарствами, советами, выездами аптекарей на разработки. Покамест лечились подручными средствами, баданом, зверобоем и бабкиными пришептываниями...
— Изба поставлена просторная, на два помещения. Плотничьи работы проделаны, полки, столы, вертушки — все уже наготове — берите в помощь сынов и езжайте в Иркутск за провизором и лекарствами!
— Кому вы вручаете такое дело? — тут же вмешался Бага-шев. — Моему другу Михаилу Андреевичу Зензинову? Я к нему всем сердцем привязан, но при нем же доложу: он современной медицины не признает! Он шаманов почитает! Ну, согласен, мой друг — образованный шаман — проник в дебри тибетских лечебников... Но сколь много местных врачевателей зло приносят! Вон в Цасучее на Ононе, случай недавний: мальчонка лет семи приболел, жалуется, что «урчит» в животе. Позвали деревенского эскулапа, деда Антифора. Сей врачеватель ставит диагноз: у Митяя вашего, мол, «внутренняя грыжа», может прогрызть кишки! И немедля, при покорных и невежественных родителях, берется за лечение. Аптечный препарат — под рукой: оконное стекло! Невежественная дикарская рука истирает сей препарат в порошок и, наполнив порошком полстакана, выпаивает с водичкой несчастному обреченному мальчику: «Чтоб разбить грыжу». Вскоре мальчик начинает корчиться от нестерпимой боли: «Мамонька, мамонька, как иголками колет», — и невинная жертва варварства отдает Богу душу! Докуда можно терпеть такое!
— Но при чем здесь я, милейший Багашев! — воскликнул Зензинов. — У нас здесь один фельдшер на тысячи и один врач на десятки тысяч квадратных верст. Вот откуда то, что вы именуете шаманством! Хоть взять Нерчинско-Заводский округ с его сотней тысяч квадратных верст. И что же, господа! Один врач и три фельдшера на пространство европейского государства! Когда и кому лечить вашего беднягу Митяя! Вот доморощенные лекари и лечат! Где нашептыванием, где заговором, а где и более сильными средствами: ядовитыми растениями, сулемой, медным купоросом и, как в данном случае, толченым стеклом... Только обязан возразить: все эти знахари и знахарки — дедушки Кузи, дяди Трофимы, тетки Орины, бабки Харитины и прочие Антифоры — к тибетской медицине имеют гораздо меньше отношения, чем ваша уважаемая Марфа Николаевна к приготовлению кофия для английской королевы Виктории!
— Прекрасно, — сказал, переждав общий смех, Бутин, — из сферы речей переходим к делу. Не соболезнования нужны, не критика, но врачи и фельдшера, лекарства и медикаменты, больницы и аптеки. Прошу вас, господа, потрудиться вместе на сем поприще.
Меж тем сестры, наскучив серьезным да еще страшноватым разговором мужчин, негромко завели свой о всякой всячине.
Наталья Дмитриевна, по мужу Налетова, немного похожая на старшего брата, светловолосая, с округлыми щеками, несколько медлительная, с распевным голосом, оживленно поведала о знаменитых туманных картинах, которые за большие деньги показывал хитроумный делец Крассо, и будто он после Петербурга и Москвы, с заездом в Нижний, намерен побывать и в Томске. Хорошо бы его зазвать в Иркутск, а оттуда в Нерчинск, вот бы вы, брат любезный, Михаил Дмитриевич, позаботились о нас, что мы тут в сопках видим!
Стефанида Дмитриевна, ныне Чистохина, внешностью скорее в младшего брата, скуластенькая, смуглая, с красивыми стройными плечами, — та о новых шляпках к лету, с лентами, очень модный сейчас фасон, может быть, — взгляд на Михаила Дмитриевича, — попросить господина Шипачева, чтоб выписал?
Зять, Чистохин, приехавший из Верхнеудинска, где он по просьбе Бутина подыскал солидного надежного доверенного фирмы, — сообщил новость, которой Михаил Дмитриевич придал значение: предстоит прибытие в Нерчинск епископа Селенгинского Мелетия, известного своей громкой биографией и необычными проповедями.
У Багашева на все свой взгляд.
И на Мелетия нашлось слово. На епископа Селенгинского.
— Не какой-нибудь захолустный попик! И не сановный священник у подножия трона! Мятежный деятель церкви — вот кто преосвященный Мелетий! Второй Аввакум! Подобно декабристам сосланный в Сибирь — такой чести не всякий поборник Бога удостаивается! За что сослан? За правое дело, за огненную речь в защиту крестьян села Бездна, растрелянных бездумной солдатней по команде палача-полковника! Это человек и передовой, и мудрый, гордость православного духовенства! Немного у нас таких! Имел счастье с ним лично общаться!
Туманные картины, привлекшие интерес Наталии Дмитриевны, Багашев вдребезги разнес, — дрянь несусветная, шарлатанство, а мошенник этот под чужеземным именем Крассо, на самом деле не Крассо, а Ипполит Безлюдный, он же Порфирий Дроздов, он же Андрей Похатушкин, а истинное имя — Гаврила Крысин, ухо колото, на правую ногу хром, спина в следах плетей, а по всему телу рубцы. А голова замечательная, умнейшая, ему бы образование да средства!
Меж тем у озабоченного Николая Дмитриевича зашел с братом разговор насчет покупки амурского прииска Маломальского у вдовы скончавшегося в раззоре купца Чемякина. И снова Багашев навострил ухо. Поймав промежуток, он втиснулся своими сведениями: вдова по имени Анна Сильверстовна, прииск размещен на левом берегу речки Бурган, открыт в пятьдесят пятом, начат разработкой в пятьдесят девятом году. Если интересно знать, то мужа купеческой вдовы звали Филипп Петрович!
— Однако же, — сказал Михаил Дмитриевич с уважением, приправленным долей досады. — Вижу, любезный Иван Васильевич, что от вас не укроешься. Для вас, должно быть, не существует ни запоров, ни стен, ни внешних стеснений, ни внутренних запретов. Если уж возжаждете допытаться!
— Ежли б вы за каждую новость брали хотя бы по рублю, то жили бы безбедно, — решил поддакнуть Бутину недалекий и мелочный Налетов. Вроде бы посочувствовал пребывающему в вечной нужде семейству.
Багашев быстро повернулся к бутинскому зятю.
Поделиться книгой: