Их было три

— Может быть…

— А вы? Разве вы сами строили дом, в котором живёте?

— Нет, не строил.

— Вот видите! — торжествующе воскликнула она. — А говорите, что…

— Вы наш клуб уже видели? Нет? Вот его мы построили своими руками. Двое были из строительной бригады, остальные нет. Работали в свободное время, иногда даже ночь прихватывали.

— Кто это «мы»?

— Колхозные комсомольцы.

— Наверно, хорошо заработали, если даже по ночам трудились? — спросила Гундега и сама устыдилась своего иронического тона. — Конечно, это не главное, но… — она хотела сгладить неловкость и не знала как.

— Мы работали «просто так» — как вы говорите.

— Бесплатно?

Виктор улыбнулся удивлению Гундеги.

— Разве так уж трудно поработать несколько часов сверх обычного трудового дня?

— И вы тоже работали?

— Я возил строительный материал, — просто ответил он.

Взгляд Гундеги выражал одновременно недоверие и удивление.

— Это далеко?

— Что именно?

— Ну, этот построенный вами клуб.

— В посёлке. В полутора километрах от поворота на лесничество.

— Ах, вот как…

Гундега больше не задавала вопросов.

Они приехали. Виктор затормозил у той самой автобусной остановки, где неделю назад Гундега сошла со своими чемоданами, подал ей свёртки.

— До свидания, — сказала Гундега, помедлив немного, протянула ему руку и направилась к дороге, ведущей в лесничество. Пройдя немного, она оглянулась, удивляясь, почему он не уехал. Виктор в этот момент подносил зажжённую спичку к папиросе, задумчиво глядя вслед Гундеге.

Наконец мотор заурчал. Обернувшись ещё раз, девушка увидела клубившуюся на дороге пыль, а рокот мотора уже отдавался в лесу.

2

Возле сарая стояла лошадь, запряжённая в телегу, и тянулась губами к длинным стеблям травы. В молодости она, наверно, была серой, а то и чёрной масти, потому что на седой спине ещё кое-где виднелись островки тёмной шерсти.

Заметив Гундегу, лошадь поспешно подняла голову, сползший было вниз хомут вернулся на положенное место. Неровная, неопределённого цвета грива свисала на лоб, почти совсем закрывая настороженно и сердито смотревшие глаза. Но когда Гундега хотела пройти мимо лошади, та вдруг тихо заржала, провожая её взглядом.

— Чего ты хочешь… лошадь?

Гундеге самой стало смешно, но ведь клички она не знала.

Услышав человеческий голос, лошадь насторожила уши.

Гундега, оставив свёртки посреди двора, подошла к лошади и протянула руку, чтобы погладить светлую бархатистую морду. Но лошадь в непонятной заносчивости резко вздёрнула голову и надменно посмотрела на девушку сверху вниз, словно говоря: «Не трогай меня, незнакомое существо в юбке!»

Гундега фыркнула:

— Ишь ты какая! То ржёшь, то ерепенишься!

Лошадь прислушивалась, прядая ушами, но воинственный пыл её заметно угас.

— Ты сама-то, пожалуй, ничего, — возобновила Гундега необычную беседу. — А вот причёска у тебя, как у стиляги. Честное слово, у тебя был бы более приличный вид, если бы твою гриву мы — вжжик!

Окончательно развеселившись, она показала двумя пальцами, как следовало бы обрезать гриву ножницами, и лошадь снова пугливо вздёрнула голову.

Тут Гундега сообразила, что в окно кто-нибудь может увидеть, как она здесь дурачится. Она осторожно оглянулась, но все окна были плотно занавешены, и казалось, будто дом закрыл глаза и погрузился в сон. Она взяла сумку и свёртки, чтобы пойти домой, но, сделав несколько шагов, опять услышала за спиной просительное ржанье. Лошадь смотрела на колодец, на срубе которого стояла деревянная бадья.

— Ты пить хочешь? — догадалась Гундега. — Так бы и сказала сразу.

Зачерпнув воды, она поставила бадью перед лошадью. Та стала пить большими глотками, звеня удилами — Гундега не знала, как их вынуть. Когда бадья опустела, Гундега принесла ещё. Жаждущее животное выпило и эту бадью и сразу же утратило всякий интерес как к колодцу, так и к самой Гундеге.

— «И вот за подвиги награда!»

На эту житейскую мудрость лошадь ответила лёгким взмахом хвоста, чуть не задев лицо Гундеги. Похоже было, что она отгоняла мух. Но на этот раз она великодушно позволила погладить морду, всем своим поведением, однако, давая понять, что она не жаждет ласки, а лишь переносит её ради сохранения хороших отношений. Глаза лошади подобрели, они оказались карими и взгляд их умным. На середине лба виднелась небольшая тёмная звёздочка. Ножниц не было, но Гундега придумала, как справиться с длинной спутанной гривой — она заплела её в косичку…

— Красиво! — послышался вдруг за спиной Гундеги мужской голос.

Покраснев, девушка сконфуженно обернулась, точно её застали играющей в куклы.

Она увидела незнакомого пожилого мужчину. Восклицание его прозвучало явно насмешливо, зато на лице, обращённом к зардевшейся Гундеге, была добродушная улыбка.

— Для жеребца такая причёска, пожалуй, слишком женственна.

Подойдя к коню, он, смеясь, потрепал его по седой шее:

— Эх, Инга, как же ты позволил заплести себе косу! Пить хочешь?

— Я уже его поила! — сказала Гундега, обрадованная возможностью вставить слово, вместо того чтобы молчать с глупым видом.

— А! — сказал незнакомец тоном, каким обычно выражают одобрение детям. — Ну, тогда мне понятно, почему вы в таких хороших отношениях.

Он подошёл к Гундеге и, подавая руку, назвал себя:

— Симанис.

Пожатие его жёсткой ладони было крепким. Гундега терпеть не могла людей, подающих руку безвольную и рыхлую, словно хлебный мякиш. Иногда она даже старалась представить себе, как здороваются двое таких, которые протягивают руку не для пожатия, а словно для того, чтобы её поцеловали.

Симанису могло быть лет пятьдесят. Статная, плечистая фигура его слегка ссутулилась — он был очень высок. Худощавое лицо его прорезали глубокие морщины. Глаза, как и улыбка, говорили о добродушии, и Гундега почувствовала почти необъяснимое доверие к этому большому сутулому человеку.

— Приехал помочь Илме зарезать телёнка, — пояснил он.

— Телёнка? Нашего, того — бурого?!

Видно, на лице Гундеги отразился испуг, потому что Симанис удивлённо взглянул на неё.

— Бычок Илме, к сожалению, не нужен, — сказал он.

— Я понимаю, но…

Гундега в таких делах была истой горожанкой, хотя какой уж город Приедиена? В её голове никак не укладывалась мысль о том, что между аккуратно нарубленными кусками мяса в магазинах и на рынке и бурым бойким телёнком, резво постукивающим копытцами по деревянному настилу загородки, существует какая-то связь. Это казалось обидным и возмущало до глубины души. Красивый телёночек, которого она ещё сегодня утром поила мучной болтушкой, никак не может стать куском мяса…

Гундега почти с ненавистью взглянула на Симаниса. Но он не обиделся, наоборот, лицо его вдруг осветилось непонятной нежностью.

— Вы ещё такая молоденькая, — сказал он, — настоящий ребёнок.

Он наклонился к вещам Гундеги:

— Помогу внести.

И неловко взял сумку. Из пакета посыпался изюм.

— Ой! — воскликнула Гундега. — Вот несчастье на мою голову!

Испуганный Симанис поспешно прижал сумку к себе, но изюм посыпался ещё сильнее. Наконец Гундега догадалась прикрыть полупустой кулёк, и оба, присев на корточки, принялись собирать ягоды.

— Ну и задаст же нам Илма перцу! Ох и задаст! — говорил Симанис.

И оба улыбнулись с видом сообщников.

Петух первым заметил, что здесь что-то просыпалось. Опередив своих многочисленных жён, он увидел изюминку и клюнул необычную находку. Ягода, видимо, пришлась петуху по вкусу, потому что он тут же поспешил созвать всех кур.

— Кыш! Кыш! — Гундега отчаянно махала руками и хлопала в ладоши, пытаясь прогнать назойливых птиц. Но они считали всё высыпанное на землю своей добычей и не уходили…

Когда Гундега с Симанисом вошли в кухню, Илма точила на бруске длинный нож. Она красноречивым, полным упрёка взглядом посмотрела на Симаниса, словно говоря: «Даже на это ты не способен…»

Он понял и хотел взять у неё нож и брусок, но Илма не дала, резко осадив его:

— Сама управлюсь!

Симанис пожал плечами, чувствуя себя неловко в присутствии Гундеги. Но Гундега по-своему поняла резкость Илмы:

«Сердится. Значит, видела в окно…»

Она молча выложила покупки на стол.

Проверяя, хорошо ли наточен нож, Илма прикоснулась в нескольких местах к лезвию.

— Как съездила? Всё привезла?

«Начинается!» — со страхом подумала Гундега и бессвязно начала:

— Везла… всё было хорошо, но высыпалось…

На лицо Илмы светлой полосой лёг зайчик: в лезвии ножа отражалось солнце.

— Что ты там бормочешь? Что у тебя высыпалось? Деньги?

— Я просыпал у неё изюм, — пояснил Симанис.

И в момент, когда Гундега собиралась получить головомойку, Илма неожиданно громко расхохоталась:

— О милостивый боже! Взгляни, Симани, как она перепугалась! Можно подумать, что миллион потеряла. Ах ты, глупышка!

Гундеге даже не верилось. В уголках её рта заиграла улыбка, она с благодарностью и восхищением смотрела на Илму.

«Какая тётя Илма хорошая! Просто невероятно, до чего хорошая!»

От Илмы ничто не укрылось, и она сказала Гундеге с тем радостным чувством, которое охватывает человека в минуту великодушия:

— Что осталось, ты, Гунит, можешь съесть. Всё равно булка с изюмом не получится. Муку и сахар положи в ларь. Мы с Симанисом пойдём телёнка резать…

Пока это совершалось, Гундега сидела в своей мансарде, боясь услышать какие-либо звуки со двора и в то же время прислушиваясь к тому, что там происходит. Ей казалось, что она сейчас услышит что-то ужасное. Но всё было тихо, пока на лестнице не раздались шаги Илмы.

— Иди вниз, трусливый зайчонок! — позвала она, добавив ещё что-то непонятное — Гундеге или Симанису, — и засмеялась.

За ужином они ели жареную телячью печёнку. Илма сказала, что до воскресенья всё равно её не сохранишь свежей. Гундега усиленно старалась не думать ни о чём, но никак не могла отделаться от чувства стыда, будто совершила предательство, ведь печёнка и в самом деле оказалась очень вкусной.

Гундега никогда не умела притворяться, и сейчас Илма могла прочесть на её лице всё, что занимало ум девушки. Переживания Гундеги казались ей странными, даже чуточку смешными и в то же время немного огорчали. Она сама не понимала, отчего это, а Гундеге всё-таки сказала:

— Ты излишне чувствительна, Гунит. Жизнь так не проживёшь, тебе будет очень трудно.

Илма сделала паузу, отыскивая нить, которая помогла бы ей связать молодость Гундеги с её собственной молодостью, нет, вернее, с детством. Неожиданно для себя она сделала открытие, что у неё, в сущности, молодости-то почти и не было. Как странно! В семнадцать лет она уже была женой Фрициса. А до этого… До этого она ведь была ребёнком.

Илма заметила устремлённый на неё взгляд серых глаз. В них стоял немой вопрос.

— Почему, тётя? — наконец спросила Гундега.