Их было три

Гундега принесла из кухни мясистую сахарную кость, какой Нери обычно не доставалось, и подошла к собаке. Собака не лаяла, застыв на месте и не спуская глаз с заманчивого угощения. В глазах животного не было вчерашней звериной ярости, они были тёмными-тёмными, и в них — почти человеческое отчаяние. Но кость Нери не взял…

Это было единственное облачко, омрачившее солнечный, радостный день Гундеги.

Глава вторая

Жеребец с косичкой

1

Давным-давно, сотни лет назад, здесь всё было иначе. Вокруг шумели леса; сосны, поднявшись на пригорок, выглядывали из-за верхушек лохматых елей, а сквозь заросли черёмухи и ольшаника пролегали тропы, по которым не ступала нога человека.

Но человек постепенно наступал, и лес сдался. Первыми в этом бою пали седые великаны, многочисленные дупла которых служили колыбелями не одному поколению галок. Могучие смолистые красавцы грузно залегли в стенах домов или превратились в стропила, бережно поддерживающие жёлтые соломенные крыши, которые со временем теряли свой золотистый оттенок, тускнели, покрывались мхом. Берёзы входили в жильё человека, сбрасывали свой зелёный покров, снимали белые чулки и превращались в самые обычные столы и стулья. Упорнее всего сопротивлялся мелкий кустарник. Он расползался по земле, цепляясь корнями за самый крохотный кусочек её, пусть даже совсем тощий.

Да, лес отступил, но не исчез бесследно. Он оставил после себя не только пни, строения и журавли, скрипящие над деревянными колодезными срубами, он оставил и своё имя.

И если можно было спорить о названии прежней волости, а нынешнего сельсовета «Нориеши» — оно могло произойти как от слова «нора» — поляна, так и от слова «нориетс» — закат, — то другие названия не оставляли ни малейших сомнений в их происхождении. Здесь были: Межмуйжа — лесная усадьба, Межатерце — лесной ручеёк. Межупите — лесная речка, Междзирнавас — лесная мельница, Межнорас — лесная поляна, Межапукес — лесные цветы, Межмате — лесная мать, Междегас — лесная гарь, Межвиды — лесная середина, Межули — лесовички, Межротас — лесной убор, Межмали — лесная опушка, Межгали — лесные просеки… Если ещё причислить сюда все названия, которые содержат слова «бор», «роща» или «дубрава», получился бы такой длинный и запутанный перечень, что без помощи поселённого списка сельсовета и не разобраться.

Впрочем, Гундеге было безразлично, подтверждалось ли всё это, рассказанное незнакомым парнем, записями и документами. Просто было занятно — и этого достаточно. Странный парень. Ей этот лес казался мрачным, чужим. А шофёр говорил о нём, как о чём-то давно знакомом. Точно он сам видел волков и серн, идущих по тропинкам на водопой к тому ручью, который называется Межупите и протекает по низине тут же, за Межакактами. Не мог он видеть! Ведь теперь волки лишь изредка забредают, да и серны не часто встречаются. Вот только разве зайцы.

Шофёр рассмеялся. Какой же это зверь — заяц! Просто лопоухий — и всё, безо всякой романтики.

Гундега смотрела на лежавшие на руле руки парня — крупные и широкие. «Настоящие медвежьи лапы, — подумала она. — Сам такой стройный, а руки…» Даже большой руль грузовика в этих руках казался игрушкой — так легко и бережно они его держали, точно боялись сломать…

Шофёр вёз её от самой Сауи. У Гундеги не было часов, и она чуть-чуть опоздала на автобус — всего на какую-то минуту или две. Но этого было достаточно, чтобы она со своими покупками осталась на дороге.

Она медленно пошла за удалявшимся автобусом. Может быть, за городом удастся остановить какую-нибудь машину. Ведь следующий автобус идёт только вечером.

Гундеге посчастливилось. Не успела она выйти на большак, как её, нагнала полуторка. Гундега «проголосовала», и шофёр, выглянув в окно кабины, спросил:

— Куда?

— Не могли бы вы довезти меня до поворота на лесничество? А если свернёте в лес, тогда ещё два километра по лесной дороге.

Нет, ему не нужно сворачивать на лесничество, но довезти до поворота он может, почему бы и нет.

Открыв дверцу кабины, он взял у Гундеги авоську, сумку и протянул ей руку. Выбросив в окно окурок, он включил заглохший мотор. В кабине сильно пахло бензином, и только струя воздуха, врывавшаяся снаружи, приносила свежесть. «Пахнет ветром», — подумала Гундега.

Когда последние дома Сауи остались позади, машина стала взбираться на крутую гору. В течение нескольких минут Гундега не видела ничего, кроме дороги, ведущей вверх сквозь пыльный ольшаник. Машина, словно гигантская черепаха, с рёвом ползла к облакам. Казалось, там, наверху, кончается земля и через несколько мгновений они полетят куда-то в пропасть. И вдруг совсем неожиданно, как бывает в кинофильмах, открылась пологая, окутанная осенней дымкой низина. Черепаха чудесным образом превратилась в птицу, плавно спускающуюся вниз, навстречу манящей фиолетовой дымке.

У Гундеги даже перехватило дыхание, как на качелях.

— Проклятый Горб, — проворчал шофёр.

Гундеге показалось, что она ослышалась.

— Как вы сказали? — нерешительно спросила она.

Не отрывая взгляда от дороги, шофёр улыбнулся:

— Я сказал — Горб. Так называют эту гору. Не знали? Значит, вы не местная. — Немного подумав, он добавил: — И кажется, я даже догадался, кто вы такая.

— В самом деле? — она не скрывала удивления.

Теперь, когда машина съехала вниз, гора казалась совсем не такой уж высокой и крутой. Впереди виднелась другая, и она была определённо выше этой. На сутулой спине холма синел массивный тёмный бор, сверху показавшийся фиолетовым. Настоящий видземский [2]пейзаж…

— Вы, вероятно, едете в Межакакты, — сказал шофёр.

— Как вы узнали?

Он усмехнулся:

— Я местный Шерлок Холмс… — и, помолчав, добавил: — Не так уж трудно догадаться. Вы сказали, что вам надо добраться до дороги, ведущей к лесничеству, и по ней два километра в сторону от шоссе. Значит, вы можете направляться только в два места: на кладбище или в Межакакты. Ясно, что с кульками и пакетами вам на кладбище делать нечего…

Руки шофёра двигались как будто независимо от их хозяина — он рассеянно смотрел на дорогу и, наконец, даже начал тихо насвистывать, не прерывая этого занятия ни при крутых поворотах, ни тогда, когда с грохотом и шипением проносилась мимо встречная машина. Он насвистывал «Подмосковные вечера», безжалостно фальшивя. Гундега хотела сказать об этом, но побоялась рассердить его.

— Как вас зовут? — спросил парень, вдруг перестав свистеть.

— Но ведь вы Шерлок Холмс, — отшутилась она.

И тут он впервые повернулся к Гундеге. У него были тёмно-карие, с расширенными зрачками, чуть косо поставленные глаза.

— Угадайте, — Гундега застенчиво улыбнулась.

Но шофёр опять смотрел на дорогу, и она опять видела только его решительный, даже чуть суровый профиль.

— Эмилия, Мария или Розалия не подходит, — заговорил он.

— Почему?

Он уклончиво ответил:

— Вам лучше подошло бы Мудите, Яутрите Скайдрите или Сподрите.

— Это значит, что у меня… легкомысленный вид, как сказала бы моя бабушка?

— Разве на самом деле вы не такая? — насмешливо ответил он вопросом на вопрос.

Она опустила глаза, стараясь скрыть смущение.

— Я пошутил, — успокоил её шофёр. — Совсем наоборот, вы мне кажетесь очень серьёзной.

— И всё же у меня имя цветка!

— Лилия, Роза, Вийолите…

— Слишком звучные! — прервала его Гундега. — Моё имя гораздо проще!

— Натре? Есть такое имя — Нагре[3]?

— Это коровья кличка!

— Извините! Тогда, может быть, Розине[4]? Не смейтесь. По соседству с нами, в Межгалях, живёт Розине. Родители пожелали дать ей имя, которого нет ни в одном календаре. По-моему, неплохо. Сладкое, вкусное словечко — так и хочется съесть… Тьфу ты, пропасть! — неожиданно обозлился он. — Куда вся вода девалась! Придётся остановиться на минутку и зачерпнуть.

— Где же вы тут воды наберёте?

— Там!

Шофёр показал кивком, и, немного наклонившись, Гундега увидела возле самой дороги извивающийся ручеёк.

Машина остановилась, шофёр загремел в кузове ведром, потом сбежал с насыпи к ручейку. Когда шум мотора заглох, Гундега услышала журчанье воды и шум леса. Через ручей был переброшен узенький мостик. На пригорке виднелся дом.

Шофёр, встав на мостик, напился из пригоршней, смочил волосы и лишь после этого, зачерпнув ведро воды, стал взбираться наверх. Он крикнул выглядывавшей в окно кабины Гундеге:

— Неплохо здесь! Правда?

Повозившись с мотором, он, ловко размахнувшись, забросил пустое ведро в кузов — на лоб при этом свесились прямые мокрые пряди волос — и весело обратился к Гундеге:

— Как же вас всё-таки зовут, принцесса Межакактов?

Она покраснела, но нельзя было сказать, что это обращение ей было неприятно.

— Гундега[5].

— Горький жёлтый цветок без аромата… — проговорил он, вытирая тряпкой руки. — Меня зовут Виктор. Рано или поздно всё равно придётся познакомиться. Живу в Силмалях. Если бы не лес, мы оказались бы ближайшими соседями Межакактов. Здесь почти все дома разбросаны далеко друг от друга, разумеется, кроме тех, что в посёлке.

Парень кивнул в сторону дома на пригорке.

— Это Междегас. А ближайшие соседи их — Межарути, во-он где, — он указал вдаль, где над группой деревьев указательным пальцем тянулась к небу труба. — Вам теперь надо понемногу знакомиться со всеми Нориешами.

— Почему у вас здесь названия усадеб связаны с лесом? В других местах этого нет.

— Могу вам это объяснить. — Он улыбнулся, усаживаясь за руль. — Если бы кто-нибудь вздумал написать историю Нориешей, то он при всём желании не обошёлся бы без упоминания леса…

Потом он рассказал о том, как возникли Нориеши, вероятно, прибавляя кое-что и от себя, но Гундега слушала с интересом.

— Здесь в самом деле красиво, — сказала она наконец.

— Вы навсегда сюда приехали, Гундега?

— Да.

— Почему?

Её немного удивил вопрос, и она уклончиво ответила:

— Просто так…

Увидев плотно сжатые губы Гундеги, Виктор понял, что резким ответом она старается оградить свой мирок от вопросов незнакомого.

— Не сердитесь! — мягко произнёс он.

В голосе Виктора девушка уловила участливые нотки и неожиданно для самой себя сказала:

— Знаете, я буду наследницей Межакактов!

И только тут она спохватилась — ведь для постороннего слуха это звучит наивно, как наивным кажется, когда ребёнок хвастается кричащим плюшевым медвежонком. Гундега боялась, что Виктор станет насмехаться, но он, повернувшись, опять посмотрел на неё пристально, без улыбки, без удивления, думая о чём-то своём.

— Вы очень рады этому? — наконец спросил он.

— Конечно, — призналась она. — У нас с бабушкой в Приедиене была восьмиметровая комнатка, а здесь я даже не знаю, сколько метров. Такой простор! У меня на мансарде своя собственная комната с большим окном.

— Разве вам до этого не приходилось видеть больших красивых домов?

— Конечно, приходилось. Но жить в таком доме не довелось ни разу. У нас в Приедиене есть прекрасные дома. Идёшь мимо и думаешь: счастливцы, кто в них живёт! А вот домишко, в котором ютились мы, маленький, ветхий, но хозяйка ежемесячно драла с нас семьдесят рублей[6]. У бабушки была только пенсия, а раньше — зарплата уборщицы. Мясо мы ели только по воскресеньям… А здесь в субботу тётя собирается печь торт, такой огромный, — она показала, какой будет торт, изрядно преувеличив размеры, но Виктор промолчал, — зарежет телёнка и гуся. Для этого я и везу из Сауи муку, сахар, изюм. Да ещё перец и ваниль.

И тут Гундега обратила внимание на то, что Виктор помрачнел. А совсем недавно, у ручья, он весело смеялся. Почему же теперь он стал неприветливым, только медвежьи лапы по-прежнему играючи-бережно крутят руль?

Впрочем, погасить радость Гундеги было не так-то просто.

— У вас какой-нибудь праздник, что ли? — наконец спросил Виктор.

— Как же! Праздник поминовения. К нам приедет сам пастор. Бабушка говорила, что все пасторы толстопузые. А этот, рассказывают, строен и красив.

— Кто же ещё у вас будет?

— Поном… — начала было Гундега и осеклась, почувствовав, как насмешливо прозвучал голос Виктора.

Она обиженно отвернулась.

— Почему вы больше ничего не рассказываете, Гундега?

Она не отвечала.

— Рассердились? Не стоит…

— Но почему вы так… — Гундега не находила слов, чтобы определить, что именно задело её в тоне Виктора.

— Не обижайтесь, Гундега, но… мне немного странно, что вы так кичитесь этим домом…

Гундега вспыхнула.

— А что в этом плохого? Может быть, то, что я там чужая, пришлая, или может быть… — и она почти вызывающе закончила, — то, что не я этот дом строила?