Дело Бутиных

Вернувшись, Заблоцкие зажили отдельно, поблизости, во флигеле на большой улице.

Правда, от денег бутинских не отказывались и почти ежедневно приходили в старый угловатый дом на Соборной площади, построенный еще дедом Леонтием. Капитолина Александровна почитала родичей, была общительна, любознательна, застолье было для нее радостью и отдыхом, и она с веселой приветливостью встречала бутинских сестер с мужьями — и Заблоцких, и Чистохиных, и Налетовых, и Капараки.

Такие женщины и к старости не менются, и в старости привлекательны свежестью черт, морщины долго избегают эти дивные лица.

Доброта, мягкость, хлебосольство, терпимость нисколько не препятствовали Капитолине Александровне быть по необходимости решительной и твердой. Будучи купеческой женой, хозяйкой дома, попечительницей женского училища, она меж тем оставалась женщиной, тщательно следящей за собой. Люди в доме были приучены ею к порядку и толковой исполнительности. Даже конторские, завидев хозяйку, двигались исправней, хотя младший Бутин сам строго спрашивал с малоусердных.

Она выросла в семье состоятельной, но прижимистой, тугой на излишние расходы, и, ведя бутинский дом экономно, была охотницей до развлечений, пикников, поездок, любила дорогие вещи и одевалась по моде. Выписывала обувь у Шумахера, магазин которого на Неглинном проезде в Москве осаждали светские львицы. Предпочитала бордосское вино и коньяки «от Депре». Заказывала мебель, наряды, шляпки в лучших фирмах Москвы и Санкт-Петербурга. Так, по Николаевской дороге в Москву, а из Москвы на лошадях доставляли в Нерчинск через половину Азии на имя «Ея благородия» изысканный шкаф-этажер от самого Штанге!

А как же экономия? И счет деньгам? Счет вела, и даже весьма жестко — была в курсе всех деловых предприятий братьев Бутиных и своим личным иной раз капиталом поступалась в случае неотложных трат. А бывали и выволочки от нее служащим за недоглядки и переплаты.

Когда узнала, что доверенный Бутиных, старательный Прохор Савельевич Шипачев, прислал Михаилу Дмитриевичу шубу втрое дороже той, которую испросил деверь, и что бауеровские вина, предназначенные служащим, оказались «мерзостью и дрянью», — она ухитрилась, будучи в ту пору в Италии с мужем, дать такой письменный разнос просчитавшемуся служащему, что тот уразумел: судьба его во многом зависит от расположения хозяйки дома. Штангийский буфет был доставлен тем же Шипачевым по сходным ценам и в наилучшем состоянии!

По уму и дальновидности она была более Бутиной, нежели многие иные, рожденные с этой фамилией. И раз она сказала: «Идите к Капараки», напутствуя их, то медлить не следовало.

— Михаэлис Георгиус Капаракис! — Шутливо провозгласил старший Бутин, приветствуя зятя давним, дней их юности, прозвищем. — Как изволит себя чувствовать Его Греческое Величество?

— Господи Иисусе, — запричитал Капараки, жалобно глядя не на старшего, а на младшего брата, на его жестко стиснутые губы. — Хуже быть не может! Проклятая простуда, ах, моя поясница, ах, моя голова, ах, ах, — голос был слабый истомленный: «Не трогайте и пощадите!»

Он лежал высоко на пышно взбитых подушках, — взбитых, должно быть, самолично крепкими руками свояченицы или прилежной Дашутки. Смолистая грива вздыблена — сам разворошил, И выразительные прекрасные глаза красавчика Капараки, иногда черные, иногда серые, а то черно-серые, но всегда словно плавающие в снежно-бархатистой оболочке, сейчас выражали одно: «Ах, как я болен! Пожалейте меня, не беспокойте меня, а не то возьму да помру на ваших глазах!»

— Капитолина Александровна, сестрица сама приходила... видела, каково мне, ах, какое у нее сердце, ах, какая доброта, ах, ах! — И он выразительно покосился на тумбочку, где и чай с малиной, и остро пахнущая уксусом салфетка в белой фаянсовой чашке, и кружки с зелено-желтыми отварами.

— Да, да, разумеется, — суховато-участливо прозвучал голос Михаила Дмитриевича, — весьма сочувствуем. Вот и сами решили проведать. Вы лежите себе спокойно, а мы присядем рядышком — Николай Дмитриевич, вы пожалуйте в кресло у изножья, а я вот на пуфе в голове. Уверяю вас, Михаил Егорович, что родственный разговор целебней и отваров, и примочек!

Глаза у Капараки мышевато забегали. Он был мнителен, подвержен смене настроений, характер имел скрытный и уклончивый, но к деньгам был чрезвычайно прилипчив, но выгоду всегда преследовал сиюминутную, далеко не смотрел. И странность была в нем чуждая Бутиным: то деньги попридерживал, в кубышке прятал, скупился на предметы необходимые; бедная Евгения так однажды до слез разобиделась, захотелось ей платье из темно-синего бархата, шел к ней и цвет, и материал, — так отговорил ее, зажилился, Капитолина и себе и ей пошила. А то вдруг ни с того ни с сего попугаев завел, чуть ли не сотню выписал на тыщу рублей! На ветер такую деньгу пустить — табун лошадей завесть можно или обоз с сеном снарядить к бурятам!

Лежит Михаэлис Георгиус Капараки в пуховой постельке на пуховых подушках, страдальчески морщится, покорно вздыхает, про себя скородумно размышляя, как бы деньги уберечь, как бы они Бутиным в руки не ушли, как бы это проклятущее Товарищество обдурить! В тот раз, прошлой весной, разговор был полегче, чем ныне предстоит!

А постановления тогда добрые выработали, основывая Товарищество, — и по-деловому, и по-родственному подошли ко всем пунктам. Не было у господина Капараки тогда никаких попыток больным сказываться! Напротив, все-то твердил, что польщен приглашением к соучастию в бутинских предприятиях, весьма благодарен, ведь кто ему ближе Бутиных; всплакнул, Женечкину недавнюю кончину вспомнил... Помянули и ее, сестру свою, шампанским. Шампанским и согласие свое вспрыснули.

Как было постановлено — перво-наперво собрать в кучу все прииски, что они, Бутины и Капараки, пооткрывали за эти годы разрешенного частного поиска, — так и сделано! И большая выгода в том разумном предприятии, поскольку и партии поиска в одних руках, и держать их, и снаряжать куда ловчей получается! И припасы оптом закупать да завозить! И работников на шурфы нанимать! И проверять, как дело идет, гораздо сподручней! Ведь все тринадцать приисков по соседству, ежли сибирскими расстояниями мерить, одного Нерчинского округа!

Может, есть в том частица чувствительности, ну есть, есть судьбы предназначение в том, что капараковские прииски в честь сестер бутинских Георгиусом названы были — не при соединении их, а при открытии!

— Евгениевский, Натальинский... И Софийский — в знак уважения к бедной Сонюшке!

В семействе Бутиных любили юного Капараки — красавца, черно-сероглазого, горбоносого, веселого хвастуна, выдумщика на игры и забавы, с детских ведь лет вместе... Так ведь Товарищество, приисковое дело — не игра и не забава!

Как же он, Михаэлис Георгиус, допустил, что на Ивановском люди стали разбегаться. Едва удалось выправить дело с помощью Петра Илларионовича... Все лето тот на двух приисках надрывался при телесных своих недугах...

Так ведь и другие прииски требовали пристального внимания и забот: двадцать пятый, прозванный Нечаянным по случаю нежданного открытия; и Целебный, что у Кислого ключа, священного для эвенков; и Афанасьевский, прозванный сразу и в честь горного отведчика Плотникова, отмежевывавшего сей прииск, и в честь охотника-тунгуса, друга и спутника Бутина по тайге. Ну на каком из тринадцати приисков при подготовке к намыву и при добыче побывал Капараки? С иной целью появлялся!

В чем Капараки может винить Бутиных?

Все делалось на полном доверии и с деловым уважением. И сообща, поелику все были на местах!

А если именно ему, Михаилу Бутину, доверили быть распорядителем дела, так на то было общее согласие всея троицы! Когда до того пункта дошли, сам Капараки, опередив остальных и дружественно нацелившись горбатым носом на младшего Бутина, выкрикнул: «Только Мишу, извините, Михаила Дмитриевича, он у нас самый грамотный, дельный и оборотливый! Ему командовать!»

Ума у него хватило, чтобы понять — фирмой управлять никак не спроворит. Пусть Михаил Дмитриевич ездит по приискам, следит за производством работ, старается для общего дела всего Товарищества. Бутин и не думал отказываться. И тут же предложил записать в таком смысле пунктик: каждый из нас троих без исключения при желании и наличии времени — хоть ежедневно на прииск, пожалуйста! И в отдельности Николай Дмитриевич и Михаил Егорович, и вместе. И доверенных своих можно засылать. Это превосходно будет. Везде необходим глаз да глаз! Приехали, посмотрели, проследили, на учет взяли — это делу на пользу. А вот вмешиваться, давать указания, либо отменять сделанные распоряжения — николи. Никоим образом без ведома распорядителя не делать на приисках заготовления товаров, припасов, материалов и так далее. Самовольство не проявлять.

— А ежели кто завезет своим разумением? Необходимость неотложную увидит? Тогда как? Неуж высечь прикажете?

Хитрил, лазейку выискивал. Как бы ему в обход общего дела бывшие свои уже совместные прииски обеспечить, сунуть им что придется попреж остальных, скрыто там, через близких служащих, хозяйничать!

— А тогда, — молвил младший Бутин, не обращая внимания на скоморошество зятя. — Тогда все, что будет куплено и завезено самоволом, то всем числом пойдет в пользу Товарищества. Безвозмездно. И без пререканий.

Капараки встал и походил молча по комнате — крест-накрест — то из одного угла в противоположный, то переменив углы. Ну словно лиса в клетке. Николай Дмитриевич глянул на брата, пожал плечом.

— Михаил Егорович, милейший Микаэлис! Какие у вас беспокойства по сему пункту? Ведь сметы на каждый прииск и общие постановления по делу совместно будем вырабатывать!

— Само собой, — подтвердил младший Бутин. — Так и запишем. Все общие документы составлять загодя. Чтоб к первому октября на последующий год все работы и все расходы были как на ладони. Все распоряжения составлены и отданы. — Помолчав, он, подчеркивая голосом каждое слово, добавил: — К этому времени все посметные взносы имеют быть в кассе Товарищества. Каждый свою долю позаботится внести. И еще...

Уголок рта с краешком бородки у Бутина дернулся — единственное, что выражало у него напряжение мысли и нервов.

Собиравшийся снова подсесть к столу, где они разговаривали, чаевали, Капараки выжидающе оперся о высокую резную спинку стула. Рослый, стройный, длинноногий — ни дать ни взять античная скульптура, только при сюртуке и манишке.

— А еще — ежели кто из трех не явится к тому сроку в назначенное общее собрание, допустим в отлучке пребывает, либо захворал, не дай бог, либо что неожиданное задержит, и ежели не позаботится доверенное лицо подослать, — тогда уж решать дело наличным товарищам.

— Братьям Бутиным, кому же еще? — ехидно, но еле слышно, вроде сам по себе, вставил Капараки.

— Наличным товарищам, — невозмутимо продолжал Михаил Дмитриевич. — Им придется взять на себя весь труд сметы и общих распоряжений. И сему третий участник дела должен повиноваться!

В этом пункте Капараки уперся как бык.

— Да вы что, родичи? В петлю меня затягиваете! Без меня меня... — чуть было не сказал «женить», но вспомнил покойницу, запнулся. — Без меня коня запрягать!

Николай Дмитриевич без досады и раздражения разъясняет ему как дитяти малому:

— Почему именно вы, Капараки? Сие правило на всех одинаково распространяется. Может случиться, что мы с Капитолиной Александровной в заграничный вояж соберемся. И доверенного моего не окажется. Что ж, и решайте без меня, — он добродушно улыбнулся. — Не ждать же, пока я из Америки ворочусь! Да и верю я, что в две головы вы не во вред третьей дело решите!

Михаил Егорович поуспокоился, снова уселся вполоборота у стола, положив нога на ногу, насвистывая модного алябьевского «Соловья». А в лице все же напряженность, по горбинке видать, что прикидывает, где вход, а где выход. Совсем ли припрут или оставят по недосмотру какую-либо лазеечку.

Но Михаил Дмитриевич все до конца предусмотрел.

— И коль уж вы меня избираете распорядителем дела, то извольте учесть, буде разойдемся во мнениях, что перевес имеет мой голос.

Капараки оборвал свое насвистывание. Соловей замолк. Откинув голову на округлый край спинки, Михаэлус Георгиус хохотнул:

— Ну, братья, задавите вы меня! Не силен я в математике, а задачку решил: значит, не согласен я с Николаем Дмитриевичем, решает ваш голос, не согласен с Михаилом Дмитриевичем — опять-таки решает ваш голос. Не согласен с обоими — опять супротив меня ваш голос! Получается вроде как в притче о волке, козе и капусте. Без волка коза капусту сожрет, а без капусты волк козу обдерет. А мне какова участь: то ли козой, то ли капустой — все одно съедину быть.

Братья глянули друг на друга, не выдержали и расхохотались. Капараки поморгал жгуче-черными ресницами и присоединился к ним, подрыгивая в восторге от своего остроумия длинными ногами.

— Пусть по-вашему, — сказал Капараки, довольный произведенным эффектом. — Я со всем согласен и все подпишу, — и невинным голосом, как о пустяке: — Только прошу вас и мне вперед кой в чем подсобить, навстречу пойти...

6

И Бутины в тот раз пошли. Подсобили. Хорошо их Егорыч объегорил.

...И хотя разговор нынче, спустя полтора года, обещал быть весьма крутым и нарушения, сделанные Капараки, были недопустимыми и принесли ущерб Товариществу, братья порешили меж собой объясниться с Капараки мирным путем, не доводить до раздора и разъединения. Но и на шаг не отходить от постановлений и распоряжений Товарищества.

Примочки и отвары, ахи и охи Капараки не могли быть препятствием для делового мужского разговора.

— Итак, милостивый сударь, — сухо и официально начал младший Бутин, болезнь ваша не такого свойства, чтобы помешать нам эту встречу почесть собранием учредителей фирмы. Не так ли?

Капараки страдальчески повел глазами: «О Господи, дай мне выдержать, мне, немощному, слабому, страдающему, уложенному хворью в постель, чьи силы покоятся только на лекарствах и воздержании!»

— Так вот, милостивый государь, — продолжал младший брат. — Мы вынуждены напомнить вам, что согласно шестому условию Учредительного акта каждый из нас троих обязан ежегодно делать взнос на производство промывочных работ и на предмет заготовления к сему. Один из нас не внес положенную сумму ни в прошедшем году, ни в нынешнем. Что вы можете ответить нам, милостивый государь?

— Милостивый государь, милостивый государь! — с болезненным раздражением отвечал Капараки, чуть приподняв кудрявую голову от подушки. — Будто не родичи, а стряпчие или понятые пришли! Милостивый государь болен. И у милостивого государя долги — ох! ох! — весь в долгах, весь год рассчитывался и должен остался!

— Нам пришлось сделать заем в счет недостающего капитала, — с той же сухостью сказал Михаил Дмитриевич. — Не могли же мы в горячую пору приостановить промывку и сорвать заготовки. Дважды вы принудили нас прибегнуть к сему средству, в котором не возникло необходимости, ежели бы вы, придерживаясь шестого пункта, не манкировали с очередными взносами!

— Я же говорю, — чуть оторвал голову от подушки Михаил Егорович Капараки. — Ну полное безденежье! Вот у вас есть деньги, а у меня нет!

— Почему же у вас нет денег? — тем же сухим, сдержанным тоном возразил младший Бутин. — Вы свою долю получали исправно. В точном согласии с третьим условием акта, с учетом предоставленных вам, по вашей просьбе, льгот. Давайте разберемся, господин Капараки, мы ведь с вами люди серьезные, не в фантики играем!

Николай Дмитриевич предупреждающе взглянул на младшего брата: не очень круто, помаленьку, все же в постели человек, не то нам придется ему примочки делать или Капитолину Александровну кликать на помощь!

— Мы разделили участие в Товариществе, как вам известно, милостивый государь, на сто двадцать паев. При этом выделили, пойдя вам навстречу, из числа всех приисков три: Софийский по реке Нараке, Ивановский по реке Жерче и Евгеньевский по реке Дарасун — ваши (до образования Товарищества) прииски. Ежли по десяти приискам из ста двадцати паев по сорок пять принадлежат Бутиным, по тридцать — вам, то по трем, названным мною, шестьдесят паев пришлось вам и по тридцати — Бутиным. Так что вы не были в убытке: по крайней мере треть из общего дохода досталась вам! Чистенькими. А нам, двум другим учредителям, достались, милостивый государь, все расходы и все убытки. Каков же получается из сего вывод? А такой: мы, Бутины, вкладываем все средства доходов в дело, а вы, милостивый государь, тратите весь доход на себя и свои нужды.

Он не взглянул на брата. Он не спускал своих узких темных монгольских глаз с Капараки.

А Капараки набирался встречной злости.

Нос у него словно круче изгорбатился и заострился наподобие петушиного клюва. Черные, с сероватым отливом глаза угрожающе засверкали — вот-вот выпрыгнет из-под одеяла, размахивая кулаками. Может статься, не токмо содержание справедливых упреков пробуждало у него сопротивление и ярость, но и этот учтиво-холодный тон. Эти «милостивый государь», «уважаемый», «господин Капараки» — точно он чужой, пришлый, откуда-то свалившийся подозрительный незнакомец!

— Приходится, господин Капараки, высказать вам то, что при честном вашем партнерстве было бы предано забвению. Мы оказали вам не оправданное интересами Товарищества снисхождение, разрешив продать из добытого общего золота прошедшего года три пуда купцам Сабашниковым и два пуда — из ныне добытого — купцам Пермитиным. В счет ваших личных дел с этими достойными господами. А это ведь круглой цифрой — десять тысяч полуимпериалов! Они могли бы быть употреблены с большей пользой на устройство ваших же бывших приисков. Хотя бы того же разнесчастного Ивановского...

Капараки насторожился. Не зря назван именно Ивановский. Капараки решил отвести удар — ни слова об Ивановском!

— Золото это — обещанное, черт меня побери, до нашего объединения, Сабашникову и Пермитину. Продано с разрешения Товарищества, то есть вашего, кхе-кхе, милостивый государь Михаил Дмитриевич! Сами признаете. А теперь задумали попрекать!

— Не в том попрек. При настоящем положении дел запродажа этих пяти пудов золота не может затруднить дела Товарищества. И слово купеческое надо беречь, верно, но ведь вы запродали еще семь пудов без нашего разрешения, даже без нашего ведома!

— Как? — Кресло у изножья кровати затрещало под грузным старшим Бутиным. — Почему же сие мне неизвестно! Михаил Егорович!

— Я был еще должен Трапезниковым и Лушниковым. Должен же был я и с ними рассчитаться. Сами честь купеческую помянули.

— Очень вы, господин Капараки, односторонне честь понимаете. С позиций собственной выгоды. Честь есть честь, когда она во всем, во всех делах. Мы-то что же, чести вашей не заслужили? Тогда не следовало в Товарищество с нами вступать.

— А я и не напрашивался. Сами тянули. — Капараки уже сидел в постели, подоткнувшись с боков подушками, и на лице его отчаяние и дерзость словно бы усиливались природной смуглотой.

— Вы что ж, решили, что Товарищество, в которое вас «втянули», — детская забава? Что можно в нем по кругу ходить с завязанными глазами, вхитрую из-под повязки поглядывая, как бы словчить?

Это случалось в давние времена их детских игр. Уличали юного Капараки не раз.

Наступило тяжелое молчание.

— Не довольно ли нам препираться, — сказал младший Бутин. Он раскрыл тетрадку и провел пальцем по последним строчкам Учредительного акта: — Ваша тут подпись стоит или не ваша? Засвидетельствованная судьей, городничем и письмоводителем?

Капараки выжидающе молчал, вцепившись обеими руками в край атласного одеяла.

— А теперь о другом: почему мы не поставлены в известность, что смотритель Ивановского прииска, ваш давнишний служащий и даже приятель, — человек недобросовестный, недостойный доверия, лживый и жестокий, короче говоря — вор к негодяй. Он пойман на утайке золота. И он уличен в том, что вздорными придирками, угрозами и даже побоями принудил часть рабочих покинуть прииск, чему мы с Михаилом Андреевичем Зензиновым были прямыми свидетелями, а остальных довел до приостановки работ. Большой урон для дела и репутации нашей! На приисках Бутиных воскресают бурнашевские времена! Вы ведь наезжали в Ивановский, гостили у смотрителя, как же вы допустили на наших приисках такие безобразия!

— Вот и заблуждаетесь, господин Бутин, — с некоторым злорадством и с дерзкой ухмылкой сказал Капараки. — И ездили, и видели, и меры принимали! Полицию вызывали, возмутителей забрали, других поуспокоили! И кой-кого из беглых воротили — всех этих Непомнящих да Бесписьменных, Летучих и прочих. Мы, многоуважаемый Михаил Дмитриевич, лодырей, бунтовщиков да разбойников не поощряем!

Николай Дмитриевич поморщился, как при фальшивой ноте, когда Феликитаита садилась за фисгармонию, исполняя испорченным голосом церковные песнопения, очень слух ее подводил... Капараки в роли блюстителя порядка — недоставало полицейского в их семье!

Михаил Дмитриевич не возвысил голоса, но острый огонек в суженных глазах выдавал едва сдерживаемый гнев.

— Полагаю, что эти бедные люди, коих вы заморили голодом и притеснениями, выглядят более порядочными, чем вы, Капараки, присваивающий чужие средства, и что в этом случае вы так же незаконно преступили мои права. И вы, и ваш малопочтенный приятель, наш служащий, действовали вопреки воле распорядителя. Это касательно формы. А ежели по сути — почему же на Капитолийском прииске люди усердно работают и не возмущаются? Как заметил известный своей правдивостью господин Зензинов, все-все! — работники сего прииска выглядят довольными и веселыми. Он не приметил ни лодырей, ни бунтовщиков, смотритель не помышляет прибегать к содействию полиции. Подход у вас к делу и к людям, господин Капараки, допотопный, вы еще в крепостном праве живете. Я о вас лучше думал. Что касается материальной стороны... — И он с предельной сухостью, словно читал приказ солдатам, отчеканил: — Согласно подписанным вами условиям все, что вы не вложили в виде взносов, и та часть расходов, что падает на вас, как на пайщика, и то, что приходится на вашу долю из общих непредвиденных расходов, — все это целиком будет вычтено из вашей доли добытого золота.

Капараки выскочил из-под одеяла и, взмахивая полами расшитого бухарского халата — бутинского подарка в день именин — и как-то странно, по-птичьи согнувшись в нем, будто его ударили в брюхо, завопил на весь дом:

— Это ж разбой! Это же грабеж! Шиш вам, шиш, не допущу! Завтра же распродам все прииски, все до единого! К черту Товарищество, к черту братьев Бутиных, к черту все условия!

— Придите в себя, Капараки! Не будьте смешным! Согласно вами же подписанным условиям, вы располагаете полным правом продать свои прииски. Пункт десятый. Однако ж, по условию, преимущественное право на приобретение разработок остается за Товариществом. За мною и братом.

Сначала Капараки остолбенел. Затем пришел еще в большую ярость.

— Ага, вот они, волчьи клыки! Вот они, коза да капуста! Вот где настоящий нрав Бутиных! Родня добросердечная, ихние отвары да примочки с ядом! Ведь чуял, чуял, что капкан заготовлен! Ну Капа-раки, ну простофиля! Вот для чего зазвали в Товарищество. Заманить да обчистить! Все-то вам, ненасытным, мало! Оба винокуренных прикарманили — и Борщовочный, и Селенгинский, — и в торговле всех к стенке прижали, того обошли, того допекли, — сколотили капиталец, теперь приисками занялись, к рукам прибираете! Да вы скоро главными богатеями будете по всему краю! Все тут сглотнете вместе с родичами. Сестра бы ваша видела, что вы со своим зятем вытворяете!

Смуглое лицо младшего Бутина стало пепельным.

— Вы бы постыдились поминать имя нашей несчастной сестры. На что вы средства, за нею данные, потратили? Какие деньги в ваши руки попадут — они проедучие да побегучие! От них бестолочь, беспорядок, про мот глупостный, одно зло для людей. От наших бутинских капиталов дома растут, работа на прокорм народу, училищам и церкви богоугодные пожертвования! Развитие от бутинских денег! — И уже по-деловому, бесстрастно, как о деле решенном: — Хотите миром? Так вот торгуйте свои прииски нам, а полученные от нас деньги хоть с медом ешьте!

— Придите в себя, Микаэль Георгиус, — незлобливо, даже ласково сказал Николай Дмитриевич. — Мы вам не враги. А дело есть дело.

Братья обменялись взглядами, встали разом и молча вышли.

7

Сидя в кабинете Михаила Дмитриевича в кожаных креслах у письменного стола, братья, словно сговорившись, потянулись к коробке с сигарами. Николай Дмитриевич был постоянный с юных лет курильщик, в Европе еще более пристрастился к едкому сигарному вкусу, а младший брат покуривал, когда приспичит, для душевной разрядки.

— Все ли мы сделали верно, друг мой? — произнес Николай Дмитриевич, пыхнув два или три раза сигарой. — Одобрит ли наши действия Капитолина Александровна?

— Могли ли мы поступить иначе? — возразил младший. — При такой вздорности характера и при таком пренебрежении нами и своими обязанностями!

— Признаюсь, что у меня нехорошо на душе, — поморщился старший, поглядев на сгусток темно-серого пепла на кончике ситары. — Очень уж строго с ним... Все же зять, Женечка любила его... С детства с нами...