Их было три

— Как противно…

Илма промолчала, усердно крутя и дёргая пуговицу, будто проверяя, прочно ли она пришита.

Был один из тех редких тихих вечеров, когда звуки с шоссе долетали до Межакактов. Прогрохотала автомашина, над горизонтом скользнула бледная полоса света. Если бы не осень, можно бы подумать, что это зарница.

— Такова жизнь, — вдруг сказала Илма, — иначе нельзя. Если каждому давать, сколько он требует, можно разориться…

Гундега промолчала.

— Сходим в сарай, принесём по охапке сена, — сказала Илма.

Они принесли две охапки и бросили в кухне на пол, потом сходили за лоскутными одеялами. Ими накрыли сено, и постель для женщин была готова.

Свет погас, и весь дом погрузился во мрак. Из кухни ещё некоторое время доносились шёпот и шорохи, потом послышалось мерное всхрапывание.

«В Межакактах пять комнат», — эта непрошеная мысль разбудила только что начавшую засыпать Гундегу. Она пыталась разобраться, почему ей это пришло в голову теперь, в такой неподходящий момент, но сонный мозг отказывался повиноваться, и через минуту она уснула.

3

Утром всех разбудил Симанис. Рано, ещё затемно, во дворе загрохотала телега, послышалось фырканье Инги, со стуком одна за другой упали оглобли. Заговорили в кухне разбуженные женщины. Илма, шаркая шлёпанцами, бросилась открывать Симанису двери.

— Всё-таки приехал, — шепнула она, на миг прильнув к нему в полутьме сеней.

Симанис вошёл с холода, и поэтому лицо и руки Илмы показались ему горячими, они способны были; растопить, отогреть… Моментально исчезла, будто испарилась, его досада.

Некоторое время они стояли обнявшись, затем, услышав шаги, отпрянули друг от друга. Илма приглушённо засмеялась. В этих тайных объятиях была особая прелесть запретной любви.

Женщины поздоровались с Симанисом, как со старым знакомым, украдкой двусмысленно ухмыляясь. Они, безусловно, догадывались об отношениях Симаниса и Илмы, по их мнению, весьма предосудительных — хи, хи, хи, не муж и не жена, а так… И тому подобное.

Симанис, разыскав фонарь, зажёг его и полез на чердак за мешками. Он сделал вид, что не замечает усмешек старух, но себя-то он не мог обмануть и чувствовал неловкость под перекрёстными беззастенчивыми взглядами. Он нечаянно обжёг спичкой пальцы и, залезая на чердак, ударился головой. Не успел он закрыть дверь, как услышал шёпот. «Пусть», — упрямо подумал он, в то же время чувствуя, что его как будто окатили жирными помоями.

Много раз он пытался изменить это унизительное и ложное положение, но снова и снова оказывался в прежней грязной трясине. И сегодня обещание, данное Илме, опять потребовало лжи. Чтобы получить освобождение от работы в лесу на целых два дня сейчас, в конце месяца, пришлось идти к лесничему и солгать, что больна мать. А мать думает, что он на работе… Стоит лишь кому-нибудь из лесничества приехать к нему домой и… Всё равно, пусть даже никто не заедет, всё равно это омерзительно. Он не может сказать правду никому, даже Илме.

Возле тёмной стены сарая белым пятном выделялся силуэт Инги. Услышав Симаниса, конь тихо заржал. Симанис ласково потрепал его гриву, чувствуя неясную потребность в общении с живым существом. И смутился — ведь это копь. Взяв за повод, он повёл его на поле, где заранее была оставлена соха.

Утренний рассвет нехотя пробивался сквозь грязно-серую пелену, влажное прикосновение тумана ощу-щалось на лице. Стояла тишина, как в старом заброшенном доме с закрытыми ставнями. Слышался только монотонный стук подков.

Симанис запряг Ингу в соху. Старый умный конь без понуканий знал-, что ему надо делать, и не спеша пошёл бороздой. Рыхлая земля разваливалась бесшумно, лишь изредка подкова ударялась о камень, высекая искру. Сапоги Симаниса глубоко вязли в рыхлой почве.

«Женщинам будет легко копать», — подумал он. Мозг просто отметил этот факт, но не было при этом ни радости, ни удовлетворения.

По дороге, ведущей в лесничество, прогромыхала телега, и Инга, подняв морду, заржал, приветствуя своего собрата. Симанис инстинктивно втянул голову в плечи, точно ожидая удара сзади. Но разум тут же победил, и напряжение ослабло — в тумане ведь никто его не увидит. На губах появилась горькая усмешка: «Точно вор…»

Никогда он не воровал, никогда ему не приходилось краснеть за свои поступки. А вот теперь, в пятьдесят лет… Красть рабочие дни, красть любовь… Лишать мать помощи, а Ивара — ласки. Каждый месяц он высылает треть заработка Айне, и по праздникам — детям поздравительные открытки. Никто не может сказать, что он забросил свою семью…

Айна против того, чтобы он их часто навещал. В этом году он ещё ни разу не был. Как-то не получалось. Работа, хлопоты, опять работа…

Симанис поймал себя на том, что снова ищет оправданий, хотя оправдываться было не перед кем.

Он сердито крикнул на Ингу:

— Борозду-у!

Голос заглох в густом тумане. Не было ни малейшего отголоска. Молчал и лес, усугубляя одиночество человека.

«Чем всё это кончится?» — спрашивал он себя и не находил ответа.

Сейчас, когда не было тёплой, волнующей близости Илмы, сказанные ею слова казались слишком жестокими и даже безжалостными. Когда-то она так же жестоко оказала Симанису: «Выбирай — твои дети или я». После этого Айна с обоими сыновьями ушла в соседний колхоз. Теперь Илма сказала: «Твоя мать или я».

Симанис чувствовал себя как на вершине ледяной горы, он понимал, что скользит всё ниже и ниже, но не в силах был остановиться и презирал себя за это.

Однажды, казалось, сами обстоятельства сложились благоприятно — это когда из леса вернулся домой муж Илмы Фрицис. Но и после этого, несмотря на всю решимость Симаниса, достаточно было одного слова Илмы…

«Мы не сошлись характерами», — так Айна и он отвечали на вопросы окружающих. До воины им это и в голову не приходило. Наоборот, они дивились тому, как это им повезло, что они среди ярмарочной житейской сутолоки сумели найти друг друга.

Потом началась война, и гитлеровцы оккупировали Латвию. Симанис был лесником большого участка; по свежепротоптанным тропинкам там ходили люди, головы которых были оценены немецким командованием в крупную сумму. У него было только два выхода — или предать партизан, или стать их помощником. А предателем он, Симанис, не хотел быть…

Его арестовали без доказательств, больше по подозрению и ещё для того, чтобы вместо него устроить лесником человека, верного «новому порядку». Симаниса не расстреляли, но, продержав несколько дней в вонючем, покрытом слизью погребе, отправили на медленную смерть — в концлагерь. Долгие месяцы он томился в Саласпилсском лагере, затем в лагерях Германии. Везде было одно и то же — полусгнившие нары, виселица посреди лагеря, суп из капусты на воде, мучительный, непосильный труд и побои. На рассвете бараки частенько навещала та, что с косой…

Симанис оказался счастливее многих — он уцелел и вернулся. Разыскал Айну. Узнал, что у него есть сын Эдгар. Он радовался, глядя на здорового светловолосого мальчугана, и счастье казалось ему полным Симанису предложили место лесника в Нориешах, и семья переселилась в двухкомнатный домик на опушке леса, вблизи дерумской дороги.

Но тут неизвестно откуда поползли слухи, что Эдгар совсем не сын Симаниса, а прижит от кого-то другого; досужие сплетники даже называли имя и фамилию. Симанис, мучаясь подозрениями, стал сопоставлять даты, но так и не разобрался. Не помогли ни слёзы Айны, ни уговоры матери. Былую нежность сменила смертельная обида. Он вызывал в памяти все перенесённые в концлагерях ужасы — и противопоставлял этому жизнь Айны в то время. Он с болезненным любопытством рассматривал мальчика, стараясь найти в его лице опровержение или окончательное подтверждение своим подозрениям. Но Эдгар смотрел на него ясными синими глазами, улыбчиво морща курносый, похожий на пуговку носишко. Лишь к восьми годам Эдгар вдруг преобразился, словно вылупился из кокона. Глядя тогда на Эдгара, Симанис частенько ломал голову над тем — где и когда он уже видел такого мальчика. И, наконец, сообразил — на единственной своей детской фотографии…

Но было уже слишком поздно. Упрёки, подозрения, ссоры и оскорбления сделали своё дело. Мать Симаниса ещё пыталась спасти положение. И только сам Симанис знал, насколько это бесполезно.

В лесу продолжительное время работала Илма из Межакактов, моложавая, хотя лет ей было немало. Мужа у неё не было. Говорили, что Фрицис Бушманис прячется где-то в лесах, но Симанису тогда это было безразлично.

Фрицис возвратился только после амнистии. В Межакакты пришёл сильно поседевший и какой-то помятый человек. Кто не знал его прежде, мог подумать, что это отец Илмы… Но Илма тогда же сказала Симанису: «У меня есть муж, у тебя — жена, останемся в своих семьях!»

Симанис старался, чтобы жизнь с Айной была терпимой — не больше, но однажды, словно прозрев, понял, как глубоко виноват перед ней. Он постарался всё исправить. Айна неожиданно оттаяла и расцвела поздней женской красотой. У них родился второй сын — Ивар, и они всем сердцем надеялись, что мальчуган станет крепкой, неразрывной связью между ними.

Но умер Фрицис, и Симанис почувствовал, как сильно, против его воли, забилось сердце. Через несколько недель он встретил Илму, она неподалёку от проезжей дороги складывала в кучи хворост. Увидев Симаниса, она выпрямилась. «Здравствуй, Симани!» Симанис ответил ей вдруг осипшим голосом и стегнул Ингу. «Симани!» — Он не хотел оглядываться, но обернулся. Илма бежала к нему, шурша цветущим черничником. Какая-то неведомая сила потянула вместо Симаниса вожжи, и ему не оставалось ничего другого, как спрыгнуть с телеги…

Симанис стегнул коня, Инга вздрогнул от боли и обиды, и Симанису стало совестно. Остановив коня на краю поля, он выпряг его. Выпахано достаточно борозд, до обеда, пожалуй, не успеют собрать.

До него уже доносились голоса женщин. Ему не хотелось с ними встречаться, по крайней мере сейчас. Взяв коня за повод, он повёл его поить не к колодцу, а к ручью. Конь спустился вниз, щёлкая копытами о камни, и, наклонив голову, стал пить. Потом Симанис повёл его на луг пастись.

Однообразно стучали по утоптанной тропинке подковы. Туман почти рассеялся, настало сумрачное осеннее утро. На макушках деревьев лежали серые, влажные тучи.

4

Это был неприветливый, сумрачный день. До самого вечера тучи так и не разошлись, так и не дали проглянуть солнцу. То и дело моросил холодный дождь, пронизывавший одежду работавших в поле женщин и незаметно перекрасивший спину Инги в тёмный цвет. Женщины, надувшись, ворчали на Илму. Они стрекотали целый день без устали, совсем оглушив Гундегу, работавшую на соседней борозде. Ей поневоле пришлось выслушать жалобы Толстой на невестку, которая всё делает по-своему и совсем ей не подчиняется. А сын и не думает заступиться за свою старую, хворую мать и знай только ржёт как жеребец в ответ на её жалобы. В свою очередь, Маленькая, судя по всему старая дева, не скупилась на советы, как следовало бы проучить сына и невестку Толстой. Она даже зашла так далеко, что Толстая почувствовала себя задетой в материнских чувствах. И началась очередная перебранка, от которой стон пошёл по лесу…

Гундега усердно, не разгибая спины, работала, выпрямляясь лишь для того, чтобы высыпать содержимое корзины в мешок. Непрерывная трескотня и пересуды старух то и дело назойливо врывались в мир её дум, от разговоров никуда нельзя было уйти. Какое-то время Гундега, чтобы оторваться от подёнщиц, пробовала ускорить темп работы, но те, многозначительно переглянувшись, тоже заработали проворнее, и Толстая, наконец, откровенно поинтересовалась, сколько Илма ей пообещала за то, что она выжимает из них все соки.

Время от времени приезжали на телеге Симанис с Илмой. Завязав полные мешки, они везли их к ямам. Гундега предпочла бы даже таскать мешки, чем торчать на борозде со старухами. Но ничего нельзя было поделать. «Тебе будет не под силу», — сказала Илма, и девушке нечего было возразить.

В самый полдень собрались обедать. Старухи спустились к ручью помыть руки. Илма поспешила домой, и Симанис остался один. К нему подошла Гундега — помочь завязать мешки и поднять их на телегу.

Оглядев её с головы до ног, Симанис сказал, улыбаясь:

— Косточки затрещат.

— Не затрещат!

— Ногти обломаете.

— Уже нечего больше ломать! — и Гундега показала ему грязные руки с растопыренными пальцами. Оба рассмеялись.

Ухватив мешок за один конец, она попыталась сдвинуть его. Сдвинула, приподняла на несколько сантиметров, но тут же выпустила из рук. Он опрокинулся.

— Оставьте, Гундега! — остановил её Симанис. — Прыти у вас больше, чем силы и уменья! Смотрите, как это делается. Берём мешок за конец. Вы правой рукой, я — левой. Так. Теперь левой рукой подсуньте эту палку под мешок, чтобы и я мог ухватиться. Есть? А теперь попробуем. Так, так. И вот так. Тяжело?

— Нисколько.

Гундега не солгала. Они в самом деле удивительно легко подняли мешок, будто он стал легче. Теперь она уже решительно взялась за следующий. Погрузив примерно половину мешков, они передохнули.

Симанис, обтерев травой картофелину, поднёс её Инге. Картофелина была крупная, конь осторожно откусил половину и захрупал. Потом потянулся мягкими губами за второй половиной. Отодвинув влажную гриву, Гундега похлопала Ингу по седой шее.

— Подстригли немножко?

— Да, косички больше не заплетаем, — отозвался Симанис. — Летом длинная грива нужна, иначе мухи заедят.

— Ах, вот как? — поразилась Гундега. — А я думала — просто так…

— Плохой парикмахер?

— Ой, что вы! Лучше давайте мешки грузить.

Они подняли все мешки на телегу. Умный Инга, оглянувшись, без слов понял, что нужно делать, и тронул подводу. Симанис и Гундега зашагали рядом.

— За грибами не ходите? — спросил Симанис. — Нет? Напрасно! Ещё полно свинушек и моховиков. Белых, правда, уже нет, как всегда после заморозков.

— Времени мало, — рассудительно ответила Гундега. — На огороде надо работать, да ещё поросята народились.

Симанис сочувственно взглянул на Гундегу, и она прибавила:

— Это ничего. Всем надо работать.

Симанис промолчал.

— Третьего дня даже на толоке была, — опять заговорила девушка. — Убирали картофель на поле у шоссе…

Инга вошёл во двор, и Гундега замолчала. На скамье возле двери сидели в ожидании обеда подёнщицы. Увидев идущих, сразу зашушукались. Сворачивая за угол сарая, Гундега услышала шипенье Толстой:

— …а теперь метит на молодую, хи, хи, хи…

Она съёжилась, бросила украдкой взгляд на Симаниса. Его лицо походило на застывшую маску.

«Как хорошо, что он ничего не слышал!» — подумала с облегчением Гундега.

А он вдруг спросил:

— Сколько вам лет? Гундега ответила.

— Столько же, сколько моему Эдгару… — почему-то сказал он и потом вдруг неожиданно резко спросил: — Зачем вы вообще сюда приехали?

Она несвязно начала говорить о том, почему не захотела оставаться в Приедиене. А больше ей некуда было ехать, некуда…

— Да-а, — протянул Симанис, будто встретив неожиданное препятствие. — Я хочу дать вам совет: уходите отсюда.

Всё это говорилось очень тихим, спокойным голосом, но именно в этом спокойствии таилось что-то такое, чего Гундега не могла попять, но что сильно взволновало её.

— Почему?

Симанис не отвечал.

Телега пронзительно заскрипела, сворачивая с дороги. Они опять таскали мешки, только теперь с телеги. Инга потянулся за сухими стеблями травы. Симанис, обмотав вожжи вокруг ствола молодой берёзки, завязал их узлом и обернулся. Теперь они стояли друг против друга. Не выдержав тревожного взгляда Гундеги, Симанис отвёл глаза — вероятно, пожалел, что смутил её покой.

— Этот дом похож на трясину, — нехотя и грустно заговорил он. — Кто вовремя из неё не вырвется, того засосёт…

— Я вас не понимаю.

Опустив голову, он зачем-то развязал мешок и перевязал его потуже.

— Не знаю, Гундега, как вам это объяснить. Сам я уже увяз по горло, и мне не хотелось бы, чтобы и вы… Потому что вы ещё слишком молоды, многого не понимаете и, может быть, не так скоро поймёте. Боюсь только, что, когда поймёте, будет уже поздно…

Гундега ожидала, что он скажет ещё что-нибудь, но он замолчал. Высыпав картофель, собрал мешки, прикрикнул на Ингу, и телега облегчённо загрохотала.

— Садись! — крикнул он Гундеге.

Это, наверно, могло быть очень весело — стремительно мчаться под гору, когда ноги коня еле касаются земли. Но Симанис сидел сгорбившись. А Гундега всё ещё не могла отделаться от неясного страха, который вызвало в ней не до конца высказанное предостережение.

Глава пятая

В окно смотрит одиночество

1

Жители Межакактов вздохнули с облегчением, когда в понедельник вечером обе подёнщицы с огромными корзинами грибов исчезли за поворотом дороги. Дойдя до опушки леса, Толстая ещё раз оглянулась. Наверно, она что-то сказала Маленькой, потому что и та оглянулась. Видимо, они на расстоянии заметили что-то, подлежащее обсуждению и оценке. Вслед им недовольно загоготали гуси — ведь один из них в угоду подёнщицам уже погиб бесславной смертью на чурбане для колки дров. Вопреки обещанной Илме умеренности в еде обе женщины воздали должное жирному жаркому, и поэтому всю ночь подозрительно часто скрипела наружная дверь и сердито лаял Нери…

— На будущий год опять пригласила? — спросила Лиена.