Их было три

— Конечно. Твоя бабушка ведь была не очень состоятельная. Уж какие там розы…

Гундега молча кивнула головой. Всё, что говорила тётя Илма, было правдой. Они с бабушкой даже не мечтали о розах. В Приедиене под их окнами всё лето цвели ноготки и бархотки. В сухую погоду они становились серыми от пыли…

— Эти розы — отцу, — прервала её размышления Илма.

Гундега сразу даже не поняла: какому отцу, зачем? Потом сообразила — покойному отцу Илмы. Как это красиво — положить на могилу дорогие белые розы! Какая всё же тётя хорошая, если ей не жаль потратить так много денег для украшения отцовской могилы… Ей вспомнились незабудки и ромашки, которые она летом носила на кладбище своим покойным родителям. Маленькие, ничего не стоившие букетики цветов по сравнению с великолепными дорогими розами казались теперь такими жалкими и дешёвыми…

Они с Илмой спустились в погреб. Илма захватила с собой тонкую бумагу. Слегка побрызгав её, она обернула каждый цветок в отдельности.

— Белые увядают быстрее, — говорила она, шурша бумагой. — Они хрупкие, словно принцессы. Малейшая невнимательность, не обрызгаешь, и прощай вся красота.

Розы укрылись под влажными колпачками и превратились в безликих уродцев, точно красивая девушка, закутавшая голову в старый платок. Да и почтенная компания горшков с маринадами и солидные бочки с огурцами казались не совсем подходящим окружением для таких воздушных красавиц.

В кухне Илма вынула из сумки несколько бутылок, этикетки которых ничего не объяснили Гундеге, выложила на стол белые городские батоны, консервы, бумажные свёртки. Не разворачивая их, поясняла: сыр, колбаса, лимоны, дрожжи, изюм…

Гундега густо покраснела. Изюм был точно в таком же коричневом бумажном пакете, в каком привозила и она. Но в голосе Илмы не чувствовалось ни малейшего порицания.

Не взглянув на Гундегу, Илма вошла в комнату, взяла из буфета вазу гранёного стекла и высыпала в неё шоколадные конфеты в пёстрых бумажках. Приготовлениями Илма занималась не торопясь, обдуманно, точно выполняла какой-то ритуал. Откровенно говоря, она ожидала, что Гундега не утерпит, попросит конфетку. Ведь для девочки это было большой редкостью. Не попросила.

«Дагмара не утерпела бы…» — вынырнула неуместная мысль. Дагмара всегда любила рыться в свёртках и пакетах, когда Илма возвращалась из города, то и дело вскрикивая от радости или довольно жмурясь, как кошка на солнце, и при случае прятала в карман фартука какое-либо особенно заманчивое лакомство…

«Польская натура! — Илма с привычным пренебрежением старалась отогнать образы прошлого. — Это даже хорошо, что Гундега не такая, и всё-таки…»

Илме хотелось хоть чуточку удивления, хоть капельку того восхищения, с каким Гундега недавно любовалась розами. Такие дорогие красивые конфеты, а она смотрела на них, как на обыкновенные пёстрые бумажки.

— Возьми! — Она пододвинула вазочку к Гундеге.

Та взяла одну конфету, развернула тонкими пальцами, откусила кусочек и, казалось, делала это неохотно, только для того, чтобы не обидеть тётку.

— Не вкусно?

— Нет, почему же? Вкусная.

Её пальцы сделались коричневыми от растаявшего шоколада.

— Ешь! — напомнила Илма. — О чём ты задумалась?

Гундега смущённо улыбнулась.

— Да просто так… Убрать со стола?

— Я сама, — с непонятной резкостью ответила Илма. — Иди лучше затопи плиту.

Убирая со стола покупки и пряча их в чулан и в буфет, Илма не могла отделаться от ощущения какой-то неудовлетворённости. Наконец она поняла, откуда оно пришло, — она сравнивала Гундегу с Дагмарой. Дагмара, невидимая и неслышная, вдруг снова вторглась в мир Межакактов. И её появление сопровождалось страхом, он перешагнул порог этого дома вместе с Гундегой — страх потерять и её так же, как Дагмару…

В поведении Гундеги Илму пугало даже то немногое, чему она не могла найти объяснения. Ей понятно было восхищение девушки красотой усадьбы, но для неё оставалось непостижимым, как можно восторгаться какими-то ничтожными берёзками или обращать внимание на тень от полок. Почему Гундега радовалась при виде роз и осталась равнодушной к редким, наверно ещё не виданным лакомствам?..

Ведь Гундега всегда жила если не в нужде, то, во всяком случае, в очень стеснённых условиях, где, прежде чем истратить каждый рубль, взвешивали и обсуждали необходимость расхода, где покупку новых туфель или платья считали событием. И совсем непонятно, как они с бабушкой сумели накопить такое множество книг, и на кой они леший, если у девочки даже приличного платьица нет? Илма заглядывала в большой чемодан и обнаружила там совсем немного учебников. Больше было современных романов и тоненьких, малюсеньких, похожих на записные, книжечек — сборников стихов… Ни одну из этих книг Илма не читала и, возможно, именно поэтому почувствовала, что в них кроется какая-то опасность. Но какая, она так и не могла понять.

Она полистала несколько книг. Страницы были совсем чистыми, и ничто не говорило о том, понравилось ли Гундеге прочитанное. Они оставались такими же загадочными, как мысли самой Гундеги сегодня, сейчас…

Илме были видны лишь склонённая спина Гундеги и рука, осторожно подносившая спичку к лучине в плите. Лучинки загорелись с весёлым треском, бросая яркий отблеск на дверцу.

Вот Гундега немного повернулась, стали видны её тонкий профиль и вздёрнутая по-детски верхняя губа. На щеке возле уха тёмная, почти чёрная родинка. Девушка смотрит куда-то в пространство, и лицо её озаряет мягкая улыбка.

Поймав на себе взгляд Илмы, Гундега смутилась. И это предательское смущение убедило Илму, что и сейчас мысли Гундеги были далеко от всего, что связано с закопчённой кухней Межакактов.

Гундега поспешно захлопнула дверцу плиты, поднялась и, уловив в глазах Илмы упрёк, сказала:

— Я всё же помогу вам, тётя!

Правду говоря, помогать уже было нечего. Стол, заваленный покупками, Илма разобрала сама. «Какой толк во всех этих кушаньях и лакомствах, если их никто не замечает? — думала Илма. — Красота лишь тогда имеет смысл, когда ею любуются, богатство — когда его у других нет…»

Интересно, понимает ли это Гундега? Нет, наверно, не понимает. Она ещё не знает, как приятно чувствовать своё превосходство…

Время шло, и Илме поневоле пришлось вернуться к действительности — к утру всё должно сиять и блестеть, быть готовым и находиться на своих местах. На этот раз переход от размышлений к хозяйственным заботам был приятным. Лучше вдыхать на кухне запах жаркого и аромат ванили, делать маленькие аппетитные пирожки, чем мучить себя невесёлыми мыслями.

Гундеге тоже хватало дела. Без конца нужно было что-то принести, унести, почистить, натереть, взбить, нарезать, долить, процедить. А когда дело дошло до приготовления торта, Илма поручила Гундеге растереть желтки с сахаром. Взбивать белки она ей не доверила.

— Ты не сумеешь, — сказала Илма тоном занятого человека. — Там надо знать. Говорят, что старый кондитер в Сауе всегда так взбивал белки, что впору их ножом резать. На моей свадьбе был такой торт… — Илма так и не договорила какой, но уж если она, знаток, не находила слов, Гундега должна была понять, что торт был особенным. — Спущусь в погреб, на холоде лучше взбивается.

Гундега осталась одна. Размешивать желтки было приятно. Лёгкий аромат лимонной цедры щекотал ноздри. Послушно ходила деревянная ложка, тихо похрустывал песок на дне миски…

Снаружи донеслись тарахтенье мотоцикла и лай Нери. В кухню без стука вошёл незнакомый мужчина, судя по фуражке, кто-то из лесничества. Мужчина, видимо, был чем-то рассержен, но, увидев Гундегу, он снял фуражку с зелёным околышем, поклонился:

— Добрый день… девушка.

И улыбнулся Гундеге. Теперь, когда незнакомец снял фуражку, обнаружилось, что волосы его, отступив назад, образовали две залысины, сверкавшие неприличной белизной по сравнению со здоровым грубым загаром лба. Это старило его, хотя, по-видимому, ему было не больше сорока лет. Он пояснил, что ему нужна Бушманиете, то есть Илма.

— Садитесь, — предложила Гундега. — Я её сейчас позову, она в погребе.

Незнакомец окинул критическим взглядом поставленные у стола чурбаны, прошёл мимо них и, прежде чем Гундега успела предупредить, уселся на один из свежеокрашенных стульев. Гундега с испугом посмотрела на него: сказать или не стоит? Но незнакомец, широко улыбнувшись, вероятно, по-своему истолковал её смущение, и Гундега, ничего не сказав, пошла за Илмой.

Илма сразу же поднялась наверх. Приехавший, наверно, собирался сообщить ей что-то важное, на лбу его залегла глубокая складка. Он хотел было привстать и уже открыл рот, но Илма опередила его:

— А, старший лесник!

В голосе её Гундега уловила радостное удивление — и тут же вспомнила, как только что в погребе Илма, выслушав её, сердито проворчала: «Я знаю, это Саулведис Метра, будь он неладен!»

Улыбнувшись хмурому гостю, Илма сказала:

— Посоветуйте, товарищ Метра, какое-нибудь хорошее средство от зубной боли!

Судя по всему, Метра ожидал чего угодна, только не этого; он с трудом скрыл замешательство.

— Нашла тоже доктора!

— Всю ночь глаз не сомкнула, голова раскалывается. Поутру поехала было на лесосеку, но как только нагнулась, зуб заболел так, что хоть вой. И в ухо стреляет. Метнулась в Саую. Там доктор посверлил, посверлил, а что толку…

— Это правда? — с недоверием осведомился Метра.

— Спросите у домашних, — вздохнув, ответила Илма.

В кухне находилась только Гундега, а она и понятия не имела ни о зубной боли Илмы, ни о её поездке к врачу. Но если бы это было не так, разве Илма могла бы сослаться на домочадцев, хотя бы на неё, Гундегу? Впрочем, Метра не спросил, и Гундега промолчала. А молчание, как известно, издавна считается знаком согласия. Метре ничего не оставалось, как с некоторым сожалением сказать:

— А ведь я приехал вас ругать, Бушманиете, ох, как ругать! Месяц кончается, а у вас ещё полтора гектара лесных посевов не выполото. План не выполняем. Лесничий получил от министерства по телефону нагоняй, а потом сам устроил головомойку мне. С утра объезжаю лесосеки, побывал и на вашем участке. Ну, думаю…

— Значит, приехали ругать? — спросила Илма страдальчески, но с чуть заметным лукавством.

— Сегодня не стану, но в понедельник с утра будьте на месте как часы.

— Буду, — пообещала Илма, но немного спустя добавила: — А вдруг опять этот проклятый зуб?

— Да вырвите вы его к чёрту. Сделайте что-нибудь!

— Говорят, хорошо подержать во рту водку, пока можно терпеть.

— Ну и держите.

Страдальческое выражение вдруг сменилось совсем неприкрыто лукавым.

— Но как же я одна, вдовая женщина, буду с водкой возиться?

И вмиг глаза её опустились и улыбка стала другой — теперь устами Илмы говорило лишь бескорыстное гостеприимство:

— Оставайтесь обедать. Картофель сейчас будет готов. Я поджарю колбаски. В конце концов неужели мы не имеем права откупорить одну из бутылок, припасённых к дню поминовения?

В глазах Метры появился беспокойный блеск:

— Но я сегодня должен ещё съездить…

— Сегодня суббота, и никаких гор вы уже не свернёте, — с неумолимой логикой перебила его Илма.

Она вошла в комнату, и оттуда послышался звон переставляемых в буфете бутылок. Гундега заметила, что Метра заворочался так, будто его укусила блоха и он стесняется открыто почесаться.

Когда Илма вернулась с бутылкой водки и начала её откупоривать, он вновь заикнулся было:

— Но…

А по комнате уже разносился аромат жареной колбасы.

«Эта Бушманиете просто колдунья, как у неё всё быстро делается!» — подумал Метра, уже примирившись с неизбежностью, и его последнее «но» скорее походило на глубокомысленное «гм».

— Метра, — начала Илма после того, как было выпито по нескольку рюмок и уничтожена половина жареной колбасы. — Я хочу продать одну машину дров.

Старший лесник насторожился.

— Если у вас есть собственный лес, продавайте.

Илма рассмеялась, как смеются взрослые над словами детей.

— Этот лес находится у меня в сарае, Метра.

— То, что в сарае, продавать нельзя.

Илма бросила на него хитрый взгляд.

— Если бы все всегда поступали только так, как можно, тогда…

— Что бы тогда было? — Метра с трудом пытался сохранить серьёзный тон.

— Лучше выпьем! — уклонилась она, наливая рюмки, и подняла свою. — За машину дров!

Метра покачал головой.

— Я не могу разрешить. Из тех пятнадцати кубометров, что вам выделило лесничество, нельзя продавать ни полена. Если поймают, нас обоих обвинят в спекуляции!

— А если не поймают? Ваше здоровье, начальник!

Они опять выпили, и, пока Метра отфыркивался и морщился, Илма, намазав горчицей кусочек колбасы, услужливо подала его гостю.

— А если не поймают, ты говоришь? — продолжал старший лесник, вдруг перейдя на «ты». — А что мне толку в том, что не поймают?

— Ишь какой! Обязательно вам толк подавай. Одна пустяшная машина… Если бы я украла или незаконно присвоила, а то ведь сэкономила из своих дров. Ну, Метра!

— Но чтобы это было в последний раз, Бушманиете. Если что случится, я знать не знаю, ведать не ведаю. Иначе…

Илма расцвела.

— Я ведь знала, что вы не откажете. Вот и насчёт копки картофеля. Говорю матери: попрошу самого Метру, у него золотое сердце!

Рука Метры с куском колбасы на вилке застыла в воздухе.

— Что там ещё — ничего не понимаю! — сказал он с опаской. — Какое мне дело до уборки картофеля, я не агроном!

— Я договорилась с женщинами на будущую пятницу и субботу копать картофель.