Помоги проекту - поделись книгой:
— Копай, при чём тут я? — не подумав, ответил лесник, но потом, разобравшись, предусмотрительно заметил: — По вечерам после работы копай сколько твоей душе угодно.
— Нет, не по вечерам. Эти женщины приедут из Дерумов, и мне нужно самой быть в поле, иначе половина картофеля останется в земле…
— Кто тебе велел так договариваться? — вспылил Метра. — Вот уж действительно, дай вам, бабам, один палец, вы и всего человека погубите.
— Но как же я могу выкопать её одна, бедная вдова!
— Ну, ну, Бушманиете, не прибедняйся. Кто тебя заставляет иметь два хозяйства?
— Как вы можете так говорить! Ведь второе хозяйство дано Фредису колхозом. Неужели я не имею права сдавать ему комнату? И моя мать стирает и чинит ему за плату.
— Мне до этого нет дела, я не председатель колхоза или сельсовета. Но освободить тебя на пятницу и субботу я не могу.
— Ме-тра!
— Иди к лесничему, если он тебе разрешит…
Илма вздохнула.
— О боже, вечно этот биро… — как его? — бирукратизм. Что поделаешь? Выпьем лучше ещё по одной, не правда ли, начальник?
— Не пойдёт. Ты хочешь меня напоить, чтобы потом обвести вокруг пальца.
— Я?! — возмущённо воскликнула Илма. — Если хотите знать, нет ничего преступного в том, что товарищи по работе вместе пообедают! И если вы не желаете, я больше не заикнусь про пятницу и субботу.
— Ну, если так…
Поломавшись немного, Метра опять остался.
Когда часа через два Гундега проходила через кухню, Илма откупоривала ещё бутылку, а Метра пел: «Здесь, где шумят сосновые леса…» Вся колбаса была съедена, и на сковородке шипели ломтики сала. Илма время от времени тоже подносила рюмку к губам, а потом нетронутую ставила на стол. Незаметно было, чтобы она держала водку на больном зубе.
Спустя ещё час Метра заплетающимся языком шепелявил:
— Поцелуй меня разок на прощанье, Бушманиете. Ты всё-таки молодец баба.
— А как же мне теперь быть с картофелем? Ведь ты не захочешь, чтобы я сгноила его в земле? И зачем мне ходить упрашивать лесничего, правда?
Метра некоторое время молчал, усердно пытаясь что-то вспомнить. Потом важно выпятил грудь.
— Никого тебе больше не надо упрашивать, слышишь, Бушманиете! Ты только напомни мне в понедельник. В этих местах решающий голос пока ещё принадлежит мне, — и, стукнув кулаком по столу, он крепко ругнул лесничего…
Наконец он встал. Вернее, попытался встать и не мог понять, почему нижняя часть туловища так отяжелела. К несчастью, в этот момент в кухне очутилась Гундега, считавшая себя главной виновницей всей беды. С возрастающим страхом наблюдала она за бесплодными попытками старшего лесника отделиться от стула. И только когда Илма ухватилась за спинку стула, а сам Метра уцепился за стол, что-то треснуло, скрипнуло, хрустнуло… и лесник, наконец, был свободен. Ощупав себя сзади, Метра жалобно простонал:
— Буду жаловаться!
Во дворе Метра почувствовал себя увереннее. Но, сев на мотоцикл, он стал выделывать такие замысловатые зигзаги, что, казалось, пьяным был не он, а ни в чём не повинный мотоцикл, за всю свою бурную жизнь ничего, кроме бензина, не употреблявший.
— Не убейся! — крикнула вслед Илма, на что Метра прокричал:
— Хочешь, я въеду по стене хлева на крышу? Хочешь, Бушманиете?
К счастью, Илма не выразила желания, и Метра, петляя по дороге, скрылся в лесу, оставив после себя лишь запах бензина. Илма, прислушиваясь к замиравшему вдалеке тарахтенью мотоцикла, с облегчением сказала:
— Так. С этим как будто всё в порядке.
Потом она, надев старую юбку, осторожно присела на стул, к которому прилип Метра. Странно, она почему-то не прилипла. Затем она садилась на все остальные стулья. Всё обошлось благополучно. Почему же прилип Метра? Никакого разумного объяснения не находилось, и лишь приехавший Фредис разрешил все сомнения. Выслушав рассказ Илмы, он серьёзно заметил:
— У Метры, как у всех старых холостяков, горячая кровь.
Но потом от всего сердца расхохотался.
— Ты же тонкая как селёдка, такие не прилипнут. А твой начальник по крайней мере вдвое тяжелее. Так-то, госпожа!
Гундега легла спать очень поздно. Нужно было вымыть двери, подоконники, полы, вытереть пыль. Около полуночи Илма, вынырнув на минутку из кухонных паров, провела пальцем по мебели — не осталась ли пыль — и, не найдя ничего предосудительного, повесила на окна чистые занавески, достала из комода скатерти и салфетки, чтобы Гундега постелила. Взглянув на её слипавшиеся глаза, Илма вдруг смилостивилась и отослала её спать, а сама, вероятно, не ложилась всю ночь, потому что к утру уже был накрыт стол, комнаты проветрены, а кухню переполняли аппетитные запахи…
Когда Гундега вышла во двор, она увидела, что за ночь подморозило. Трава казалась седой, а нежно-белые и ярко-красные георгины побурели, точно их обварили кипятком, и жалко поникли. Лишь золотисто-жёлтые цветы настурций выглядывали из-под листвы, да перед погребом, между кустами флоксов, красовались необычайно крупные тёмно-жёлтые рудбекии. От мороза уцелел только один-единственный куст георгинов — то ли он оказался выносливее других, то ли защитила его своей листвой низкорослая яблонька. В яркой зелени рдели рубиновые цветы.
В сад Гундегу послала Илма — нарвать цветов. Но девушка, стоя посреди опустошённого цветника, вдыхала горьковатый запах увядающих растений и никак не могла решиться, что же выбрать. Самыми красивыми показались ей красные георгины, и она срезала их все, до последнего цветка, внесла охапку в дом и поставила на стол. Букет напоминал костёр с яркими языками пламени.
Но, к изумлению Гундеги, Илма совсем не разделяла её восторга.
— Красные, — разочарованно произнесла она.
— Других уже нет, — оправдывалась Гундега, не понимая, чем нехороши эти цветы.
— Жаль. Я не выношу красный цвет.
Гундега вновь взглянула на георгины. Они пламенели упрямо, вызывающе ярко. Такие выносливые, неподдающиеся, даже мороз не смог их осилить. Она непонимающе посмотрела на Илму.
— А мне нравится.
У Илмы дрогнули уголки рта — то ли улыбнулась, то ли усмехнулась. Подумав немного, она сказала:
— У них кричащий, кровожадный цвет. Теперь всё красное — флаги, галстуки, столы и даже гробы. Ты как ребёнок тянешься к яркому, красному, а я… Что ты наденешь, Гунит? — круто переменила она тему разговора.
Гундега принесла из своей комнаты школьную форму. Она была куплена только прошлой осенью и совсем мало ношена.
— Надень её! — распорядилась Илма.
Ну да! Так и есть. Рукава коротки, юбка выше колен.
Гундега и не заметила, как выросла за этот год, несмотря на горе, смерть бабушки и проклятый плеврит, из-за которого она лежала в больнице. Сейчас, увидев себя в большом зеркале, она улыбнулась. Точно цапля…
— Не годится, — заключила Илма. — У тебя ничего другого нет?
Гундега принесла два летних платья — одно с цветочками, другое в горошек. Илма отвергла их тоже — слишком светлые и тонкие. Разве в день поминовения можно надевать такие открытые платья?
— Дам тебе что-нибудь из своего, — великодушно сказала она наконец.
Гундега хотела возразить, сказать, что никогда не надевала чужой одежды, но промолчала, отлично понимая, что это было бы неприятно Илме.
Широко раскрыв дверцы шкафа, Илма начала перебирать платья и блузки, разговаривая не то сама с собой, не то с Гундегой. Для такого случая светлое не годится, но молоденькой девушке и чёрное не к лицу. Вот, может быть, зелёное платье…
Из шкафа выпорхнула моль и, трепеща серебристыми крылышками, стала летать вокруг них. Илма захлопала в ладоши, пытаясь поймать её, но моль исчезла.
— Летом нарвала в лесу багульника, не знаю, почему-то не помогает. Придётся купить нафталину… На, надевай зелёное!
Она смотрела, как Гундега надевала платье, не находя в чужой одежде рукавов и не зная, как завязывается пояс — сбоку или спереди. Платье оказалось широко в груди и талии, Гундега чувствовала себя в нём неловко.
Илма заколола пояс булавкой, бросила при этом взгляд на зеркало и удивилась — как сильно изменила внешность девушки приличная одежда. «Право, она совсем не так некрасива, как мне казалось. Не будь косичек, она бы выглядела настоящей барышней…»
— Хочешь, я тебе это платье чуть-чуть переделаю? — любезно предложила Илма.
— Нет, нет, — испуганно ответила Гундега. — Ведь это ваше платье, тётя, я не хочу. Оно годится вам самой!
— Оно мне не к лицу, — уверяла Илма.
— Нет, тётя, лучше я выпущу подол у моего синего школьного платья.
— Гунит, но мне же это платье не нужно, оно ведь совсем… — Илма умолкла, зная, что убедить Гундегу можно лишь правдой, а как раз правду-то нельзя было сказать.
— Как же это не нужно? — не понимала Гундега, решив, что тётка всё это говорит ради того, чтобы убедить её.
Илма с сожалением смотрела, как Гундега сняла красивое тонкое шерстяное платье и стояла у зеркала в старом, заштопанном белье. Она согласилась занять у Илмы только коричневую юбку и полосатую хлопчатобумажную блузку.
Илма охотно отдала бы ей кое-что из своей одежды, но чувствовала — Гундега не возьмёт из странной, непонятной Илме гордости. Можно отказаться, если у тебя всё есть, но у Гундеги почти ничего не было, и она всё-таки отказывалась. Нужно будет ей купить в Дерумах какую-нибудь обновку. Ведь это стыд и позор, что приёмная дочь Илмы, наследница богатых Межакактов, ходит с заплатами на локтях!
Скрывая огорчение, Илма повесила зелёное платье обратно в шкаф. Как убедить эту странную девочку, что оно ей действительно не нужно? Удивительно, что Гундега не догадалась спросить, почему у худощавой Илмы оказалось такое широкое платье! И в самом деле, как ей пришло в голову предложить Гундеге платье Дагмары! Точно Гундега хуже Дагмары или её преемница.
Она поспешно закрыла дверцу шкафа. Пусть оно висит, пусть сгниёт, истлеет до последней нитки в тёмном шкафу, пропахшем багульником, плесенью, дешёвым одеколоном и тленом. Если бы можно было запереть в шкаф и воспоминания о той, для кого она покупала эту красивую материю, кого баловала сладостями и игрушками и от кого теперь раз в два-три месяца приходит скупое письмо! Маленький, лишь наполовину исписанный торопливым почерком листок бумаги. Без сердечного слова, будто справка из сельсовета. Без радости писалось оно, и без радости получала его Илма…
Неожиданно в тишину дома ворвался звук колокола. Казалось, он гудел здесь, в Межакактах, только где-то вверху, над домом.
Илма сжала губы, лицо её окаменело.
— Разве уже начинается? — удивлённо спросила Гундега.
Губы Илмы еле шевельнулись:
— Они…
— Кто — они?
Илма как-то по-особенному прислушивалась к звуку колокола, напряжённо, точно глухая.
— Кто — они? — снова спросила Гундега и вдруг заметила, что лицо тётки исказилось ненавистью.
— Тётя, что вы?! — изумлённо воскликнула девушка.
Выражение лица Илмы мало-помалу смягчилось, но она всё ещё настороженно прислушивалась. Колокол умолк, уступив место звукам оркестра.
— Закрой окно, Гунит!
Гундега плотно закрыла окно. Звуки стали глуше, но совсем не исчезли. Обе стояли молча.
— Я знаю эту песню! — Голос Гундеги прозвучал в тишине слишком громко. — Мы учили её в школе: «С боевым кличем на устах…»
Илма промолчала. Песня постепенно затихала, потом её совсем не стало слышно, словно она устала пробиваться сквозь толстые каменные стены Межакактов.
Обе ещё долго стояли, занятые каждая своими мыслями, продолжая слушать то, чего уже не было слышно…
Кому первому пришла в голову мысль похоронить своих родных прямо в лесу, под трепетной листвой осин? Никто этого не знал. Когда такой вопрос задавали даже самым старым жителям этих мест, они отвечали, что лесное кладбище они помнят с тех пор, как помнят себя, только осины тогда были как будто стройнее да ограда поновей. Сейчас она от времени местами обрушилась, и чья-то заботливая рука засадила пустые места молодыми ёлочками. На месте многих осин остались одни пни, вокруг которых, несмотря на старания ухаживавших за могилами родственников, разрастались и зеленели побеги, заглушая посаженные прямоугольниками и рядами садовые цветы. Молодые осинки оставляли в покое только на старых, забытых могилах. Через несколько десятков лет здесь будут шуметь и трепетать круглыми, похожими на ржавые монеты листочками молодые стройные деревья. И, может быть, нигде так неотвратимо не возникала мысль о смене поколений, о древнем и вечно новом течении времени, о бренности и в то же время нетленности всего земного…
На этом кладбище не видно было памятников — только кресты, да и те деревянные. Всё здесь было таким же простым, как люди, похороненные в этой тощей лесной земле. Зажиточные хозяева Нориешей отвозили своих покойников в другое место, на кладбище Сауи или Дерумов. Там были аккуратно подстриженные живые изгороди, металлические таблички на крестах, и даже памятник, изображающий ангела с поднятым в руке мечом, стоял на могиле какого-то торговца. Там были похоронены и старые Бушманисы, родители мужа Илмы. Странно, что люди делили на имущих и неимущих даже мёртвых, которым уже ничто не принадлежит и всё безразлично…
Лесное кладбище всегда приветливо встречало всякого, кто нуждался в трёх аршинах земли. Здесь никогда не знали ни оград, ни других препятствий, отделявших лютеран от православных, католиков от неверующих; за каменным валом не увидишь могил, где хоронят некрещёных младенцев, самоубийц и всех прочих, умерших неестественной смертью. Здесь одинаково надо всеми шумели летом осины и равно всех осыпали багряно-жёлтым листом осенью.
Уже с самого утра листья, тронутые ночными заморозками, медленно кружились в безветренном воздухе, падали на землю, чтобы потом при первом лёгком порыве ветра роем взлететь вверх…
Дорога, ведущая к кладбищу, была пустынной, если не считать грузовой машины да нескольких жующих сено лошадей. Над осинами плыли звуки духового оркестра.
Вдруг лошади подняли головы. Показался какой-то запоздалый путник. Он не шёл по дороге, а вынырнул неожиданно из кустарника. Незнакомец осторожно, прислушиваясь к шуму своих шагов, подошёл к изгороди, нагнувшись, пролез между ёлочками и остановился.
Человек выпрямился, насколько это позволяли колючие ветки ёлок, и провёл ладонью по подбородку.
Его беловато-серые, коротко остриженные волосы окаймляли блестевшую плешь. Лицо маловыразительное, с мелкими чертами и круглыми мышиными глазками. На вид ему можно было дать и пятьдесят и семьдесят лет. Чёрный костюм, по-видимому, был сшит ещё в те давние времена, когда его владелец был и моложе и стройнее, поэтому он теперь стал тесен под мышками. Сорочка казалась безукоризненно белой лишь издали, вблизи она выглядела поношенной, застиранной и, подобно костюму, слишком узкой.
Здесь, под укрытием живой изгороди, можно было расслышать в прозрачном осеннем воздухе каждый звук, каждое слово, доносившееся с кладбища. Постояв некоторое время, человек по-стариковски заковылял через канаву и мелкими шажками засеменил прочь. Ещё через минуту его и след простыл.
Когда вдали замер гул автомашины, он появился вновь. Прислушиваясь к постепенно затихающему говору уходивших, он вошёл на кладбище. На этот раз не через живую изгородь, а в ворота и, шурша листьями, направился к колокольне. Подойдя под самый колокол, он взглянул наверх, словно проверяя, всё ли в порядке. Сверху до самой земли свисала верёвка. Медный язык колокола безмолвствовал. Человек не спеша, осторожно потянул за верёвку, и язык колокола, шевельнувшись, ожил. Тогда человек испуганно отпустил верёвку, но колокол издал глухой стон, неторопливым эхом отдавшийся в лесу. Незнакомец оглянулся. Никого. Тогда он пошёл по кладбищу, осматриваясь, точно хозяин, вернувшийся в дом, где в его отсутствие находились гости. На возвышении, откуда недавно произносили речи, стояла ваза с красными гладиолусами. Взгляд человека остановился на них. Маленькие мягкие ручки спокойно сняли вазу, спрятали её в помещении колокольни и постелили на возвышении кусок чёрной материн. И в несколько секунд это возвышение превратилось в небольшую церковную кафедру. Потом он принёс книжки псалмов, по которым прихожане могли бы петь.
Теперь всё было готово. В лесу — по-осеннему тихо, не слышалось пения птиц. Человек стоял словно чёрный призрак. И если бы по временам ветер не шевелил его редкие волосы, казалось бы, что это не человек, а набросок тушью на сероватом фоне деревьев. Постояв, он вытащил из кармана большие старомодные часы на толстой золотой цепочке. И хотя они показывали половину четвёртого, а начало богослужения было назначено на четыре часа, человек опять вернулся к колоколу, взглянул наверх, и пальцы его нервно затеребили верёвку, словно борясь с соблазном потянуть за неё, заставить колокол петь, призывать, грозить… Но он сдержался. Вдали послышались голоса.
Илма, Лиена и Гундега оказались самыми первыми.
Илма ещё издали заметила суетившегося возле колокольни человечка и указала на него Гундеге.
— Это пономарь Авель.
Та кивнула головой.
— Вижу. Какая странная фамилия!
Поделиться книгой: