Помоги проекту - поделись книгой:
— Тётя обещала мне белые розы, — призналась Гундега и смутилась: так по-детски прозвучали её слова. — У меня никогда не было роз, — добавила она в оправдание. — Я их видела только на витрине цветочного магазина в Приедиене и в садоводстве, за проволочной изгородью…
Крауклитис улыбался.
— Я уверен, что тётя выполнит своё обещание в день вашей конфирмации. Прекрасны мгновения, о которых можно вспоминать всю жизнь…
Аболс принёс из передней светлую шляпу пастора. Крауклитис тщательно осмотрел её, и Гундеге подумалось, что он, наверно, опасается, не остались ли на ней отпечатки пальцев пономаря.
Пастор вышел на кухню в очень неподходящий момент. В дверях он столкнулся с Илмой, нёсшей в фартуке поросёнка. А из свёрнутого полушубка Фредиса в углу уже неслось неприлично громкое хрюканье поросят.
Илма с сожалением посмотрела вслед «Москвичу». Уехали… Войдя в комнату, она окинула взглядом богато накрытый стол. К торту — её гордости — даже не прикоснулись, к сыру и конфетам тоже. Илма вдруг почувствовала себя обманутой, хотя почему именно — не могла бы объяснить. Подойдя к столу, она привычными движениями привела в порядок стулья и, заметив испачканную скатерть, вдруг ощутила безмерную усталость. Подумала, что и этой ночью отдохнуть не удастся — надо следить за свиньёй, чтобы не задавила поросят.
Ныли ноги. Просто удивительно, как она раньше этого не замечала. Взяв стул, Илма села и уставилась на стол, но глаза её ничего не видели.
«Почему в жизни никогда не сбывается то, что задумано? Вот и сегодня…»
Она так хотела, чтобы всё было хорошо, и потратила много денег, надеясь, что приезд пастора в Межакакты превратится в событие, которое на долгие годы останется в памяти. Но даже и такое скромное желание не осуществилось, несмотря на то, что она не пожалела денег, вырученных за продажу дров, хотя собиралась отложить их на новую крышу… Если бы к ним прибавить деньги за проданных поросят, хватило бы с избытком. Опять эти поросята… Да, надо пойти в хлев и помочь матери.
Но Илма продолжала сидеть, поняв вдруг, откуда появилось чувство обманутости. Сегодняшний неудавшийся званый обед чем-то походил на её свадьбу. Тогда, правда, ничего не расстроилось. Ели, пили, плясали три дня и три ночи. И хоть дочь малоимущей Лиены не была той невестой, о которой мечтали Бушманисы, нельзя было допустить, чтобы на свадьбе старшего сына и наследника старого Бушманиса чего-то не хватало или был забыт дальний родственник. Илма в то время наивно думала, что вся эта пышность и трата денег — ради неё. Истину она поняла довольно скоро — на четвёртый день, после отъезда последних гостей. И почувствовала себя обманутой, несчастной. Она надеялась стать хозяйкой зажиточной усадьбы, а сделалась служанкой в ней. Через полгода она убежала из Межакактов — в день свадьбы её привезли туда на горячем вороном коне, в разукрашенной коляске, — убежала ночью, пешком, завернув в платок старые стенные часы, казавшиеся семнадцатилетней женщине самой ценной вещью в её убогом приданом. О боже, да ведь ей в то время было столько же лет, сколько теперь Гундеге… На другой день мать запрягла в фуру старого Гнедка и привезла её обратно.
Теперешней Илме та, прежняя, казалась смешной. Сидя за неубранным столом в большой комнате, она вспоминала прошлое, как что-то происходившее с кем-то другим. Промелькнули годы, прошла жизнь. Разочарование обычно дремало в глубине сердца и не тревожило. Но довольно было какого-нибудь пустячного случая, и прошлое воскресало в памяти во всех подробностях. Как сегодня…
Нет, нет, она всё-таки должна встать и пойти. Ничего не изменилось. Девочка Илма с её мечтами и горестями принадлежит прошлому. Теперь она должна думать о том, что на вырученные за поросят деньги нужно заново покрыть крышу, думать о том, чем платить женщинам за уборку картофеля. Неплохо бы отдать в ремонт мотоцикл. Надо раздобыть зерна для кур и муки для свиней.
«Такова человеческая жизнь, одни заботы без просвета! — Илма вздохнула. — За каждую радостную минуту приходится горько расплачиваться…»
Надо было сказать Гундеге, чтобы та убрала со стола. На досуге не мешало бы снять тонкие занавески и выстирать скатерть.
Опять наступали серые будни.
Старые стенные часы лежали где-то на чердаке под самой крышей, среди разного хлама. Если их почистить и починить, они ещё, возможно, послужили бы. Но Илма, как и все мы, не любила даже безмолвных свидетелей своих слабостей.
Пусть часы лежат…
Глава четвёртая
Не до конца высказанное предостережение
Машка принесла целых пятнадцать поросят. На последнего Лиена смотрела растерянно и огорчённо.
— Тебя только не хватало, — грустно сказала она, засовывая поросёнка в рукав старого полушубка — к его пронзительно визжавшим братьям и сёстрам. — Смотри, какой приметный, — обратила она внимание Гундеги. — Чёрное пятнышко на спине. Всегда будешь знать, который лишний. Эх ты, пятнистый, хватим с тобой беды!
— Почему? — удивилась Гундега. — Или у него какой недостаток?
Поросёнок исчез в рукаве, как в тоннеле, но тут же спина с чёрным пятнышком появилась опять. Лиена терпеливо водворила его на место и завязала рукав тесёмкой.
— Какой недостаток? — ласково говорила она, а руки её заботливо хлопотали над беспокойным младшим отпрыском Машки. — Лишний он, бедняжка. У свиньи четырнадцать сосцов, а он пятнадцатый. Придётся кормить коровьим молоком, нянчить, согревать, поить из соски. Всех к Машке нельзя подпускать, и так уж один другому уши обгрызли, как звери…
Илма, кажется, тоже нисколько не обрадовалась появлению «лишнего» поросёнка. Вообще-то опорос был более чем удовлетворительным — пусть колхозные свиноматки попробуют принести столько! Но вполне хватило бы и четырнадцати поросят. Пятнадцатый — точно наказание за всю радость! А что доделаешь? Никому не нужное, беспокой нос существо появилось на свет и настойчиво требовало есть…
Гундеге стало жалко бедного поросёночка. Как грустно и обидно, что он своим рождением доставляет неприятности другим. Такой шустрый и хорошенький поросёночек, ведь не виноват он, что оказался лишним!
— Можно я буду за ним ухаживать? — осторожно спросила она.
Илма взглянула на неё.
— Ты?
— Да, — ответила девушка и поспешно добавила, — научилась же я доить коров и…
Она так и не договорила, вспомнив, как при первой дойке Бруналя опрокинула её вместе со скамейкой.
Подумав немного, Илма обрадовалась.
— Верно, Гунит, вырасти его для себя…
Гундега засмеялась.
— На что мне свинья?
— Не говори так! Его ведь не годами откармливают. Недель через восемь свезу вместе с другими поросятами на базар. Если всё пойдёт хорошо, у тебя будет новое платье.
— Да? — недоверчиво переспросила Гундега. — Разве за поросёнка можно так много получить?
— За заморыша не получишь, — уверенно продолжала Илма, — а за хороших поросят сотни три, три с половиной всегда возьмёшь, если чёрная кошка дорогу не перебежит.
При чём тут чёрная кошка, Гундега не поняла, но это ведь не имело никакого значения. Главное — у неё будет платье. В том синем уже неудобно на люди выйти, а каждый раз одалживать у тёти…
Илма отыскала в визжащей и хрюкающей куче поросёнка с чёрным пятнышком на спине и положила его Гундеге в фартук, довольно наблюдая, как бережно, почти нежно та приняла маленькое существо.
«Гундега будет хорошей хозяйкой», — подумала она и неожиданно почувствовала, что «лишний» поросёнок принёс радость. Ведь каждая мелочь, заинтересовавшая Гундегу здесь, в Межакактах, прочнее привяжет её к ним. Дагмару ничто здесь не привлекало, поэтому, наверно, всё так и получилось…
Завернув поросёнка в фартук, Гундега понесла его в тепло, к лежанке.
«Точно новорождённого ребёнка», — умилилась Илма, глядя ей вслед. Потом они с Лиеной унесли остальных поросят в хлев, к свинье, и Гундега осталась наедине со своим не в меру резвым питомцем. Поросёнок барахтался у неё на коленях, переступал короткими чистыми ножонками, визжал, хрюкал смешным, тоненьким голоском, настойчиво тыкался Гундеге под мышку, а она, боясь придавить малыша, пыталась завернуть его в фартук, тихонько приговаривая:
— Ну, Лишний, не балуй, пожалуйста, успокойся! Лишний, не хватай за палец!
Неизвестно, чем бы кончилась борьба, если бы не вошла Лиена и не положила поросёнка в корзину на согретые тряпки. Лишний моментально успокоился и затих. Но ненадолго — началась новая кутерьма, потому что он не умел пить из соски и безжалостно дёргал её.
Посмотрев, как Гундега мается со своим питомцем, Лиена покачала головой.
— Беда тебе с ним будет, дочка!
Конечно, приходилось нелегко. Правда, ночью Лиена кормила поросёнка сама. Но по утрам Гундега вставала ещё затемно, да и днём то и дело прерывала работу в огороде, чтобы сбегать к своему питомцу, как любящая заботливая мать к новорождённому. Упорство девушки принесло свои плоды — через несколько дней поросёнок довольно сносно пил молоко из соски, проливая на пол не больше четверти содержимого бутылки. Это уже было достижением. Кроме того, поросёнок обрёл постоянную кличку — не совсем, правда, благозвучную и ласковую — Лишний…
Гундега сидела на лежанке и кормила своего питомца, когда пришли двое парней. Одного из них она узнала и невольно покраснела. К счастью, здесь, за печкой, даже в самую светлую пору дня царил полумрак. Она поспешно сунула недокормленного поросёнка назад в корзину и прикрыла её тряпкой. Но если Гундега надеялась таким способом успокоить неугомонного поросёнка, она ошибалась. Поднявшись на задние ноги, он отпихнул тряпку и пронзительным визгом заявил о своём законном праве на недопитое молоко.
— Кто это у вас там? — развеселившись, спросил один из пришедших, тот самый, из-за которого Гундега покраснела.
— Это… — она старалась засунуть голову поросёнка под тряпку. — Это Лишний…
— Почему лишний? — удивился он, подходя ближе и пристально глядя на Гундегу немного косо посаженными карими глазами. Точно так он глядел тогда, когда они вдвоём ехали из Сауи в грузовике.
— Потому что пятнадцатый, — она опустила глаза, ей, как горожанке, было неудобно говорить с малознакомым парнем о каких-то свиных сосцах. Наконец она нашла приемлемый выход: — Это просто кличка, как у собак Дуксис или у кошек Минка…
Виктор понимающе кивнул головой и вдруг расхохотался, и Гундега окончательно сконфузилась.
— Познакомьтесь, — сказал он, указывая на своего спутника. — Истенайс[8], колхозный бригадир.
— Почему — настоящий? — удивлённо спросила Гундега.
— Это такая фамилия, — пояснил сам бригадир и, усмехнувшись, добавил: — Как собаку зовут Дуксисом или кошку Минкой. Ольгерт Истенайс.
— Простите! — виновато прошептала Гундега.
Оба парня дружно захохотали.
Гундега представляла себе колхозного бригадира совсем иным. Ну, если не стариком, то, во всяком случае, высоким, пожилым человеком с суровым, волевым лицом. А этот был совсем молодой, чуть ли не одного возраста с Виктором или даже моложе, невысокого роста, с большими девичьими глазами. Чуть оттопыренные уши придавали ему вид озорного мальчишки.
Гундега спохватилась, ей тоже следовало назвать себя.
— Велдрая.
— Гундега, — добавил Виктор. — Девушка с именем горького жёлтого цветка…
Истенайс бросил на него лукавый взгляд.
— Стоит лишь появиться на территории колхоза девушке, как ты первый узнаешь об этом…
— А кто первый оповестил всех о появлении рижанки с рыжими волосами? — отпарировал Виктор.
Оттопыренные уши Истенайса стали багровокрасными.
— Мы намерены похитить вас, Гундега, — весело обратился к ней Виктор. — На дороге стоит наша машина, и мы увезём вас далеко-далеко.
— Куда?
— Хватит, Виктор, — вмешался Истенайс. — Это ты ей расскажешь, когда вы останетесь вдвоём. В обычной жизни следует придерживаться правды. Нам совсем некогда везти вас куда-то далеко. Убираем картофель, нам приехали помогать из города школьники, и вас мы тоже приглашаем.
Она смущённо замялась:
— Но я не знаю…
Кинула взгляд на притихшего в корзине поросёнка. Вспомнила, что начала убирать в огороде морковь. Осталось ещё полторы борозды, морковь лежит там же, в куче. Вдруг пойдёт дождь или ночью подморозит?.. Уезжая в лес, Илма наказала снести морковь в погреб и уложить рядами в сухой песок. Да и песок ещё надо принести с пригорка…
— Не хотите? — спросил Истенайс, по-своему истолковав её молчание. — Это верно — нелегко. Поле мокрое. Картофель облип землёй. Маникюр определённо пострадает!
— Дело не в этом, — простодушно возразила Гундега. — Какой уж у меня маникюр — морковь убирала! Погодите, я спрошу бабушку.
Она выбежала из кухни. Помчалась в хлев — Лиены нет, заглянула в погреб — нет, увидела привязанных коров — значит, и на пастбище её нет. Наткнулась на Лиену в сарае, та шарила в сене в поисках яиц.
— Бабушка, за мной приехали! — радостно сообщила Гундега.
Лиена разогнулась, в её волосах застряло сено, а в руке она держала пару маленьких коричневатых яиц.
— Смотри, куда забралась Чернушка, — тихо сказала она, — и мелкие же яйца у неё. Кто же там приехал?
— Шофёр с бригадиром. Из колхоза. Зовут помочь убирать картофель.
— Так я и думала, — со вздохом сказала Лиена, и в глазах её мелькнула грусть.
Но Гундега не спросила, о чём именно думала Лиена.
— Хочешь ехать?
Гундега кивнула головой, и Лиена увидела, как блестят её глаза.
— Поезжай, — сказала она, и только успела произнести это, как пятки Гундеги быстро замелькали через двор. Лиена крикнула ей вслед: — Возьми Ил-мины резиновые сапоги и кусок хлеба намажь с собой, слышишь — говорю, хлеб намажь!
Гундега, обернувшись, помахала рукой.
Ах, как хорошо! Как быстро машина проехала бор, отделяющий их усадьбу от поля! Эта почти двухкилометровая полоса леса всегда казалась Гундеге высоким забором, настоящей каменной стеной, отделяющей их «Лесное захолустье» — Межакакты от остального мира. До усадьбы лишь изредка долетал шум с большака, и то только при полном безветрии. Деревья жадно поглощали все звуки, заглушали их своим монотонным шумом.
Очень скоро деревья поредели, мелькнул просвет, и грузовик выехал на обширное картофельное поле, по которому двигались лошади и где работало много людей. Гундега вообразила было, что они и в самом деле поедут куда-то далеко. После узкого лесного пространства должно было открыться что-то такое, от чего захватило бы дыхание…
Выскочив из кабины, она остановилась, ослеплённая солнцем. Оно выглядывало из-за леса, опираясь на верхушки деревьев, словно собиралось с силами перед большим полётом по необъятному голубому небосводу.
— Возьмите корзину! — крикнул ей Истенайс. — Вам приходилось когда-нибудь убирать картофель за картофелекопалкой? Это проще простого.
— Приходилось, — ответила она, — мы со школой ездили в колхоз.
— Тогда всё в порядке.
На краю поля стояло несколько корзин, Гундега взяла первую попавшуюся и застенчиво присоединилась к женщинам, шедшим за картофелекопалкой. Она поздоровалась, женщины ответили ей. Гундега не знала, что ещё сказать, — было бы нелепо представляться здесь, на картофельном поле. Хоть бы одно-единственное знакомое лицо! Хоть бы кто-нибудь из женщин заговорил с ней! Будь проклята эта вечная застенчивость, из-за неё Гундега никогда не решалась первая заговорить с незнакомым человеком, кроме обязательных «здравствуйте» и «спасибо». Сейчас она очень тяготилась этим недостатком.
Чтобы скрыть неловкость, она, не поднимая головы, быстро бросала картофель в корзину. Работа и в самом деле — как это утверждал Ольгерт Истенайс — была проще простого. Впереди лениво шагала пара лошадей, тянувших машину с вращающимися металлическими лопаточками, которые рыхлили землю, разбрасывая картофелины. Картофелины с глухим стуком ударялись о сталь, а если попадался камень, он звякал, точно подкова о мостовую. Гундеге даже порою казалось, что вылетает искра — невидимая при ярком солнечном свете.
Позади на дороге загудела автомашина; обернувшись, Гундега увидела удалявшийся грузовик Виктора. А минутой позже Истенайс укатил на мотоцикле по той же дороге, только в обратную сторону — вероятно, на другое картофельное поле.
В душе Гундеги шевельнулась невольная досада.
«Привезли и бросили. И никому дела нет…»
Во время небольшого перерыва, объявленного «для перекура», хотя, к удивлению Гундеги, никто и не думал курить, к ней подошла рыжеватая невысокая девушка, дружески улыбнулась — так, что аккуратный, усеянный веснушками носик сморщился, — протянула маленькую, запачканную землёй руку, предварительно проведя ею по своим синим лыжным шароварам.
Поделиться книгой: