Их было три

Кухня встретила приехавшую ласковым, уютным теплом, запахом блинов и заботливыми руками старой Лиены.

Она погладила Гундегу по голове, точно ребёнка.

— Какая ты худенькая… Устала с дороги, ноги, поди, промокли…

Лиена была похожа на бабушку. Так оно и должно быть, ведь они сёстры. Хотя бабушка была высокая, видная…

«Была», — у Гундеги дрогнули губы.

— Не горюй! — Лиена не знала, как утешить эту хрупкую девушку с детским печальным лицом. — Как-нибудь уживёмся.

Илма открыла дверь в прихожую.

— Поднимемся, Гундега, наверх, я покажу тебе твою комнату.

Илма понимала, что лучше всего утешит человека уверенность в том, что ничто не кончилось — пока мы живы, жизнь продолжается. И на самом деле: что же кончилось? Умер старый человек. А самой Гундеге всего лишь семнадцать лет.

«Ах, если бы и мне было только семнадцать,!..» — подумала Илма.

Она даже и не смогла представить, что бы она делала, если бы вдруг помолодела. Семнадцать лет… Как пленительно звучат эти слова!

Из прихожей узкая, крутая лестница вела наверх. Илма шла впереди с лампой.

— Здесь ты будешь жить, Гунит.

Небольшая комната с покатым потолком. Старинный громоздкий комод с таким же старинным, потускневшим зеркалом в деревянной оправе. Столик, два стула. Узкая кровать с зелёным стёганым одеялом и пышной белой подушкой.

Илма подошла к кровати и, взбив подушку, любовно разгладила её.

— Пух от собственных гусей.

Затем поправила одеяло, выдвинула ящики комода.

— Устраивайся. Бельё и разную мелочь положишь сюда. Платья, какие получше, можешь повесить в шкаф внизу.

С минуту она ходила по комнате, не зная, что ещё сказать. Наконец взгляд Илмы заметил на стене что-то неуместное. Это был прикреплённый кнопками маленький рисунок.

— Пусть остаётся, — попросила Гундега.

Сделав вид, что не слышит, Илма вытащила ногтями кнопки — они раскатились по полу.

Но последняя кнопка не поддавалась, и, потеряв терпение, Илма попросту сорвала рисунок, оставив на степе кнопку с обрывком бумаги.

— Кто это рисовал?

Илма, помедлив, нехотя ответила:

— Раньше это была комната Дагмары.

Скомкав рисунок, Илма открыла дверцу печки, и бросила его туда.

— Печь я не топила, пока ещё не холодно. Ну, а если будет прохладно, не стесняйся, принеси дрова из сарая и затопи. Фредис покажет, которые посуше. А теперь раздевайся и приходи на кухню ужинать.

Шаги Илмы донеслись с лестницы.

Гундега подошла к окну. Кругом, куда ни глянь, голубоватые кроны сосен. Закат погас, и теперь в сумерках кроны походили на высокие волны, гребни которых серебрились в лунном сиянии. Сквозь закрытое окно доносился монотонный гул, он напоминал шум воды. Гундеге даже на минуту представилось, будто она стоит ночью на острове посреди Даугавы. Немножко жутко, но удивительно хорошо.

Потом она, так же как Илма, походила по комнате. Дверца печки осталась полуоткрытой. Гундега открыла её. В глубине — кучка золы, и на ней комок плотной бумаги — рисунок, сорванный Илмой со стены. Гундега расправила его на полу. Изломы мятой бумаги избороздили старческими морщинами светлое девичье лицо. В нижнем углу неуклюжим почерком с детской наивностью написано: «Автопортрет». Краски ярче, чем нужно: брови и волосы неестественно черны, губы и щёки излишне румяны, лицо слишком бледное.

Ведь Илма говорила, что это комната Дагмары. Значит, это и есть сама Дагмара. В памяти Гундеги сохранилась смуглая девочка, с мальчишеской отвагой лазившая по деревьям. Волосы у неё, пожалуй, были такие, как на рисунке, но не было ни таких щёк, ни таких губ. И всё-таки зачем вдруг понадобилось сдирать этот рисунок со стены и бросать в печку?

Снизу позвали ужинать. Словно застигнутый на шалости ребёнок, Гундега поспешно бросила рисунок в печку и, захлопнув дверцу, сбежала по лестнице.

За столом сидел Фредис. Гундега сразу узнала его. В прошлый раз, когда она ещё девочкой приезжала с бабушкой в Межакакты, она без конца забавлялась, наблюдая, как смешно двигался во время еды тонкий, острый кончик его носа. Сейчас Фредис ел, скатывая блины в трубочку и макая их в сметану. И совсем как раньше, после каждого глотка нос его потешно двигался, словно живое и не зависящее от владельца существо. Только теперь Гундеге почему-то уже не было смешно. Совсем наоборот, подвижный нос вызывал странную, непонятную жалость.

Фредис был по-стариковски приветлив и улыбчив. Увидев Гундегу, он перестал есть, нос его перестал двигаться, и Фредис сразу превратился в самого обыкновенного пожилого плешивого мужчину со щетиной недельной давности на лице.

Вытерев руку о штаны, он протянул её Гундеге.

— Значит, наконец, приехала насовсем? Как же иначе! У нас тут, в Межакактах, одни старики остались. Ни жизни, ни смеха.

— Не суди по себе, Фреди! — вмешалась вдруг Илма.

— Извини, госпожа, я совсем забыл, что ты на целых два месяца моложе меня.

Встав, он низко поклонился Илме.

Гундега громко расхохоталась, а на лице Илмы не дрогнул ни один мускул, только в глазах мелькнула открытая ненависть.

В кухне наступила продолжительная тишина. Её нарушил голос Илмы:

— Почему это в субботний вечер у нас нет ничего к блинам, кроме сметаны? Надо принести хоть баночку варенья. Пойдём, Гунит!

Правду говоря, совсем незачем было брать с собой Гундегу, не вдвоём же нести банку варенья! Но она теперь свой человек и должна знать, где что лежит в доме. Кроме того, Илме хотелось увести её от наступившей в кухне неприятной тишины.

Бледный мигающий свет керосиновой лампы в руках Илмы скупо осветил стены погреба, из мрака таинственно возникали бочки, горшки, банки, чтобы в следующее мгновение неожиданной погрузиться во мрак. При дневном свете это была бы самая обычная посуда разной величины — неприглядная, поцарапанная и местами покрытая плесенью.

На полках, заставленных многочисленными банками варенья, свет лампы задержался. Илма знала, насколько соблазнительно это зрелище.

— Посмотрите, тётя, правда, похоже на рот?! — неожиданно воскликнула Гундега.

— Где ты тут нашла какой-то рот? — удивилась Илма.

— Да не настоящий! — Гундега засмеялась. — Всмотритесь: полки — это губы, а банки на них — вроде зубов. Не очень красивые зубы, одни длиннее, другие короче.

— Я не вижу.

— Взгляните на тень!

Илма посмотрела на тень от полок. Кто его знает, может, и похоже на рот… Она почувствовала, что обижена. «Только и сказала о таком изобилии… О господи, какой вздор! А о том, что полки чуть ли не ломятся, ни одного-единственного слова…»

В голосе Илмы невольно зазвучали резкие нотки:

— Хочу тебе всё показать, чтобы ты знала, если — пошлют за чем-нибудь.

— Да, тётя.

Послушный голос вновь настроил Илму на благодушный лад.

— В бочках огурцы и мочёные яблоки. В бочонках солёные сыроежки. А там маринованные боровики. Ты любишь маринованные боровики?

— Н-нет…

— Не может быть! Такие маленькие, крепенькие…

— Не знаю. Я не ела.

— В самом деле?

Илма была приятно поражена. По крайней мере теперь Гундега должна будет признать превосходство Межакактов.

— Захватим баночку. На, держи!

— А здесь тоже огурцы? — Гундега показала на бочки в углу.

— Они ещё пустые. В них будем квасить капусту. Ты умеешь?

— Нет. В Приедиене мы её на базаре покупали. Или приносили из столовой готовые щи.

— Из столовой?! — В голосе Илмы было столько презрения, что Гундега удивлённо повернула голову, но в полутьме ей не удалось разглядеть выражение тёткиного лица.

— Что же тут плохого?

— Я предпочитаю есть сухой хлеб, чем…

Гундега хотела сказать, что щи в приедиенской столовой были вкусные, но промолчала.

Илма заперла дверь погреба и пошла на кухню. Гундега последовала за ней, крепко сжимая в руке холодную банку, от которой стыли пальцы.

Фредис уже поел и ушёл спать.

Они сели за стол втроём. Керосиновая лампа освещала только середину кухни, оставляя стены в сумраке. Где-то в углу сонно завёл свою песню сверчок. Гундега до сих пор думала, что сверчки существуют лишь в старых книгах. Оказывается, и здесь они есть… Хорошо, мирно, уютно.

Понемногу её стало клонить ко сну.

Она поднялась в свою комнату, разделась и забралась под одеяло. Её охватил холод слегка отсыревших в нетопленной комнате простынёй. Всё есть — и мягкая подушка, и толстое одеяло, и домотканый коврик у кровати. Только всё такое неприветливое, холодное…

Уже почти засыпая, Гундега вздрогнула от непривычных звуков. Но тут же сообразила, что это серый Нери гремит цепью на дворе. Прикрыв веки, она увидела совсем рядом злые, в красных прожилках глаза собаки. Их взгляд леденил, точно прикосновение холодных простынь, и девушка долго не могла освободиться от этого ощущения.

Но в конце концов усталость взяла своё.

Она не слышала, как приоткрылась дверь. На пороге показалась Илма. Вглядываясь в темноту комнаты, она слушала сонное дыхание девушки. Ей очень хотелось бы зажечь огонь, убедиться, что всё происшедшее не фантазия, что мансарда больше не пугает холодной пустотой, как это было последние три года. Но, боясь потревожить Гундегу, она, постояв немного, тихонько притворила дверь.

3

Утро наступило весёлое, яркое. Солнце залило окрестности ослепительным светом.

Из-под серенького платочка Лиены рыбилась такая же серая прядка волос, ею играл ветер, и волосы в мимолётной ласке нежно касались щеки. Коровы и овцы спокойно паслись. С тех пор как Лиена пригнала их сюда на опушку, ей ни разу не пришлось вставать с камня, чтобы завернуть скотину назад. Сегодня воскресенье, и привычные к труду руки лежали в бездействии на коленях. Обычно они были заняты то починкой, то вязаньем. Тогда и голова занята, и не нужно ни о чём думать, и становится хорошо и легко.

Никогда — ни в молодости, ни в зрелом возрасте — не думалось ей, что старость может быть такой — полной разочарований и какой-то пустоты. Она себе представляла, что старость — это немощь, усталость, болезни. А вот когда она пришла, многое оказалось иначе…

Впрочем, если хорошенько подумать, на что ей жаловаться? Сыта, одета, есть крыша над головой, своя каморка. Какие дворцы ей ещё нужны? Илма права, говоря: «Старческие капризы».

В траве на паутинке блеснула капелька росы.

У Лиены вдруг мелькнула мысль — интересно, а алмазы так же сверкают? Ей никогда не доводилось их видеть, она только слышала, что люди восхищались ими. Люди, которые, подобно ей, никогда сами их не видели. Интересная эта роса. Издали сверкает всеми цветами радуги, а возьми на ладонь — обыкновенная вода. Может, и всё блестит лишь издали?..

Лиена сидела на белом камне, который тёмными осенними вечерами призрачно белел на фоне тёмного леса, пугая лошадей лесорубов. Добротный, гладкий камень, будто нарочно поставленный для отдыха пастухов. С северной стороны он порос мягким мхом, похожим на зеленовато-коричневый бархат. Лиена думала о том, что хорошо бы вот так сидеть и сидеть, не двигаясь, и ничего не слышать, кроме тихого шелеста ветвей. Так хочется покоя. Хотя, пожалуй, нигде нет большего покоя, чем здесь, на лесной опушке.

Придётся всё же встать. Бруналя повернула к лесу. А известно — куда Бруналя, туда и Вента с обеими тёлками, ну, а за ними, конечно, и овцы.

Лиена побрела за коровой, опираясь на суковатую палку. Конечно, слов нет, с собакой пасти было бы легче. Но разве этого зверя Нери пустишь к скотине? Бамбулис был хорошим пастухом, да где же прокормить двух собак! Илма рассудила, что мать превосходно сможет управиться одна. Симанис взял ружьё и отвёл Бамбулиса в кусты. Потом вернулся за лопатой…

Лиена медленно двигалась за скотиной по краю луга. Межакакты видны отсюда как на ладони. Поблизости нигде нет таких усадеб. В посёлке, правда, тоже есть новые дома. Но в прежнее время здесь, в Нориешах, вряд ли можно было сыскать усадьбу богаче. Старый Бушманис был помешан на этом. Про него сказано — хоть в брюхе щёлк, лишь бы на брюхе шёлк. Что у тебя в желудке — каша на воде или жаркое, никто не видит, а что на тебе — видят все. Любил покойник пустить пыль в глаза. Но кому здесь, в медвежьем углу, восхищаться этим великолепием? Разве грибники или ребятишки забегут в полдень на загон Межакактов, где рдеет самая крупная земляника…

Да и само название Межакакты, что значит «Лесное захолустье», не бог весть какое звучное. Старый Бушманис долгие годы придумывал другое, да так и умер, не придумав ничего.

Теперь их осталось трое в пяти комнатах Межакактов. Две комнаты огромные, как сараи. Да, правда, ведь их теперь четверо. Ещё Гундега. Хоть немного оживлённее стало в доме. Как в те времена, когда в комнатах звенел голос Дагмары. Нет, конечно, никакого сравнения, Илма права. Гундега совсем взрослая, такая тихая, худенькая, светловолосая.

Окно наверху открыто, она уже встала, наверное. Из трубы идёт дым, значит, проснулась и Илма. Что же из того, что воскресенье? Привычка будит усерднее и точнее петуха.