Помоги проекту - поделись книгой:
— Иное пошлое словцо и ломаного гроша не стоит! Вот так-то, Николай Алексеевич!
И, снова повернувшись к Бутину, наклонил к нему лобастую голову, посчитав, что серьезного ответа заслуживает лишь он.
— Я, Михаил Дмитриевич, вам уже представлялся как журнальный работник по призванию. — Он притронулся руками к металлической оправе очков. — О том, чего не знаю, чего не видел, что навеяно слухом, остерегаюсь доносить. В ущерб себе признаюсь, что далеко не во всем осведомлен. Но я примкнул к вам, потому как считаю: человек, готовый создать в крае свободное печатное слово, заслуживает доверия общественности!
Вот такие дебаты развернулись за семейным обедом Бутиных...
Но был человек, который упорно молчал и никак не вмешивался в разговор за столом.
Молчание этого человека, возможно, поддерживалось стеснительностью натуры, возможно, упадком настроения, возможно, непривычностью обстановки и нетвердым знанием языка. Скорее всего, он, человек этот, был совершенно равнодушен к тибетской медицине, ему был совсем ни к чему прииск Маломальский, и он не помышлял развлечься туманными картинами Крассо, и его не увлекало всевидение и всезнание Багашева. Постреливающие глазки заинтригованных молчаливым и необыкновенным гостем дам не достигали цели, — а ведь известно, как досаждает и притягивает женщин молчание мужчин...
Этим молчуном был Маврикий Лаврентьевич Мауриц — чешско-австрийско-русский музыкант, перенесенный судьбой через всю Европу и пол-Азии в сибирский град Нерчинск.
Он выглядел очень юным, даже моложе своих двадцати пяти лет.
И он выглядел гораздо старше своих двадцати пяти лет.
Все зависело от выражения своеобразного юно-старого лица.
Порою казалось, что Мауриц забывал, где он и с кем, забывал весь мир, и тогда лицо его старело. Когда же пробуждался от навязчивых дум, черты его лица молодели.
У Маурица были вьющиеся длинные волосы светло-каштанового цвета и печальные большие глаза на узком нервном иконном лике. И он большей частью был так погружен в себя, что вряд ли разбирал, что пьет и ест.
Он не был из числа политических беглецов, скрывшихся от преследований австрияков. И не похож на иностранцев, искавших в России наживы, денежной должности, легкого успеха.
Слухом земля полнится. Жила будто в Вене девушка, которую он любил. И она его. И оба любили Моцарта. Но Моцарт помочь им не мог. Она была бессильна супротив родительской власти. Ее увезли в Петербург, куда отца девушки направили по дипломатической части — не то он был фон Брюгель, не то фон Крюгер. Важнее фамилии игра судьбы. Крюгер-Брюгель внезапно, прожив совсем малое время в Петербурге, получает назначение в азиатскую страну, — отец увез дочь то ли в Тегеран, то ли в Стамбул, то ли в Бангкок! Видимо, Мауриц не мог найти концов, приехав в Петербург, — по незнанию языка, по неопытности и растерянности, а наипаче — по нагрянувшему безденежью. Безденежье, неразумная в стихия и неосмысленный поиск понесли Маурица в глубь России по нищенским ангажементам, пока циркач Сурте не доставил его в Азию, не в персидскую или китайскую, но в Азию русскую, сибирскую...
Кабы ведала Татьяна Дмитриевна о сей драматической истории, ей ничего не стоило бы в пору своего путешествия с мужем по южным странам навести справки насчет дипломата Крюгера-Брюгеля и кинуть этого бедолагу-музыканта в объятия его Джульетты!
В сердце Татьяны Дмитриевны, преисполненном любви к орхидеям и лотосам, возникло невольно чувство жалости к молодому музыканту, и до него, равнодушного и отстраненного, эта искра в женском сердце дошла. Мауриц с противоположной стороны стола вдруг слабо ей улыбнулся, едва-едва поведя губами.
И когда за столом наступило временное затишье, уже к концу обеда, все услышали тихие и внятно выговариваемые слова, обращенные к Татьяне Дмитриевне.
— Вы очень похожи на королеву Луиза! — он старательно неверно, где твердо, где смягченно произносил по-русски, — так по-нашему говорят немцы, чехи, австрияки.
Грубоватое лицо ее вспыхнуло — великая путешественница неожиданно потеряла самообладание.
— Я не знаю, господин Мауриц, с кем вы меня... почтили сравнением. Королева Луиза?
— Да, именно вы есть королева Луиза! — он уже не спускал с нее глаз — светло-карих, блестящих, робких и выразительных. — Это, мадам, супруга Карл Пять Людвик Евгений. Она есть королева шведская и норвежская, но она есть голландка. Я видел ее в Вене, я играл ей на флейте, мой любимый инструмент. Она приглашала меня в Стокгольм, но я не хотел туда, я хотел в Азия. Она очень добрый и образованный государыня. Она писала много книг! Вы, мадам, совсем похож на королеву Луиза!
— Слышите, сестра наша! — невозмутимо сказал младший Бутин. — Это сходство, сударыня, вас ко многому обязывает! Будьте на высоте, ваше величество!
Все от души рассмеялись, кто с недоумением, кто с живым любопытством, кто с симпатией глядя на чудаковатого чужеземного музыканта.
— Я говорил серьезно! — отозвался он.
— Не сердитесь на нас, Маврикий Лаврентьевич! — сказал Бутин. — Вы для нас уже член нашей семьи, мы с чужими шутки не шутим. Вы ведь нам весьма польстили. Мы — обыкновенные купцы, сибирского рода, нас гуранами зовут, и королевской крови в себе до сих пор не чуяли!
Бутин несколько суховато обратился к сестре:
— А теперь, любезная сестра, прошу снизойти до вашего мужа. Пойдите к нему и узнайте, не надо ли ему чего... Его вид вызывает у меня беспокойство.
И обратился ко всем:
— Милые наши дамы могут заниматься своими делами. А мы, мужчины, прошу наверх, в маленькую гостиную покурить да по рюмке мадеры... Вас, господин Мауриц, не стану затруднять, знаю ваше нетерпение заняться оркестром...
Когда Бутин, его родичи и ближайшие сотрудники остались одни, выпили мадеры и закурили, Михаил Дмитриевич, сощурившись, обратился к Багашеву с такими словами:
— Предоставляю вам, Иван Васильевич, да, впрочем, и всему обществу, господа, полнейшую свободу размышления касательно моих ближайших действий. Не скрою, весьма любопытно знать, насколько ход мыслей наших сподвижников и помощников совпадает с видами и расчетами фирмы!
— И гадать нечего! — немедля отозвался легкий на мысль Капараки. — Мы же все слышали: мозгуете, как бы ловчее и подешевле оттяпать у вдовушки прииск Маломальский! Я-то суеверный, меня бы названьице сего прииска отшатнуло!
— Низко ставите нас, зятюшка! — снисходительно ответил Николай Дмитриевич. — Ежели оттяпать в смысле торговать, то верно. Только дело это уже слаженное. Насчет цены, пожалуй, малость побьемся... с учетом названия! Она просит десять тысяч полуимпериалов, а мы даем пять. На семи сойдемся. Не уйдет от нас прииск... Мало-мальски соображаем, Микаэль Георгиус!
Добродушно говорил, даже дружелюбно, что более всего бесило «зятюшку». Все ж старая обида жила в нем.
— Уж вы, Бутины, маху не дадите! — Капараки повел горбатым носом, серповидные ноздри округлились. — Раз уж вцепились...
Михаил Дмитриевич ожидающе покуривал сигару, Капараки его не удивил. Что скажут другие?
— Я так кумекаю: амурская экспедиция, — по-мужицки почесал затылок Иринарх Артемьич, двоюродный брат «Дмитриевичей». Об этом предприятии он был осведомленнее других. — Сурьезнее дела нет! И богатейшие прииски, и торговля — лишь успевай обозы снаряжать. Да еще и речное дело. Тут сыграть надо побойчей да половчей!
— Я же сколь толкую: заводите пароходство! — басом загремел Зензинов. — От Сретенска до Благовещенска и далее вверх по Зее. Купляйте суда или, еще смелее, стройте верфи, хоть на Шилке, хоть на самом Амуре. Чем не программа!
— Мы ваших советов не забываем, дорогой Михаил Андреич, — сказал старший Бутин. — Большие туда капиталы брошены! Работников дельных там не хватает, это так. Вот вы, Иринарх Артемьевич в паре с Иннокентием Ивановичем, — он обернулся к высокому худощавому и поджарому Шилову, заведующему нерчинской конторой. — К той неделе подберем команду и с Богом в Благовещенск.
— Ну, Бутины, за все разом ухватились! — с деланым восхищением Капараки возвел очи к лепному потолку. — А вот что наиглавнее — то потолочные золоченые ангелы ведают! «Первейшее» — это новый дом в граде Нерчинске, в самой середке его. Дом большущий на полверсты в длину! И при доме сад! А фасадик — на Соборную площадь! И в дому не пять, не десять, а полсотни комнат, и на гостей, и на приемы, а в погребах бочки с ликером, бенедиктином, абрикотином, мараскином и моим любимейшим Кюрасао! Хоть губернатор заезжий, хоть вельможа столичный, хоть сам царь-батюшка!
— Ну-ну, Михаил Егорович, остановитесь! Зачем быль с небылицей мешать! — снова отвечал старший Бутин, а младший лишь подумал, что он сам, Бутин, ждет не дождется, когда приступят к постройке нового дома — его в том доме мысль заложена, его это детище! Что ж, есть деньги и на новый дом. И пусть это будет лучший дом в Нерчинске! Хоть царя приглашай!
— Что же вы, Иван Васильич, своего суждения не выскажете? — погромче обратился к глуховатому Багашеву Бутин. Тот со вниманием прислушивался ко всем высказываниям сотрудников фирмы, щипля обрывистую бородку и воюя со спадающими очками.
Багашев видел, что его слова ждут с нетерпением:
— Односложного ответа не может быть, — заговорил он наконец. — Ведь дело у вас, господа Бутины, универсальное, не лавка с сукном или бакалеей.
Багашев снял очки и стал их медленно протирать сложенным вчетверо фуляром.
— Уклоняетесь? — усмехнулся Бутин. — Боитесь ошибиться? Или нет сложившегося взгляда?
— Трижды не так, уважаемый Михаил Дмитриевич. Если я и боюсь чего-либо, так это только выволочки от своей Марфы Николаевны! Извольте, милостивый государь, набраться терпения и выслушать. Рассматривая ваше дело со стороны, наблюдая его продвижение, считаю, что по всем вашим предприятиям подошли два больших решения. По Торговому дому вашему и по промыслу золота. Торговле фирмы надо придать больший размах, а золота вам потребуется все более и более. Тут прямую связь усматриваю, хотя и не коммерсант. Любое ваше начинание поддержу гласно, так как убежден, что фирма Бутиных трудится во имя прогресса и для блага людей. Насколько это возможно при нынешних условиях!
— Спасибо, Иван Васильевич! — Бутин глубоко вздохнул, точно бы сам прошел через серьезное испытание, а не испытывал своих сотрудников. — То, что нами сделано — только начало, подготовительная ступень. Вон господин Капараки пошутил насчет погреба винного в новом и нашем доме. Не сердитесь, Капараки, ваша помощь еще нам понадобится! В более крупных предприятиях, чем заготовление мараскина и Кюрасао!
Он помолчал, устремив взгляд на сопки за окном.
— Так вот, господа, Кяхта Кяхтой, а надобно искать свой ближний путь в Китай, путь непосредственно от Нерчинска. Будем экспедицию снаряжать, а допреж хорошенько со сведущими людьми посоветуемся. Мы в соседстве с Китаем, как же не развивать торговлю с соседом, тут выгода обоюдная. Это по части торговли. Теперь по части золота. Разработки золота идут у нас стародедовским способом. Лопата, кирка, пара рук — вот наши главные механизмы. Надобны золоторазрабатывающие машины, золотопромывательные устройства, пар, электричество, все достижения века вложить в наши промыслы. Это и для хозяев и для работников облегчение — золота поболее для будущих нужд — не токмо экономических. Так что, господа, снаряжайте меня в первую промышленную страну мира — Америку!
На собрании литературно-музыкального общества Татьяна Дмитриевна увидела совсем другого Маурица, чем за трапезой в бутинской столовой.
Собрание проводилось в доме Верхотурова, ныне принадлежащем Капараки, — это было в ту пору самое просторное помещение Нерчинска. Можно бы и в магистрате собраться, нашлось бы помещение и в Гостином дворе, и там и тут нередко устраивались концерты, но Бутины решили, чтобы и тожественно и по-домашнему, и празднично и по-свойски — с шампанским, чаем, домашним печеньем — весело и непринужденно.
Да и Капараки, давно жаждавший блеснуть, получил большое удовлетворение этой честью и тотчас забыл все прегрешения Бутина перед ним, став хозяином такого события — первого концерта при участии знаменитого музыканта!
Большой верхотуровский зал превратился в райский уголок с помощью умелых и затейливых дамских ручек и крепких рук конторских служащих, среди коих были и ссыльные поляки, друзья Дейхмана, — музицирующие, поющие, играющие — кто на скрипке, кто на кларнете, кто на фортепьяно. При их содействии Капитолина Александровна, Татьяна Дмитриевна, Домна Савватьевна, жена Шилова, Надежда Ивановна, супруга Зензинова, и многие купеческие жены и дочери, воодушевляемые расфранченным Капараки, в предвкушении предстоящего развлечения и веселого сборища трудились несколько дней, и верхотуровский зал предстал перед нерчинской публикой прихорошенный, декорированный цветным ситцем и еловым лапником, с рядами кресел, установленными как в театре, с невысоким помостом в глубине зала, покрытым коврами, — ну Александринка, и все!
И вот на этом помосте стоит молодой человек в черном фраке, в лаковых штиблетах на высоком подборе, словно выросший и словно воскрыливший руками, тот самый австрийско-чешский музыкант из цирка Сурте — Мауриц, Маврикий, уже по-русски «Лаврентьевич», но еще так затрудненно говорящий по-русски. Однако ж вовсе не вялый, не безразличный, не ушедший в себя, как тогда за столом, но властно, повелительно, открыто смотрящий в зал.
«Какой же красивый, чудо!» — «И где только раздобыли Бутины эдакого... маркиза?!» — «Ну они захотят — Садко с морского дна достанут...» — «Теперь такой закон: что получше, то ихнее...»
По-купечески рассуждали — не все, многие...
Но и оркестранты за спиной Маурица привлекали внимание.
Ведь они свои, и все в торжественно-скромных нарядах: мужчины во фраках, при манишках, галстуках; женщины в глухих платьях, хотя и при украшениях. На лицах бледность, сдерживаемое волнение и покорность, покорность перед человеком сейчас наиглавнейшим для них — тонким, высоким, повелительным, с горящим взглядом!
«Вот сынок Иринарха, глядите, тоже в музыканты записался!» — «Сама Капитолина Александровна за фортепьяно, ну она не из пужливых!» — «А мой-то, гляньте, вырядился, на меня и не смотрит, на дудку свою уставился, будто она золотая! Балдуруй! Не опозорился бы!»
Но все это было попозже — и Мауриц, и оркестр, и шепоток, — сначала было открытие собрания.
На собрании общества присутствовали не только нерчугане из купечества. Те-то все заявились — семействами. Как же можно пропустить такой знаменательный случай, тут смысл не только в музыке, музыка — дело хорошее, а как это в своем купеческом обществе не показаться!
Среди своих нерчинских знакомых и компаньонов сидели иркутские виноторговцы, верхнеудинские купцы, кяхтинские купцы-чаеторговцы, целые выводки Сибиряковых, Лушниковых и Кандинских. Ну эти-то известные любители музыки и меценаты.
И Дарья Андреевна Барбот де Марии с сыном, Егором Егоровичем, горным инженером... И другие, кто в креслах, кто позади, у стен — горные инженеры, доверенные, приказчики из Гостиного, конторские служащие и прочие, в том числе ссыльные поляки, люди гордые и независимые, хотя и без достатка, зато наитончайшие знатоки музыки!
Выведя на помост Бутина, Капараки, сделав поклон публике, церемонно удалился.
Бутин стоял перед притихшим залом — высокий, худощавый, прямой, в короткой визитке, под ней жабо с галстуком-бабочкой, — ну не купец — чистейший артист, художник, тот же Мауриц!
О чем же он собирается говорить сегодня?
И почему он, обычно так несокрушимо владеющий своим лицом, руками, каждым движением, почему же он так взволнован, зоркие глаза обегают аудиторию, и он то закусывает нижнюю губу, то поглаживает свою узкую ассирийскую бородку.
Событие, конечно, немаловажное! Бывало ли когда в Нерчинске, чтобы концерт не заезжих артистов, а своих собственных музыкантов под началом хоть и пришлого, но уже собственного дирижера! Здесь, в деревне Нерчинске, на границе империи, в сибирской глухомани!
— Господа! Милостивые государыни и государи! Сегодня учрежденный в старинном нашем и заслуженном городе Нерчинске музыкально-драматический кружок дает первое общественное выступление. Событие само по себе выдающееся, но выдающееся вдвойне, принимая во внимание почтенную публику, удостоившую этот зал своим присутствием. Нисколько не преувеличу, сказав, что здесь предо мною весь цвет не только Нерчинского, Кяхтинского, Амурского, Иркутского, Читинского, но всего славного купечества нашего необъятного, просыпающегося к новой жизни края!
Шумок одобрения. Все в заде приосанились, у многих заиграла довольная улыбка на губах. Даже те, кто с затаенной ревностью высказывались на счет «выскочки» Бутина, и те подобрели!
— Подобно тому, как тянется через весь наш край вековечный Становой хребет, все в совокупности мы, господа, составляем становой хребет хозяйственной и общественой жизни этой родной нам окраины отечества, призванной умножить богатства и мощь России и народа нашего...
Эти узорчатые обороты, этот возвышенный слог достойны самого старого колдуна Зензинова! Купцы словно уширились в креслах, поглаживая лопатистые бороды, а жены и дочери купеческие делали вид, будто ежедневно совершают прогулки и по тому и по другому Становому хребту — по горному и по купеческому!
— Господа! — продолжал Бутин. — Некоторые литераторы, и среди них особенно известный драматург господин Островский, показывают купечество в столь неприглядном и диком образе, будто люди торговли и промыслов ни о чем другом не помышляют, кроме наживы, приобретательства и обмана публики! То верно, что в нашей среде мы сталкиваемся с невежеством и корыстолюбием. Но худо, если потомки будут судить купечество лишь по комедиям господина Островского, забыв о пользе великой в делах торговли и промышленности, а также искусств, совершенной просвещенным купечеством. Пусть литераторы навестят наш далекий край, и они найдут иные и более симпатичные образцы, нежели в глухих углах московского Замоскворечья!
«Образцы», находившиеся в зале, зааплодировали оратору, кто-то выкрикнул: «Браво», кто-то воскликнул: «Сущая правда», а кто-то и попроще: «Молодец, Бутин, так их щелкоперов!»
— Кто, господа, жертвует на храмы Божии нашего края, не считаясь со средствами? Мы, купечество! Кто насаждает в Сибири школы, училища, гимназии, печась о народном просвещении? Мы, купечество! Кто основывает, где возможно, библиотеки, лечебные заведения, типографии, газеты? Мы, купечество! Из рядов сибирского купечества вышли и выходят не токмо основательные фабриканты, предприниматели, учредители дела торгового, но и горные инженеры, люди науки, зодчие, медики. Уважением повсеместным пользуются наши просвещенные дамы, купеческие жены и дочери, отдающие силы попечительству женских училищ, сестринской заботе о домах призрения и материнской — о домах для сирот!
Снова звучные хлопки, снова одобрительные возгласы, в том числе и женские.
— Прошу разрешения, не занимая болей вашего внимания, представить новое предприятие культуры — музыкально-драматический кружок под управлением известного и талантливого музыканта господина Маврикия Лаврентьевича Маурица!
Сидевший в задних рядах Иринарх имел острый слух. До него доносились не одни лишь возгласы похвалы и одобрения. Доносилось и приглушенное, не для всех:« Говорят, у Бутиных уже десяток миллионов!» — «А как же, сударь мой, все прибрали к рукам: торговлю, золото, винные заводы». — «До Амура добрались, тама гребут!» — «Чего же с таким капиталом не пожертвовать сотенку на храм Божий!» — «Как бы нам не пришлось плясать под бутинскую музыку!»
Мауриц привычно, а все ж нетерпеливо-неловко поклонился публике и повернулся лицом к оркестрантам — длинные с крупной курчавинкой волосы взметнулись, мелькнула тонкая круглая палочка, и дивные звуки Моцарта овладели публикой — купцами, купеческими женами и дочерьми, горными инженерами и конторскими служащими, польскими ссыльными и гостинодворскими приказчиками, друзьями и недругами Бутиных, доброжелателями их и завистниками, соратниками и поперечниками...
А после звучали Россини, Гендель, Бетховен. Татьяна Дмитриевна, сестра Бутина, была потрясена до глубины души.
Временами, когда Мауриц оборачивался и кланялся, сестре Бутиных казалось, что Мауриц ищет ее глазами; вот их взгляды скрестились: «Луиза, королева...»
Сколько в нем силы, энергии, страсти, когда он весь в музыке. И куда это все уходит потом...
Она очнулась, когда кто-то легко, почти не касаясь, тронул ее за плечо мягкой ладонью.
К ней склонилось испуганное толстое лицо Филикитаиты Степановны, компаньонки невестки.
— Сударыня... Госпожа... Вас спешно просят домой... Очень плох супруг ваш... Владимир Николаевич... Господи Всевышний, помоги нам, грешным!
Китайская экспедиция не выходила у Бутина из головы. Для него она представлялась делом наиважнейшим. Она требовала немалых затрат. Ее должны возглавить опытные и знающие лица. Ее надо снарядить с величайшей предусмотрительностью. И маршрут следует вычертить, исходя из карты и подсказок бывалых путешественников. И взвесить все экономические соображения — какие везть товары, сколько... И где найти добрых проводников?
Все вокруг отвлекало его — неотложное, житейское, личное, — все требовало его участия и вмешательства. Не говоря уж о делах торговых, делах приисковых, делах амурских...
И осложнившиеся дела семейные...
Еще одна смерть в доме Бутиных.
Умер зять — молодой, красивый Заблоцкий. Недалекий, беспечный, но привязанный к дому, незлобливый и при всей своей мишурной воинственности — никакой не вояка и не рубака. Никому не мешал, ничего не сделал: ни хорошего, ни плохого, а был членом семьи, имевшим свое место за столом, у камина, в гостиной, на пикниках. Он ничего не умел, но весь по-ребячески сиял, ежли Михаил Дмитриевич надумает поручить самое малозначительное дельце... Уж такую серьезность на себя напустит, не дай бог, такую вокруг ничего шумиху разведет, а потихоньку спросит Иринарха или Шилова, как к дельцу подступить, те и сделают меж временем, а его с докладом пошлют... Нежили Вольдемара, лелеяли все в доме...
Поделиться книгой: