Их было три

— Жанна.

— Гундега.

Две чёрные руки соединились в рукопожатии. Это показалось таким смешным, что обе девушки дружно расхохотались.

— Я слышала, вы только недавно приехали, — сказала Жанна. — Я тоже здесь недавно, с августа.

Получалось, что судьба Гундеги не так уж безразлична всем. Видимо, ещё до её появления здесь о ней говорили, если уж Жанна что-то прослышала. «Интересно, что говорили — хорошее или плохое?» — подумала девушка.

Когда лошади опять тронулись, Гундега держалась возле новой знакомой. Жанна оказалась очень разговорчивой, и вскоре Гундега узнала, что она родилась в Риге, приехала сюда к брату, направленному весной на работу после окончания зоотехнического факультета. Жанна откровенно рассказала об истинной причине своего приезда. Она не прошла по конкурсу в университет, и тогда брат пригласил…

— Вы уже окончили среднюю школу? — изумилась Гундега. Жанне на вид было не больше шестнадцати лет.

— Что ж тут удивительного? — усмехнулась та. — Мне уже исполнилось девятнадцать. Весной окончила. Вполне нормально.

— А я окончила только девять классов… — грустно проговорила Гундега.

— Бросили?

— Не бросила. Так получилось. Заболела бабушка, полгода пролежала… потом я сама болела… Надеялась, что смогу здесь учиться. Написала в школу, чтобы выслали документы. Но нынче, видимо, ничего не получится…

Гундега умолкла, удивляясь, как она так откровенно рассказывает всё этой девушке. Может быть, это потому, что Жанна первая пошла ей навстречу с открытой душой?

— Да, — задумчиво сказала Жанна. — А я два года мечтала о том, что стану геологом, буду участвовать в экспедициях, что-нибудь найду или открою, и — пожалуйста! Участвую в экспедиции на картофельное поле и нахожу картофель. Никакой романтики!

Обе они несли полные корзины к куче картофеля. Несколько шагов по мягкой, взрыхлённой почве — и содержимое корзин взлетает на самый верх кучи, но совсем незаметно, чтобы она хоть чуточку увеличилась.

— Капля в море, — сказала Жанна. Гундега думала то же. — Кланяешься, кланяешься земле, потом высыплешь несколько дюжин облепленных грязью картофелин — и кланяйся снова.

— Вам не нравится?

— А разве вам, Гундега, нравится?

— Я не знаю… — ответила она, не умея выразить свои чувства, и наклонилась, чтобы поднять картофелину и бросить её в корзину. В низких местах под ногами чавкала глина. Хорошо, что она послушалась Лиену и надела резиновые сапоги Илмы. Гундега вспомнила слова Жанны о поклонах земле. Метко сказано. Все они здесь кланялись земле, благодаря её за каждую картофелину. Высыпали корзины и вновь кланялись ей, чёрной, пропитанной дождём, угрюмой. И нет конца этой молчаливой благодарности. А лопасти машины всё вращались и вращались.

— Говорят, любой труд одинаково нужен и важен, — заговорила Жанна. — Ну, в этом меня не убедишь! Нужен, конечно, всякий труд. Но разве сравнишь, к примеру, уборку картофеля с трудом пилота! Люди сотни лет ломали голову, как подняться в воздух, а ты теперь летишь, как птица.

Выпрямившись и крепко прижав к себе корзину, Жанна взглянула вверх. Небо было по-осеннему высоким, без единого облачка. Тянувший с востока прохладный ветерок играл её кудрями цвета меди.

— Разве вам приходилось летать?

— Нет. Но с парашютом прыгала.

— Вы?!

В голосе Гундеги прозвучало такое неподдельное изумление, что Жанна опять рассмеялась.

— Но только с вышки в Межапарке. Когда подошла моя очередь прыгать с самолёта, мать не разрешила. Я бы пошла тайком, — она и это сказала как нечто само собой разумеющееся, — но тут как на грех врачи нашли что-то в лёгких.

— И вам совсем не было страшно, ни капельки?

— А чего бояться? Вы думаете, что можно прыгнуть, как говорят, прямо на тот свет? Чепуха. С таким же успехом на улице вам на голову может упасть горшок с геранью…

С дороги донеслось пение. С той стороны, куда недавно укатил на мотоцикле Истенайс, шла группа женщин, все они были в ярких платках. Впереди двигался колёсный трактор, тащивший за собой вторую, более крупную картофелеуборочную машину.

— Теперь работа веселей пойдёт, — обрадовалась Жанна и, подмигнув Гундеге, добавила: — а то с этими старухами…

На её щеках появились плутоватые ямочки.

Над женщинами, убиравшими картофель, словно дунула живая струя. Работавшие до этого молча, они вдруг заговорили, оживились и уже не казались Гундеге хмурыми и неприветливыми. Мужчина, сидевший на машине, остановил лошадей, и они тоже повернули головы в сторону пришедших.

Поле наполнилось тарахтеньем трактора, говором, смехом, и удивительно — оно точно стало меньше, борозды, недавно казавшиеся бесконечно длинными, укоротились. И даже кучка деревьев, росшая на противоположном краю картофельного поля, придвинулась ближе. Это было чудесное превращение: расстояния сокращались на глазах, лишь только родилась уверенность в том, что они преодолимы. Мокрые грязные руки Гундеги вдруг стали лёгкими, словно две птицы. Они теперь двигались сами собой, поднимали корзины, не чувствуя тяжести…

Во всей этой пёстрой толпе Гундега знала лишь Истенайса и ещё Жанну, присоединившуюся к другим девушкам. Но теперь она чувствовала себя хорошо и среди множества незнакомых лиц, прислушивалась к весёлым разговорам и смеху. Они вызвали в её памяти те толоки [9], на которые она ездила вместе со своим классом. Тогда ещё была жива бабушка…

Ранним утром по булыжной мостовой под самыми их окнами грохотала телега молочника, и они часто ворчали, что не дают спать. А вечерами они долго засиживались за чтением, упрямо стараясь закончить книгу. То одна, то другая напоминали, что пора ложиться, но сходились на том, что надо дочитать главу. А прочитав её, обе с сожалением переглядывались.

Светлая, желанная земля воспоминаний! Гундега могла шагать по ней без устали.

Но надо было работать, и она вернулась к действительности, на этот раз без горечи — впервые с того дня, как бабушку увезли на приедиенское кладбище. Гундега не понимала, что с ней происходит. Ещё вчера, убирая в Межакактах колышки с гряд, где росли помидоры и горох, она прислушивалась к доносившемуся издали пению с такой тоской, что хоть плачь. Неожиданный приход Лиены даже испугал её, точно та застала её на месте преступления… Сейчас, вспоминая об этом, Гундега подумала, что и вчера, вероятно, здесь неподалёку женщины убирали картофель и пели.

— Ну и корзину вам дали! — раздался вдруг чей-то голос.

— Разве она плохая? — спросила Гундега, глядя на заговорившую с ней статную, средних лет женщину. Женщина приветливо улыбнулась ей.

— Может, поменяемся? — предложила она.

Лишь взяв корзину незнакомки, Гундега поняла, почему женщина хотела меняться — у неё корзина была меньше и чище. Гундега опустила глаза — вероятно, её здесь принимают за белоручку и заморыша.

— Не хотите? — удивилась женщина.

— Спасибо, — ответила Гундега, но всё же протянула ей свою большую, облепленную землёй корзину.

— Вы из Межакактов? — спросила женщина.

— Да, — ответила Гундега и бросила на неё осторожный взгляд.

Платок у незнакомки соскользнул на плечи, открыв гладко зачёсанные блестящие волосы, слегка вьющиеся на висках.

— У горожан ведь принято знакомиться, — оказала она. — Будем знакомы — меня зовут Олга Матисоне.

— Разве здесь все горожане? — удивилась Гундега.

— Как это — все?

— Ну, Жанна, и вы, и…

Она вдруг умолкла, сообразив, что два-три человека — это ещё не «все».

— Я сказала так, имея в виду вас, — с улыбкой объяснила Матисоне. — Сама я настоящая сельская жительница, но слышала, что вы из Приедиены. А это уже почти настоящий город. И ещё я знаю, что вас зовут Гундегой. Вы, наверно, окажете, что я тоже Шерлок Холмс… как Виктор Ганчарик?

Ох, уж эта ужасная привычка краснеть не вовремя! Гундега наклонилась как можно ниже, пряча лицо. Но тут же, несмотря на смущение, появилась мысль: «Значит, его фамилия Ганчарик. Какая смешная фамилия..»

— Вы не устали, Гундега?

Гундега поспешно выпрямилась, радуясь, что не надо продолжать разговор, заставивший её так предательски покраснеть, и тут же с сожалением подумала, что почти ничего не успела узнать о кареглазом шофёре…

— Нет, я не устала, — бодро ответила она. — Я ведь совсем не такая уж белоручка. В Приедиене у нас тоже был маленький огородик, правда, всего четыре грядки, да и те кривые.

— Почему же кривые? — весело спросила Матисоне.

— Видите ли, участок земли был не квадратный, а какой-то треугольный. Грядки делали каждый год разные, но всё равно…

— Всё равно получались кривые? — Матисоне громко рассмеялась, открыв два ряда белых ровных зубов.

— Всё равно.

— Вы сами надумали прийти на толоку или Фредис сагитировал?

— За мной приехал Истенайс, — ответила девушка, умолчав про Виктора. — Я здесь впервые.

— Почти так же, как я.

— В самом деле? — недоверчиво спросила Гундега.

— Я сегодня такая же помощница, как вы. У меня выходной день, вот я и пришла. А вообще я работаю на ферме, кормлю свиноматок и поросят.

— У меня тоже есть один! — не удержалась Гундега.

— Кто у вас есть?

— Лишний.

И она поведала о своём пятнистом питомце и всех невзгодах и злосчастьях, происходивших с ним. По-видимому, Гундега рассказывала забавно, потому что Матисоне от души хохотала, так что и другие колхозницы стали прислушиваться. Только теперь Гундега заметила, что оказалась в центре общего внимания, и, смешавшись, сразу замолчала.

— Почему вы перестали рассказывать? — спросила Матисоне, глядя на Гундегу своими внимательными и удивительно синими глазами.

— Больше ничего не было… — ответила Гундега, вытряхивая из корзины мокрые комки земли.

Доехав до конца поля, трактор остановился. Как только затих монотонный стук двигателя, наступила необычная тишина, которую не мог заполнить даже говор работавших. Обе группы: та, что шла за трактором, и та, что собирала картофель за конной картофелекопалкой, смешались в одну.

— Давайте и мы кончать, — сказала Матисоне. — Обеденный перерыв…

Многие женщины, оставив корзины возле груды картофеля, разбежались кто на ферму, кто домой, но Матисоне осталась. Сняв большой клетчатый платок, она расстелила его на меже и села, оставив место для Гундеги. Некоторое время они сидели молча, с наслаждением подставив лица свежему ветру.

— Кто же вам доит корову, если вы не уходите домой? — спросила Гундега.

— У меня нет коровы.

— Разве есть и такие, у кого нет? У нас целых две.

— Как видите — есть! Молоко я покупаю в колхозе, обедаю в столовой. — Заметив изумление Гундеги, Олга с улыбкой добавила: — Нет, нет, у нас ещё не такие столовые, как в Дерумах или Сауе! Просто приезжает повозка с бидоном супа, мисками и ложками — прямо в поле. Ни салфеток, ни белоснежных скатертей. А женщинам всё-таки облегчение. Многие приходят с бидонами и берут обеды домой. Мне домой некому носить, обедаю на месте.

— Вы живёте одна?

— Одна.

Подумав, Гундега тихо проговорила:

— Грустно.

Матисоне посмотрела на неё.

— Иногда в доме, где есть люди, бывает ещё грустнее.

Гундеге вспомнились Межакакты, просторные комнаты, тишина и покой, которые однажды только нарушило пение старшего лесника. Пение и смех пьяницы…

— И никогда не бывает, чтобы человек был совсем одиноким, — продолжала немного погодя Ма-тисоне. — Чувство одиночества одолевает лишь тогда, когда потеряешь кого-нибудь, и то первое время.

— Вы… теряли? — ресницы Гундеги дрогнули.

— Теряла.

— И вам в самом деле не одиноко? — недоверчиво переспросила девушка. — Нас в Межакактах три, да ещё Фредис, но…

Она испугалась: вдруг Олга подумает, что она жалуется, — и замолчала. Да она и не знала, как сказать о том, что она чувствует. В Межакактах царило согласие, ей никогда не приходилось слышать дурного слова. Просто после приедиенского шума ей там казалось слишком тихо.

— Я ещё, наверно, не привыкла, — извиняющимся тоном сказала Гундега. — Смотрите, уже везут обед! — поспешно прибавила она, кивнув головой на свернувшую с дороги подводу.

Немного спустя к ним подошла с миской в руках Жанна и тоже присела. Поболтав ложкой варево, она выразительно вздохнула:

— Гороховый суп.

— И никакой романтики!.. — добродушно посмеивалась Матисоне.

— Не смейтесь надо мной. Просто я никогда не любила горох.

— Ничего другого сегодня нет.

Помешав суп ещё, Жанна принялась за еду.

— Когда я бываю голодна, я начинаю представлять, что бы я приготовила на обед, если бы умела. Вы не можете себе представить, какая замечательная хозяйка моя мама. А у меня — абсолютно никакого таланта. Однажды я купила в магазине мяса и надумала приготовить себе и Арчибалду бифштекс…

Гундега поняла, что это, вероятно, брат Жанны, к которому она приехала сюда, в Нориеши.

— Уж на что Арчибалд нетребователен в еде, но и он после обеда ворчал.

Гундега ждала, что Матисоне побранит Жанну или посочувствует ей, но та лишь посмеивалась про себя.