Их было три

Глава первая

Наследница Межанактов

1

— Все мы умрём. И я, и ты, и Фредис. А кто останется? Для чего мы здесь надрывались, трудились от зари до зари? Для чего? Для кого?

За окном догорал багряный сентябрьский закат. От плиты веяло уютным теплом. Потрескивали дрова, и старая Лиена, внезапно умолкнув, прислушалась к этому сухому треску. Никто не произнёс ни слова. И Лиона продолжала говорить, Словно пряла и пряла серую шероховатую нить.

— Мы уже старики. И в доме у нас тихо, как в могиле…

Она неторопливо размешивала в глиняной миске жёлтое тесто, и ложка двигалась равномерно, медленно, точно усердная, но очень утомлённая хозяйка.

— Иной раз ночью спросонок рукой ткнёшь в стену, и она загудит глухо, будто за ней сплошная пустота. Даже страшно делается…

— Перестань, мать, — прервала, наконец, Илма. — К чему ты завела этот разговор как раз сейчас, когда вот-вот приедет Гундега?

Старуха умолкла, и казалось, для неё сейчас не существовало ничего, кроме потрескавшейся глиняной миски. Но через минуту она снова подняла тускло-синие, выцветшие глаза.

— Вот так же когда-то приехала Дагмара.

Слова прозвучали бесстрастно и равнодушно, словно говорилось о давно известном, переболевшем.

Илма укоризненно посмотрела на неё. К чему напоминать? Всё прошло, миновало…

— Нашла с кем сравнивать! — проговорила она лишь для того, чтобы не молчать.

На лежанке, мурлыча песенку, дремал чёрный кот, В котле кипела вода. Все эти привычные звуки не мешали думать. И обе женщины молча размышляли, каждая о своём.

— Ты бы поехала её встретить.

Это опять она, старая Лиена, нарушила молчание.

— Плохая дорога, — нехотя отозвалась Илма. — Придёт и сама, тут ведь недалеко.

— Ты говоришь о ней, точно о батрачке.

На мгновение взгляды женщин скрестились.

По сравнению с дочерью сгорбившаяся Лиена казалась маленькой, тщедушной. Илма ещё стройна, гибка, как лоза, и проворна, как ласка. На первый взгляд никто не скажет, что ей вот-вот исполнится пятьдесят. Лицо у неё обычное, ничем не выделяющееся. Те же, что у матери, синие, поблекшие с годами глаза; во рту блестят две золотые коронки; острый, резко очерченный подбородок властного, упрямого человека.

В голосе Илмы зазвучала досада:

— Не понимаю, зачем мне по такой слякоти трястись на мотоцикле к автобусной остановке? А что касается батрачки, мать, так это ты напрасно… Я ей отвела комнату Дагмары. Нынче не так уж много девушек, которые имели бы свой собственный угол. Она будет жить здесь на правах моей дочери. И в конце концов она ведь унаследует Межакакты[1] со всем, что в них находится. А это не так уж мало…

Она обвела глазами стены и убедилась, что здесь особенно не на что смотреть. Кухня остаётся кухней. Потолок невысокий, закопчённый. «А ведь только нынче весной белили, — мелькнуло в голове. — Надо сказать матери, чтобы, сняв чугуны, не оставляла конфорки открытыми…» Но тут же спохватилась, что дело совсем не в этом. Кухня ведь не Межакакты. Межакакты — это пять просторных комнат, сад и почти новый хлев. Как бы ей хотелось, чтобы в Ме-жакактах не было этой мрачной допотопной кухни!

Всегда приходится краснеть при появлении чужого человека. Да ещё этот старый трухлявый саран, который трещит в непогоду по всем швам, и кажется, что там внутри кто-то мучится одышкой. Но Гундеги, конечно, нечего стесняться. Она ведь прожила всю свою недолгую жизнь в Приедиене, в крохотной комнатке, где даже летом нельзя открыть окна из-за пыли от проезжающих автомашин, а в зимние оттепели там со стороны реки ползёт липкий густой туман. Комната на мансарде покажется Гундеге настоящим раем.

Совсем неожиданно эта мысль доставила Илме удовольствие. Она взглянула на мать. Лицо Лиены казалось грустным.

«Чудачка! — подумала Илма о матери. — Всё время только и разговору было, что о Гундеге. А теперь, когда она едет, сидит точно на похоронах!»

— Что ты так сидишь, мать?

Лиена открыла глаза.

— Разве я что-нибудь забыла сделать?

Нет, с матерью при всём желании толкового разговора не получится.

Илма встала, сняла с огня одни чугун, поставила другой.

— Сколько лет не виделись, — вдруг проговорила Лиена, — наверно, изменилась.

Илма поняла, о ком говорит мать. Но, не найдя сразу нужного ответа, переспросила:

— Гундега, что ли? Конечно, изменилась, повзрослела, сделалась серьёзнее. Только ещё как будто некрасивее стала. То ли от горя, то ли ещё от чего. Худенькая, тоненькая. Да и не нужна эта красота. Какой толк, что Дагмара…

Илма замялась. Опять Дагмара! Это имя, как заколдованное, не сходит у обеих с языка. Илма сердилась на себя, возмущалась, но ей, так же как Лиене, не забыть день, когда в Межакакты привели, нет, вернее, принесли маленькую девочку-заморыша, разучившуюся ходить за время болезни. Хилая, с синим старушечьим личиком, на котором выделялись только огромные глаза…

Илма гнала воспоминания — назойливые, невыносимые и всё же дорогие сердцу. Мысль стремилась уйти от них, но какая-то необъяснимая сила вновь и вновь заставляла возвращаться к ним.

Илма пыталась уверить себя, что с приездом Гундеги все перестанут вспоминать о Дагмаре. Хотя Межакакты просторны, здесь место только для одной из них. А если бы вдруг появилась Дагмара и раскаялась во всём… Какие глупые фантазии! Что за вздор! Дагмары нет, и воспоминания о ней похожи на дым. Издали кажется: перед тобой плотная стена, а приблизишься — и пройдёшь как сквозь воздух. А потом глядишь — и совсем дым исчез.

Илма вяжет луковицы в длинные плетёнки и развешивает их на стене, над плитой. На зиму. Несложное, но скучное занятие. Нужно, ничего не поделаешь!

Вскоре в кухне соблазнительно запахло блинами.

— Дай мне один!

Илме хотелось, чтобы мать сама подала ей на вилке горячий, масляный блин, как, бывало, Дагмаре.

Но Лиена бесстрастно кивнула головой.

— Возьми!

Блин был аппетитный, румяный, и, съев его, Илма проговорила:

— Я думаю, на наших хлебах она скоро поправится.

— Всякий хлеб имеет корку…

— Я не допущу, чтобы болтали, будто я свою приёмную дочь морю голодом. Скоро и Вента отелится. В новолуние зарежем борова…

— Может быть, истопить печку в её комнате? — неуверенно спросила Лиена.

Илма усмехнулась.

— Не зима ведь. Молодая, кровь горячая…

— Там три года никто не жил. Стены остывают без человеческого тепла.

— Теперь она будет жить. А если понадобится, сама затопит… — И, помедлив немного: — Не хочу, чтобы она уже с первого дня забрала себе в голову, что она принцесса, а мы обязаны ухаживать за ней.

Пусть день прихода к нам будет совсем обычным, а не праздничным.

Лиена смотрела куда-то мимо Илмы.

— Что же тут плохого, — сказала она, — пусть бы сегодня был праздник. Пусть она почувствует, что её ждали. Здесь её новый дом, ей больше некуда идти.

Илма отрицательно покачала головой.

Она не представляла, что всё окажется таким сложным. Думалось: что тут особенного, — Гундеги будет жить здесь так же, как жила в Приедиене, и унаследует Межакакты, потому что Илма бездетна. Всё просто, если бы… если бы не было печального примера Дагмары и горьких воспоминаний, от которых до сих пор никак не избавиться.

Конечно, Гундеги не Дагмара. Гундеги плоть от их плоти, она ветвь их дерева. Дагмара была чужой, в её жилах текла чужая кровь. И всё же Илме немного боязно. Боязно потому, что она так и не поняла влечения, которого послушалась Дагмара. Когда всё понятно, можно вовремя принять меры, но как предостеречь от того, что не поддаётся объяснению?

В чём она, Илма, допустила ошибку по отношению к Дагмаре, ошибку, которую нельзя повторить по отношению к Гундеге? Илма не знала. И это неведение беспокоило её, и она старалась теперь поступать иначе, чем поступала тогда. Если приход Дагмары в Межакакты был праздником, то появление Гундеги не будет праздником. Ну, а дальше, что дальше?..

— Ты меня не понимаешь, мать! Я…

Лиена молчала, но вся её сухощавая, согбенная фигура выражала такой немой, упрямый протест, что Илма, поджав губы, отвернулась, так и не закончив начатой фразы.

2

Гундега смотрела, как, важно переваливаясь на рытвинах, удалялся сине-белый «Икарус». Набрав скорость, автобус постепенно уменьшался и, наконец, исчез за поворотом у леса. И ей показалось, что порвалась последняя нить, связывавшая её с домом… Что же такое дом? Неужели только комната в два окна, выходившие на главную и чуть ли не единственную мощёную улицу местечка? Дом… Приедиена, бабушка, прошлое, жизнь, всё.

Гундега почувствовала себя очень одинокой, и не только здесь, посреди дороги у автобусной остановки, она сейчас была одна в целом свете. Ещё никогда так остро не ощущала она этого страшного чувства покинутости. Даже в день бабушкиных похорон. Тогда ещё оставалась хоть какая-то связь с ней. Небольшая комната, где они жили вместе, одежда, которую она носила, вещи, к которым прикасались её руки. Первое время все эти неодушевлённые предметы приносили ещё успокоение. Но постепенно Гундега всё сильнее и сильнее ощущала пустоту. И бабушкины вещи сделались постоянным, мучительным напоминанием, уйти от которого не хватало ни сил, ни желания.

На похороны приехала малознакомая тётя Илма и с непонятной для Гундеги горячностью пыталась уговорить её переселиться к ней, далеко в Видземе, в какие-то там Нориеши, еле обозначенные на карте.

Гундега отказалась. Приедиена была её родиной. Бабушка все послевоенные годы, до ухода на пенсию, работала уборщицей в местной аптеке. Знакомая провизорша со странным именем Акация Пумпура обещала выхлопотать это место для Гундеги. Так что у неё была бы и работа. Пусть незаметная, малоинтересная, но всё-таки работа. Ухаживая за больной бабушкой, Гундега уже полгода не посещала школу. Потом она решила, что будет учиться по вечерам…

Но тут Гундега заболела плевритом и пролежала в больнице больше двух месяцев. Казалось, что за это время боль тяжёлой утраты притупилась, но, возвратившись домой, девушка поняла, что ничего не забыто. В присутствии Пумпуры Гундега крепилась, а ночью, оставшись одна, дала волю слезам.

Утром она написала письмо Илме…

Когда автобус проезжал мимо последнего здания Приедиены — молочного завода, Гундега вдруг почувствовала себя так, будто она совершила по отношению к кому-то предательство. Но возврата не было. Мебель продана, комната передана другим, и белое здание молочного завода будто спешило назад, в Приедиену.

Пошли знакомые места. Прибрежные луга, бесчисленные мосты и мостики, переброшенные через множество речек и ручейков, впадающих в Даугаву. Она текла рядом с шоссе, то отдаляясь, то приближаясь. Высоко проносились стаи перелётных птиц — Даугава, вероятно, указывала им путь. В автобусе не слышно было жалобного курлыкания улетавших журавлей, но оно всё равно звучало в ушах Гундеги.

В Риге она пересела в дерумекий автобус. II вот она здесь…

Направо раскинулось обширное картофельное поле, видимо принадлежащее колхозу. В отдалении виднеются деревья и дома. Налево — лес. И надо всем этим — розоватые, освещённые гаснущим закатом облака, почему-то навевающие грусть.

Гундеге уже приходилось бывать здесь раза два. Давно, в раннем детстве, и недавно, года два назад. Но теперь всё кажется другим, новым. Болес красивым? Кто его знает. Во всяком случае, более чужим, вопреки сознанию, что здесь теперь её новый дом. Конечно, она свыкнется со всем, возможно, даже полюбит, хотя сейчас это кажется почти немыслимым. Здесь нет приедиенской мостовой, по которой рано утром грохочут колхозные телеги с молоком, нет Даугавы с суматохой у переправы. Только хмурый, неласковый лес, поле да облака.

Подняв чемоданы, Гундега медленно свернула на дорогу с указателем «Лесничество Леяс». Тёмно-зелёный лес, сомкнувшись за её спиной, впустил Гундегу в исполинский зал, высокие своды которого подпирала колоннада красностволых сосен. Безмолвие. Всё словно вымерло, не шелохнётся стебель, не зашуршит хвоя. И Гундеге тоже хотелось шагать легко, беззвучно, чтобы не потревожить чей-то вечерний сон.

Но чемоданы оттягивали руки, и шаги всё-таки получались тяжёлыми… Остановившись, она поставила чемоданы и перевела дыхание. Задумчиво улыбнулась виноватой улыбкой, стесняясь своего бессилия. Потом неторопливо, всё чаще отдыхая, пошла дальше. В прошлый раз, когда Гундега гостила здесь несколько лет назад, расстояние от шоссе до Межакактов казалось удивительно коротким. Неужели время всё так изменило? Или, может быть, это потому, что тогда она бежала вприпрыжку, размахивая сеткой с несколькими лёгкими пакетами…

Лес отступил. Впереди виднелась поляна. Дорога, по которой шла Гундега, круто свернула вправо, в сосняк. Вероятно, она ведёт в лесничество.

На открытом пригорке стоял дом, в окнах его угасал малиновый закат.

Её новый дом… Она невольно залюбовалась белизной его стен. По ним отважно взбирались к самому коньку крыши плети дикого винограда с багряным листом. А цветы! Ах, как много цветов… Издали даже не определишь, какие они. Только георгины можно сразу узнать. Они всех оттенков радуги!

Гундега опять опустила ношу на землю. В Межакактах тихо. Даже тишина кажется величавой и торжественной, если она царит в таком красивом белом доме, утопающем в цветах.

Неожиданно раздался глухой лай собаки. Вздрогнув, точно кто-то мог подслушать её мысли, Гундега начала подниматься на пригорок. Лай усилился и, делаясь всё более озлобленным, перешёл в непрерывный, захлёбывающийся рёв. Девушке стало не по себе. На цепи рвался огромный пёс волчьей породы, широкогрудый, с сильными лапами. На Гундегу уставилась пара свирепых, налитых кровью глаз. Девушка нерешительно остановилась, не в силах отвести взгляд от собаки, с таким пугающим усердием охраняющей дом.

Они выжидательно смотрели друг на друга — человек и собака.

— На место! — раздался властный голос.

Собака съёжилась, точно от удара. Ненависть сменилась выражением безграничной преданности, ярость — унизительным страхом.

Илма быстро спустилась с крыльца, протянула Гундеге руку, но тут же, будто устыдившись, обняла её.

— Приветствую тебя в Межакактах, Гунит!

Слова Илмы прозвучали торжественно, она как бы подчёркивала значительность этой минуты.

Гундега растерялась. Её отзывчивая натура тянулась к ласке. Она подняла руки, чтобы обнять Илму, по рядом послышалось грозное рычание, и Гундега, вздрогнув, отступила на шаг. Илма увидела, как быстро угасла нежность, осветившая было личико девушки.

— Он привязан, — успокоила Илма. — Он всегда меня так охраняет. Это Нери, Гунпт!

«Как странно! — подумала Гундега. — Первый, с кем меня в этом доме знакомят, — Нери…»

Услышав свою кличку, пёс, виляя хвостом, выжидательно поглядывал на хозяйку.

Илма спохватилась:

— Что же мы стоим посреди двора! Пойдём в комнату! Дай мне один чемодан!

Чемодан оказался тяжёлым. Илма представила, как трудно было Гундеге тащить вещи от автобусной остановки. Она почувствовала лёгкие угрызения совести и, чтобы заглушить их, неестественно бодро заговорила:

— Бог мой, да ты, кажется, везёшь в Межакакты приедиенские камни!

— Там книги, — серьёзно ответила Гундега. — Они тяжёлые.

— Собиралась пойти встретить тебя, да…

Илма прикусила язык: «Вот дурная, к чему я начала этот разговор!»

Гундега простодушно улыбнулась.

— Здесь близко. Заблудиться негде — дорога прямая. Дошла сама.