Их было три

— Фамилия? Это, Гунит, не настоящая. Настоящая его фамилия Аболс, но люди неизвестно почему прозвали его Авелем, так и пошло. Каин и Авель — понимаешь?

Эти имена ничего не говорили Гундеге, а Илма не стала объяснять. Подойдя к пономарю, она зашептала ему что-то. Гундеге это показалось странным: зачем она шепчется, ведь кругом нет никого, кто бы мог их услышать? Старая Лиена свернула по одной из боковых дорожек — наверно, пошла проведать родные могилки.

Гундега осталась одна. Немного погодя подошло ещё несколько пожилых женщин. Они не обратили никакого внимания на Гундегу и даже не кивнули ей. Кладбище сразу же наполнилось гомоном. И только поздоровавшись с Илмой и узнав, кто такая Гундега, женщины точно по команде повернули в её сторону повязанные платочками головы и принялись бесцеремонно разглядывать её.

Гундега вдруг почувствовала, что не знает, куда девать руки и ноги. Неуклюже повернувшись, она пошла прочь по усыпанной жёлтым песком дорожке и остановилась только тогда, когда любопытные кумушки исчезли из глаз.

Высоко над головой шептались осины, сквозь их шелест по временам доносились знакомые, похожие на шум волн вздохи сосен. Никогда прежде Гундега не задумывалась над тем, что каждое дерево шумит по-своему. В самом деле! Рядом листочки живой изгороди шелестели на ветру так, что казалось, будто по ветвям прыгает стая маленьких птичек. Лес был наполнен приглушёнными звуками, и в то же время ни шум ветвей, ни шелест, ни тихий лепет листвы не нарушали лесной тишины, они будто даже усиливали её.

Вдруг Гундеге послышались рыдания. Они доносились с противоположной стороны, со старого кладбища, где, казалось, никого не было. Потом всё стихло… Но вот опять… Рыдания походили на тихие вздохи.

Гундега сделала несколько шагов вперёд, как будто непонятный голос звал её. Теперь их разделяла только живая изгородь. Девушка уже различала тёмную одежду и две руки, недвижно лежавшие на коленях. Чуть наклонившись, Гундега увидела на маленькой могилке редкие крупноцветные рудбекии Межакактов. А возле на скамеечке сидела Лиена. И уже не слышно было ни рыдании, ни всхлипываний, только слёзы беззвучно капали на колени и мирно лежавшие руки.

Гундегу охватила острая жалость, она чувствовала себя бессильной перед этой безмолвной болью. Ей захотелось подбежать к Лиене, обнять, как когда-то бабушку, но что-то удержало её. У неё было ощущение человека, нечаянно заглянувшего в окно чужого дома и увидевшего его обитателя неодетым. Лучше уйти незамеченной. Только бы не зашуршал лист, не захрустел под ногами гравий… Лист не зашуршал, гравий не хрустнул, но Лиена почувствовала её взгляд. Она беспокойно подняла голову, огляделась и увидела Гундегу. На морщинистом лице её промелькнуло смятение, она вскочила, стряхивая с юбки невидимую мусоринку.

— Здесь лежит мой сын, — придя в себя, сказала она.

Склонившись, Лиена поправила цветы в стеклянной банке. Наверно, она ждала, что Гундега спросит её о могилке — маленькой, короткой, по всему видно детской могилке — с небольшим облупившимся крестом. Она, конечно, появилась здесь давно, потому что в этой части кладбища хоронили умерших несколько десятилетий назад. Здесь было больше травы и мха, чем в другой стороне кладбища, а возле некоторых могил успели даже вырасти молодые осинки.

Лиена выдернула несколько торчавших травинок — она сделала это по-хозяйски, умело, как на цветочной клумбе в саду Межакактов. Это опять была обычная Лиена — заботливая, добрая, спокойная, — какой её знала Гундега.

Раздался колокольный звон, тот самый, что Гундега несколько часов назад слышала в Межакактах. Только издали он ей показался прозрачным, призывным, как песня, несущаяся над лесом. Сейчас колокол кричал, громко звал, не приглашал, а насильно тащил, принуждал идти.

Они вместе направились к колокольне, но немного опоздали — на кафедре уже стоял пастор и что-то говорил. Гундега, подойдя ближе, окинула взглядом богомольцев. Только и всего? Она себе представляла толпу людей, как и полагается на праздниках. А здесь стояли несколько женщин, двое пожилых мужчин и ещё пять-шесть старух, закутанных в платки. Из молодёжи не было никого.

Пастор читал не то молитву, не то псалом — Гундега никогда ничего подобного не слышала и не понимала ни слова, хотя всё говорилось на чистейшем латышском языке. Потом назвали страницу псалмовника, и пономарь первый затянул высоким, совсем не мужским голосом. Женщины усердно, вразброд подтягивали. И несмотря на то, что песня, кажется, сулила избавление от какой-то неведомой злой силы и вечную жизнь, Гундеге всё показалось грустным и безнадёжным — и сгорбленные фигуры старух, и заунывная, протяжная мелодия, и тёмная одежда.

Потом пастор говорил проповедь. Что-то о бренности, прахе и пепле, о свидании с усопшими. По временам в его словах звучала скорбь, и тогда некоторые женщины сморкались, вытащив носовые платки из недр необъятных юбок. Гундеге вдруг показалось, что пастор смотрит через головы молящихся прямо на неё. Наверно, это потому, что ни у кого, кроме неё, не осталось в руках цветов. А как было бы красиво, если бы у каждого осталось хоть по одному яркому цветку! Но, вероятно, на богослужение принято приходить без цветов. Странный обычай… Как будто нужно избавляться от всего, что напоминает о земной красоте, красках и ароматах!.. Да и сам пастор говорил о молодости, которая уходит безвозвратно. Видно, в такой день не принято говорить о чём-то прочном, постоянном…

Когда пастор, читая молитву за умерших, первым назвал мужа Илмы Фрициса, Гундега услышала голоса перелётных птиц и подняла вверх голову. Словно наперекор всему безнадёжному, мрачному, о чём здесь, внизу, говорили и пели, наверху, в зеленоватом осеннем небе сияло яркое солнце, золотившее вершины деревьев. Птиц нельзя было разглядеть, но после каждой пропетой строчки хорала их призывные тревожные крики врывались сюда, на кладбище. Гундега узнала диких гусей и вспомнила слова бабушки, что гуси уносят лето и тогда зиме ворота открыты. Крики птиц постепенно затихали, пока не замерли где-то вдали. Но Гундега всё ещё продолжала смотреть вверх и наблюдала за качающимися на ветру верхушками осин. Один листок упал ей на голову, сняв его, она улыбнулась про себя.

И смутилась, опустив глаза, — пастор опять смотрел на неё. Гундега больше не осмеливалась глядеть по сторонам и сразу почувствовала: от продолжительного стояния начинают болеть ноги. И как только выдерживают эти старухи? Наверно, увлечены пением. Ведь и она только что, следя за летящими гусями, не ощущала усталости. Ох, беда, неужели они собираются петь до вечера?

Гундега заметила, что Илма и Лиена вышли вперёд, к самой кафедре, и смотрят в один псалмовник. Лиена стояла, немного наклонив голову, выражение лица было суровым, но спокойным. Илма была во всём чёрном, даже очки на носу в чёрной оправе, платок надвинут на самый лоб… Гундега дивилась тому, как одежда меняет внешность человека. Во что она превратила её добрую, ласковую тётю? В угрюмую сову на голом суку? Если бы она увидела сейчас себя в зеркале! Бедная тётя Илма…

Что с ними со всеми произошло? Спокойная, уравновешенная Лиена плачет. Илму не узнать. Всё говорят и поют о каком-то прахе, о бренности, и никто не поднимет голову, чтобы взглянуть, как сияет небо и летят птицы.

Даже на бабушкиных похоронах было иначе… Гундега не могла объяснить, что было иначе. Может быть, было проще, сердечнее, без необъяснимого страха перед чем-то… Она догадалась — перед смертью. Все эти старые женщины, закутанные в чёрные платки, боялись смерти. Ей, по молодости вероятно, не понять этих ощущений, как не понять и того, почему люди ночью боятся кладбища — ведь мёртвые не оживают…

Но когда богослужение кончилось и кладбище наполнилось оживлённой болтовнёй, в которой чувствовалось нескрываемое облегчение, Гундега вновь растерялась. Значит, это всё-таки не было страхом смерти — не мог же он исчезнуть с последним «аминь» пастора. Тогда что же это было?

Илма спрятала очки в сумку. Платок её нечаянно соскользнул на плечи, открыв заботливо уложенные волосы. Улыбаясь, она разговаривала с пастором — гостеприимная хозяйка Межакактов, умеющая с достоинством принять почётного гостя. Куда девалась угрюмая сова? Нет, не одежда изменила Илму.

Заметив удалявшуюся Гундегу, Илма крикнула ей вслед, чтобы она не уходила, — домой поедут на машине. Гундега не могла понять, почему Илма позвала её громче, чем следует.

За воротами кладбища стоял серый «Москвич» — на нём приехал из Дерумов пастор. В книгах, которые Гундега читала, священники всегда ездили в рессорных колясках; о таких, которые ездили бы на собственном «Москвиче», она не читала. В книгах они всегда изображались или чрезмерно тучными, с отвисшими животами и лицами, похожими на морды сытых котов, или наоборот — худощавыми, как сушёные грибы, с красными носами пьяниц. Будь Екаб Крауклитис хоть чуточку похожим на кого-нибудь из них, Гундега с омерзением отвернулась бы. Но он оказался совсем не таким — приятное лицо, волнистые волосы. Илма права — красивый. Сняв мантию и оставшись в тёмно-синем костюме, он вышел за ворота, открыл дверцы машины и, приветливо улыбаясь, пригласил женщин Межакактов садиться. Гундегу поразило, что стоило лишь Крауклитису снять чёрную мантию с белым воротничком и отложить в сторону молитвенник, как в нём не осталось ничего от пастора. Даже постное выражение лица и заунывный голос он как будто спрятал в чемоданчик.

В памяти Гундеги воскресла вдруг забытая картина времён Приедиены. В ту зиму гастрольный театр ставил в городке спектакль «Ромео и Джульетта», и все девочки были без ума от нежного влюблённого Ромео. Когда актёры покидали город, девочки окружили автобус, чтобы ещё раз взглянуть на исполнителя этой роли. И каково же было их удивление и разочарование, когда они увидели немолодого блондина с редкими волосами и усталым взглядом. Гундега никак не могла понять, куда девался Ромео — пылкий, чернокудрый юноша. Что это был за обман зрения?

А теперь? Нет, что за чепуха, почему она вообще об этом вспомнила? Какая может быть связь между тем «Ромео» и Крауклитисом! Да и превращение пастора произошло в обратную сторону…

— Прошу! — повторил Крауклитис, и Гундега спохватилась, что до нелепости долго медлила у открытой дверцы «Москвича».

Илма уже сидела впереди. Лиена с Аболсом разместились сзади, оставив место и Гундеге. Она села, и машина тронулась. Илма сидела прямо, не глядя по сторонам — у ворот кладбища столпились богомольцы, глядя вслед удалявшемуся «Москвичу». Только на повороте она высунулась в окно и помахала оставшимся рукой в перчатке. Никто ей не ответил, хотя все провожали машину взглядами.

На заднем сиденье втроём было довольно тесно, и Гундега оказалась прижатой к боку пономаря. От него шёл едкий запах табака, которым, казалось, Аболс был пропитан насквозь. К счастью, путешествие через несколько минут кончилось. Нери, которому не часто приходилось видеть рычащее чудовище с двумя выпученными стеклянными глазами, ещё издали встретил «Москвича» хриплым лаем. Как только машина остановилась во дворе и из неё вышли чужие люди, его лай перешёл в злобный вой. Илме пришлось кричать во весь голос, чтобы перекрыть мощный бас собаки.

— Это всё тот же, прошлогодний? — осведомился Крауклитис, когда они взошли на крыльцо.

— Тот самый, господин пастор. Нынче без хорошей собаки нельзя, ни яблочка на яблоне не удержится, — ответила Илма, как бы оправдывая поведение Нери. — Того и жди, что в одно прекрасное утро и свиная загородка окажется пустой.

— Разве волки зимой не нападают?

— На кого, на Нери, что ли? Привязанного на цепь ни за что не тронут, господин пастор…

Гундеге было непонятно, почему Илма так обращается к Крауклитису, ведь старого Аболса она не зовёт господином, а просто по фамилии…

Илма быстро провела гостей через прибранную, но всё-таки непривлекательную кухню, всячески стараясь отвлечь внимание пастора от торчавшей в углу за печью хлебной лопаты. Ну, а дальше Илма могла не стыдиться. В окна сквозь чистые занавески потоками лилось солнце, пол блестел, в вазе благоухали цветы. А богато накрытый стол обещал духовному отцу истинно земное наслаждение.

Все сели за стол, не притрагиваясь, однако, ни к винам, ни к закускам. Все чего-то ждали. Ах, вот что, пастор и здесь собирается говорить! Крауклитис говорил о благодати, которая ниспослана и ещё снизойдёт на этот дом, о полных амбарах. Гундега подумала, что у них совсем нет никакого амбара, но пастор, конечно, мог и не знать этого. Она, не спуская глаз, смотрела на пастора, но тот, по-видимому, уже привык к пристальным взглядам прихожан и нисколько не смущался. Напротив — удивлённый взгляд девушки вдохновлял его, он любовался своим голосом и даже немного увлёкся, скандируя народную песню об усердной и гостеприимной хозяйке. Видимо, подразумевалась Илма, потому что она — к великому изумлению Гундеги — покраснела, безжалостно теребя бахрому своей лучшей, бережно хранимой скатерти.

Итак, воздав должное господу богу и хозяйке, можно было подумать и о себе. Гундега исподтишка наблюдала за пастором. И опять не было и в помине того, о чём с осуждением рассказывала бабушка. Крауклитис поднимал рюмку, но пил умеренно, нисколько не хмелея, не поминал ежеминутно бога и не сыпал притчами из библии. Он со знанием дела расспрашивал Илму о хозяйстве, работе в лесу и о колхозе.

А когда немного спустя Гундега внесла блюдо с дымящимся картофелем, пастор, повернувшись к ней, на правах почётного гостя позволил себе сказать, что у Илмы прелестная приёмная дочь. Улыбающаяся Илма вглядывалась в Гундегу, точно сейчас только увидела её. Улыбнулась и Гундега. Она выпила три рюмки вина и чувствовала себя непривычно весело, и все люди представлялись ей удивительно хорошими. Даже старый пропахший табаком пономарь казался славным старикашкой…

Пастор снова поднял рюмку, за ним все остальные, и Гундега тоже. Вино было слабое и сладкое, как ягодный сироп. Гундеге уже как-то приходилось пробовать вино, но оно было кислое, как уксус, так и хотелось добавить в него ложку сахару. А водка — это настоящая отрава, и как только люди могут её пить?..

Когда Екаб Крауклитис поинтересовался, сколько ей лет, она уверенно ответила.

— Значит, будущей весной придёте на конфирмацию?

Гундега громко рассмеялась, и все повернулись в её сторону. Лицо Илмы выражало неодобрение. Пусть! Девушку охватила необычная решимость.

— Я ведь не верю в бога, — сказала она.

— Гунит! — и голос Илмы звучал жалобно-умоляюще, точно Гундега совершила что-то такое, чего следует стыдиться.

Со стуком упала на пол вилка. Илма нагнулась и долго не могла схватить её негнущимися пальцами.

— Ну вот, видите! — удовлетворённо произнёс Аболс, словно заранее предвидел это и предупреждал.

— Успокойся, Аболс! — остановил его спокойный голос пастора; он опять обратился к Гундеге: — Скажите, каким вы представляете бога?

— Я? — спросила она, собираясь с мыслями, но мысли сделались какими-то неповоротливыми. — Я его вообще никаким не представляю. Моя бабушка была неверующей. И я тоже…

— Неправда, — без тени раздражения возразил Крауклитис. — И ваша бабушка верила, и вы, сами того не сознавая, тоже верите. Вы, Гундега, не признаете бога, которого изображают на картинках — седенького добренького старичка, пасущего в облаках стаи ангелочков. Вам, вероятно, приходилось видеть такие картинки?

— Приходилось, — созналась она.

— Таким и вы себе представляете бога, — продолжал пастор.

Гундега заметила, как все внимательно прислушиваются к словам пастора. Она собиралась возразить и сказать, что это неправда — она совсем не представляет бога в виде седого старичка, — но, увидев кругом серьёзные, почтительные лица, промолчала.

— Это в большинстве своём средневековые представления о бытии всемогущего существа, — начал Крауклитис после небольшой паузы.

Аболс, усиленно мигая, силился вникнуть в смысл слов. Илма, видно, тоже понимала далеко не всё, но слушала особенно прилежно именно потому, что многое для неё оставалось неясным: «Странно, все слова как будто латышские, — думала она, — а ничего не разобрать…»

Но пастор обращался только к Гундеге, до остальных ему не было дела:

— Нам, людям двадцатого столетия, надо признать, что это представление наивно. Такой боженька — воплощение представлений невежественных людей. В действительности же тот, кого мы именуем богом, есть дух. В каждом человеке есть врождённое стремление к богу — настоящему, доброму, бессмертному. У вас, Гундега, например, умерла бабушка…

Она быстро взглянула на Крауклитиса. Откуда он это знает? Но внезапно возникшее чувство настороженности перебила мысль: «А что в этом плохого? Тут ведь нет никакого секрета».

Недавнее опьянение понемногу проходило, и всё, о чём говорил пастор, постепенно выплывало из тумана и приобретало ясные очертания.

— Если не верить в возможность загробной жизни, можно лишиться рассудка, — пастор утверждал это как само собой разумеющееся, и Гундегу поразили его слова — ей это никогда не приходило в голову, даже во время бабушкиных похорон. — Вера стара, как род человеческий. Человек попал стрелой зверю в сердце, увидел, как с горячей кровью уходит из него жизнь, и его охватило тяжёлое раздумье. Человек зарыл в землю умершего родного человека и испугался: «Неужели это окончательный предел и ничего больше не будет?» Гундега, в состоянии ли ваш разум постигнуть, что ваша бабушка ушла в небытие, не оставив никакого следа? Можете ли вы себе представить, что человек, любивший вас и любимый вами, так просто исчез?

Гундега чувствовала, что опьянение прошло, только немного болела голова. Никогда прежде у неё не болела голова… Но всё это ничего, если бы не щемило так сердце — незажившего коснулся пастор.

«Оставьте меня в покое, зачем вы меня мучаете!» — хотелось крикнуть. Хотелось плакать о бабушке, о себе — неужели и она когда-нибудь так же бесследно исчезнет? Появилось желание протянуть руку и ухватиться за что-нибудь, лишь бы почувствовать надёжную опору.

— Дух — это то, что не погибает, — в словах пастора не чувствовалось беспокойства, какое охватило её. — Назовём его душой или как-нибудь иначе, дело не в этом. Превращается в прах лишь тело человека, остаётся дух, который был в начале всего. Он сотворил мир и останется, когда мир погибнет. Сознание, что после смерти всё-таки что-то сохранится, что наступит ещё какая-то другая жизнь, не даёт человеку отчаиваться, заставляет прожить жизнь морально чистым и…

В этот момент распахнулась дверь и вошёл Фредис, в кепке, прямо с фермы. Он глянул через головы присутствующих прямо на пастора, немного растерянно посмотревшего на него. Так они некоторое время глядели друг на друга — красивый пастор в безукоризненном дорогом костюме и неряшливый Фредис с большой цветной заплатой на колене.

— Пока вы тут крещёных крестите да спасённых спасаете, — заговорил Фредис, ни к кому, собственно, не обращаясь, — в хлеву свинья пороситься начала, а поросят принимать некому.

Сказав это, он вышел, хлопнув дверью; вслед ему метнулась Лиена.

Илма растерялась. Внезапное известие пришло в такой неподходящий момент, что и представить нельзя. Всё предполагалось на послезавтра… Да ещё этот Фредис! Как будто нельзя было отозвать в сторонку и шепнуть. Стараясь превозмочь неловкость, она принялась усиленно угощать собравшихся. Но от неё не укрылось, что пастор, нахмурившись, укоризненно поглядел на неё.

«Разве я виновата?» — мысленно оправдывалась она, задетая внезапной холодностью Крауклитиса.

Но как бы там ни было, новость не была неприятной. Ещё задолго до своего появления поросята были включены в бюджет Илмы. Только бы всё обошлось благополучно! Машка ведь плодовитая. Весной принесла одиннадцать поросят, прошлой осенью — тринадцать. Правда, за осенних поросят на базаре не возьмёшь ту цену, что за весенних. Но если подержать их недель до восьми-десяти, чтобы округлились, да угодить в такой день, когда привоз из колхозов небольшой…

Илма спохватилась, что думает совсем не о том, о чём следовало бы думать, сидя за праздничным столом с пастором. Ни Лиена, ни Фредис всё ещё не возвращались, и понемногу её охватила тревога. Надо самой пойти в хлев.

Извинившись перед Крауклитисом, она вышла, наказав Гундеге следить за тем, чтобы на столе всего было вдоволь. У пастора неизвестно почему вдруг пропала охота продолжать с Гундегой разговор. Он начал тихо перешёптываться с пономарём, и Гундега вышла на кухню, почувствовав заметное облегчение оттого, что роль хозяйки оказалась совсем нетрудной. Дверь оставалась полуоткрытой. Гундега слышала голоса, но слов разобрать не могла.

Но вот пастор спросил:

— А Берзыньш?

Пономарь закашлялся, потом коротко произнёс:

— Угасает.

— Уж скорее бы, слишком долго тянет, — в голосе пастора слышалось недовольство. — На будущей неделе мне надо быть в Яунберзе, вот и тащись тогда в такую даль из-за каждого пустяка.

Некоторое время слышалось только позвякивание ножей и вилок о тарелки. Потом Гундега услышала:

— А что эти давеча? Тебе удалось подслушать, Аболс?

Пономарь хрипло рассмеялся.

— А как же? Всё до последнего словечка.

— Ну?

— Эньгевир, не этот, а старый, с пятого года, тоже, говорят, дело рук Каулиня.

— И много их было?

— Много, мерзавцев. И самый главный из района. Раззвонили заранее. Не говорил ли я, батюшка, что нам тоже надо листки на столбах вешать?

— Когда мне понадобится твой совет, я его у тебя спрошу, — сердито ответил Крауклитис.

Потом Аболс заговорил тихо-тихо, по пастор зашипел на него:

— Тише! Девчонка…

— Что она понимает.

Гундега только потом сообразила, что девчонка — это она сама. Уложив на блюдо ломтики хлеба, Гундега только было направилась к двери, как она вдруг захлопнулась у неё перед носом. Это вышло случайно, но ей показалось, что она получила пощёчину. Подождав, пока схлынул с лица багровый румянец, она нажала локтем ручку и вошла в комнату. На столе перед Екабом Крауклитисом лежал маленький блокнот, куда он что-то записывал крохотным карандашиком. Аболс усердно обгладывал гусиную ножку, его толстые губы лоснились от жира.

Крауклитис закрыл блокнот, сунул его в карман, потом, хлопнув ладонями по столу, встал.

— А теперь, Аболс, поблагодарим хозяек за обед.

— Мгм, — проворчал пономарь с набитым ртом и, как показалось Гундеге, весьма неохотно положив ножку на тарелку, вытер руки о край скатерти!

Парадная скатерть тёти Илмы! Гундега чуть не вскрикнула, ведь она чувствовала себя ответственной за все беспорядки, случившиеся в отсутствие Илмы. Но она промолчала, сокрушённо глядя на жирные пятна, оставшиеся на светлой ткани.

Пастор протянул Гундеге гладкую, мягкую руку.

— Не станем мешать любезным, гостеприимным хозяюшкам в их домашних делах.

Гундега подумала, что надо бы ответить какой-нибудь любезностью, но, как назло, ничего не приходило в голову, и она, помедлив, вынула руку из тёплой ладони Крауклитиса, так и не сказав ничего. Но Крауклитис не уходил, продолжая смотреть на неё.

— Простите, если я огорчил вас, — наконец заговорил он опять.

— О, ничего… — Гундега опустила глаза, смутившись оттого, что не может ответить более связно.

— Вы видели когда-нибудь конфирмацию? — спросил пастор.

Она покачала головой.

— Жаль, — ласково посочувствовал он. — Это очень красиво. Белая одежда, цветы, органная музыка. Очень волнующее зрелище — вступление молодёжи во взрослую жизнь.