Попаданец - лучшее (сборник)

– Конструкция та же, только нет возможности стрелять очередями как у автомата.

– Тогда зачем он нужен? – удивился контрразведчик.

– А вы когда-нибудь оказывались в ситуации, когда не успеваете перезарядить револьвер? У меня, пока я не сделал это оружие, такая ситуация возникала с пугающей регулярностью.

– У вас такая неспокойная жизнь, десятник? – поинтересовался Пушкин, внимательно рассматривая пистолет.

– Четыре упыря, штук пять навок, ну и так, по мелочи всякого. – Горыня улыбнулся. – А вы как проводите свободное время?

– Ну, примерно так же. – Подполковник в лазоревом камзоле кивнул и улыбнулся. У меня на личном счету уже десятка полтора упырей, пяток кромешников и один драхун. И скажу, что от такого автомата я бы точно не отказался. Уж очень хлопотное это дело колдунов упокоивать. У меня револьвер под пятилинейный патрон, а вместо пули – серебряная дробь в тонкой стальной оболочке. Только так и спасаемся. Живучие поганцы…

– Да, Михаил Викторович, ваш револьвер не всякий удержит. А уж стрелять-то… – заметил генштабист и усмехнулся. – Я вот по времени боевой службы своей в основном десятилинейной картечницей пользовался. Если попал, то все. Конец колдуну.

– А если промазал – втык от сотника за растрату дорогого боеприпаса. – Офицеры рассмеялись.

Тем временем Пушкин уже разобрал и собрал автомат и, выдвинув приклад, вскинул оружие к плечу.

– Дельно, дельно. – Он довольно покачал головой. – И в руках держать удобно, и легкий. А с надежностью как?

– С надежностью пока не очень хорошо. – Горыня развел руками. – Сталь нужна получше да станки более точные. Но осекается редко. На пять магазинов – один раз или менее. Но чистить нужно после каждого боя, причем чистить аккуратно. Никакого песка или толченого кирпича. Только масло, и не жалея.

– А почему такой толстый ствол? – контрразведчик с любопытством осмотрел глушитель, только что не лизнув металл.

– Это, господа, я бы назвал модератором. Функция его та же, что и на рояле или пианино – уменьшать громкость. В данном случае громкость выстрела. Модератор, или глушитель, не только уменьшает громкость, но и размывает звук таким образом, что определить, откуда ведется огонь, очень тяжело. Да и вспышку от выстрела он хорошо маскирует. В принципе можно сделать так, что звук стрельбы будет не громче лязга механики, но тут уже нужно особо постараться.

– Да, оружие не рядового пехотинца. – Полковник четким наработанным движением вскинул пистолет на линию прицеливания. – Но полагаю, что поклонников у вашего оружия будет до неприличия много.

– И очень кстати поставили новые заводы в Туле и Рыбинске. – Капитан корабля тоже взвесил в руках автомат, а сложив приклад, покрутил в руках. – Пожалуй, и я бы с удовольствием вооружил этим экипаж. С винтовками-то много не навоюешь.

– А я бы предложил вам поставить пару пулеметов по бортам, – сказал Горыня. – Можно и по земле ударить, и если вдруг в воздухе кто заведется.

– Так и с земли могут в ответ… ударить, – ответил капитан дирижабля.

– Могут, господин капитан. Но пятилинейная пуля летит почти на пять верст, а на три сохраняет определенную прицельность. Попасть по воздушному кораблю, который находится на высоте двух верст да еще двигается со скоростью сто верст в час, можно лишь случайно. А вот, когда ответят из пары пулеметов, случайностей уже будет так много, что очень быстро они перерастут в закономерность. – Горыня усмехнулся. – А если чуть увеличить размер патрона, ну, скажем, до восьми линий[36], то в пулю уже можно вложить взрывчатку, и будет это небольшой, но вполне действенный снаряд, а из пулемета мы получим автоматическую пушку, которая при малом калибре запросто покроет огневой мощью даже тридцатилинейные пушки[37].

– Ну, это вы хватили. – Пушкин улыбнулся.

– Тридцатилинейная пушка с казенным заряжанием стреляет один раз в десять секунд, или шесть раз в минуту, выбрасывая при этом почти десять килограммов взрывчатого пороха. Сама пушка при этом весит больше сорока пудов, и ей нужен расчет из пяти человек. Автоматическая пушка за ту же минуту в теории может выстрелить двести раз, выбросив шесть килограммов взрывчатки, а весит втрое меньше, да и расчет нужен не более трех человек. Плюс, автоматическая пушка может быстро корректировать огонь по своим попаданиям и мгновенно переносить его в стороны, а пушке нужен квалифицированный артиллерист-наводчик, каждый раз вычисляющий угол возвышения орудия. Да, обычная пушка стреляет куда дальше, но в случае дистанций прямой видимости автоматическое оружие становится царем поля боя.

– Надеюсь, вы не возражаете против показа вашего оружия для офицеров Военного приказа? – произнес Пушкин. – Очень мне хочется утереть нос некоторым деятелям из Стрелково-артиллерийской части. Они уже несколько лет бьются над разработкой такого оружия, но все никак не получается.

– Не получается или не хотят? – уточнил Горыня.

– Хм-м. – Пушкин весело переглянулся со своими спутниками. – Смотрите в корень, десятник. Скажем так. Не проявляют должного усердия.

– А если получить живительного пинка от государя?

Все дружно рассмеялись, видимо, представив картину в красках.

– Шеф Стрелково-артиллерийской части – великий князь Константин, мужчина богатырских пропорций и большой силы. Думаю, дать ему пинка – весьма нетривиальная задача, – засомневался, отсмеявшись, полковник из генштаба.

– Сила государя не в руках, а в его воинах. – Горыня пожал плечами. – Думаю, если будет нужно, великий князь сам удавится и еще спасибо скажет, за доброту.

– Опасные речи ведете, десятник. – Пушкин с улыбкой покачал головой. – Государева семья – это запретная тема. Давайте лучше обсудим, как эффектнее провести демонстрацию вашего оружия…

К Москве подходили рано утром, когда город только начинал просыпаться.

Суета причаливания и стыковки прошла мимо Горыни, который собирался у себя в каюте и ждал, пока его позовут на выход.

Подполковник из Тайного приказа удовлетворенно кивнул, увидев уже собранного пассажира, и пригласил следовать за собой.

– Вашу пушку, десятник, привезут прямо в казармы Первого гвардейского полка, а мы с вами сейчас отправимся в Гостевой дом Военного приказа. Там за нами должны оставить комнаты.

Когда Горыня спустился по длинной лестнице на поле, то сразу почувствовал разницу в климате. В Москве, несмотря на теплый сентябрь, было не выше пятнадцати градусов, и шальной прохладный ветерок сразу стал задувать под ткань легкого кафтана.

– Вы тоже не местный? – Горыня сел в карету, которая чуть качнулась под его весом, и положил автомат на колени.

– Да, я из Ладожска, что на Неве. Город небольшой, с Москвой не сравнить, но быстро растет. Опять-таки, большой порт на Варяжском море и железная дорога от Ладожска до Москвы сильно сокращают время доставки грузов. Ну и, кроме того, к нам уже перевели Управление Северного флота и Таможенный приказ, так что жизнь в Ладожске бурлит. Модные магазины, ресторации и прочее. Кстати, насчет магазинов. Рекомендую вам завтра с утра посетить лавку готового платья и приобрести себе что-то потеплее вашего кафтана. Неизвестно, насколько вы здесь задержитесь, а волхвы обещали холодную зиму в Москве.

– Это обязательно.

Открытая всем ветрам пролетка шла довольно быстро, и Горыня, несмотря на накинутый полог из медвежьей шкуры, уже слегка продрог.

– Особенно если посоветуете, где все это можно купить.

– Тут и советовать нечего. Военным пошивом занимается каждый второй портной. Но если хотите что-то особенное, могу посоветовать мастерскую Шульца. Она на Суконной площади, прямо напротив дома Купеческого собрания.

За разговорами доехали до гостиницы, где вещи постояльцев сразу же подхватили шустрые мальчишки в военной форме без погон и утащили наверх, пока Горыня с подполковником Гариным оформляли все документы.

Потом они поднялись по широкой лестнице на третий этаж, где уже ждал портье в таком же сером кафтане с аксельбантами, но без знаков различия, и, передав с поклоном ключи от двух номеров, испарился.

Номер Горыне понравился. Три комнаты – холл, спальня и кабинет – были светлыми, чистыми, и везде едва уловимо витал запах лаванды и лимонной полыни. Но особо покорила ванная комната с большой медной ванной, украшенной завитками, и краном с горячей водой.

Приведя себя в порядок и переодевшись, Горыня спустился вниз и, сев в поджидавший посетителей гостиницы возок, направился по своим делам, оставив все оружие в номере, за исключением пистолета, который он пристроил в поясной кобуре.

Заехав в первую очередь в московский Серебряный приказ, обналичил полторы тысячи рублей, вместо которых ему выдали плотную пачку ассигнаций, которых он еще не видел в этом мире, так как в провинции все предпочитали рассчитываться металлическими деньгами, а в столицах он еще не бывал. Но и, к слову сказать, таскать с собой мешок с монетами действительно было неудобно, а пятнадцать сотенных бумажек совсем не отягощали карман.

После этого доехал до портного, где ему из заготовок сразу подогнали шинель, приличный форменный камзол на подкладке, сапоги и даже перенесли наградные знаки. Затем сняли мерки, пообещав весь остальной гардероб доставить в гостиницу, и предложили неширокий, но все-таки приличный выбор модных в этом сезоне аксессуаров: тростей, часов, перчаток и прочего барахла.

В качестве головного убора носили нечто, похожее на сильно укороченный кивер, или низкий цилиндр, расширяющийся кверху с небольшим козырьком. Военные чины с имперским соколом на кокарде, а гражданские безо всяких эмблем или со знаками ведомства, по которому служили. Купив означенный убор, носивший название матроха, Горыня, одетый по столичной моде, вышел из ателье уже почти другим человеком и слился с толпой. Послонялся по гостиному двору, заехал в оружейные мастерские мастера Кутепова. Походил между стеллажами с различным оружием, но так ничего не выбрав, поехал обедать.

В принципе, при гостинице был ресторан, но Горыне захотелось не только поужинать, но и посмотреть на московскую публику и город.

Здания в Москве строили в основном из камня, но попадались и деревянные строения, уцелевшие после огромного пожара в войну 1812 года. Собственно, после пожара и появился указ императора о запрещении строительства деревянных домов в Москве и о перестройке уже имевшихся зданий государственного назначения. Поэтому к 1850 году от Обретения Истинной Благодати, или к 7358 году от сотворения мира, столица, словно модная щеголиха, была одета в новенькие каменные мостовые и роскошные дворцы, строить которые приезжали именитые архитекторы со всего света.

На площади, где стоял недавно отстроенный Большой императорский театр, находился большой дом купца Чебышева, с банями, гостиницей и большим двухзальным рестораном. В зале было еще немного посетителей, так как основная масса приходила после спектакля в Большом. Были люди, одетые в штатское, так и в форме, причем несколько офицеров в мундирах полков нового строя, отличавшихся от дружинных кафтанов малым количеством пуговиц, полным отсутствием шитья и узкими погонами на плечах, со вполне привычными звездочками на золотом или серебряном фоне.

Публика в основном спокойно трапезничала под слегка заунывную музыку струнного квартета, игравшего что-то неторопливое и, вероятно, очень изысканное. Хотя в данной ситуации Горыня с удовольствием послушал бы настоящий новоорлеанский джаз, до которого и в Америке было еще лет восемьдесят.

Официант, или, как их называли, половой, принес меню, написанное от руки, но твердым каллиграфическим почерком, на плотной бумаге с цветным вензелем и графическим изображением фасада чебышевского дома. Блюд было много, поэтому, не разбираясь, Горыня попросил принести что-нибудь на вкус официанта, но не слишком острое, и большой кувшин с морсом, и продолжил рассматривать публику. Смотрел по привычке скрытно, уткнувшись в меню, из-под полуопущенных век, так что со стороны можно было подумать, что он продолжает раздумывать над заказом.

Молодые офицеры в серой с синим форме артиллеристов наливались вином, обильно закусывая мясом и рыбой, а пара солидных господ в платье европейского кроя с белыми манишками и выглядывавшими из-под обшлагов крупными золотыми запонками негромко беседовали, делая поправки в документе, который лежал перед ними на столе, а временами опрокидывая по стопке наливки, закусывая нежнейшим балыком из осетрины.

Рядом с Горыней, буквально в трех метрах, стоял большой стол, где устроилась шумная компания молодежи в цивильном платье, и среди них юноша в кафтане поместной сотни, со знаком рыси на левой стороне груди. Компания, видимо, праздновала день рождения одной из девушек, так как пили, в основном провозглашая здравицы в ее честь.

У самой эстрады – два столика. За одним – молодая пара, судя по одежде, явно пришедшая на свидание или отмечающая какое-то торжество, и за другим – три молодых волхва, школяры Московского училища вед, а сбоку от входа стоял еще один длинный стол, за которым восседали шестеро серьезных господ с внешностью волкодавов. Кого пасли эти граждане, Горыне было не интересно, и он продолжил свои наблюдения.

Горыня сразу отметил большую раскованность столичной публики. Громкие голоса, широкие жесты и, вообще, довольно шумное поведение, которое не мешало остальным посетителям ресторана, так как, судя по всему, находилось в рамках приличий.

Вкусная уха и пироги отвлекли Горыню от наблюдения за природой столичной живности, и выплыл он из облака ароматов и вкусов лишь тогда, когда за соседним столом, где праздновали день рождения, разгорелся довольно серьезный скандал. Кто кого и в чем упрекал, Горыня так и не понял, но тут принесли котлеты на пару, и на несколько минут он снова выпал из мира, пытаясь ощутить всю гамму ароматов.

Обратно в реальность его вернул высокий девичий голосок:

– Вы меня вообще слушаете?

Рядом со столиком стояла прехорошенькая девица в голубом шелковом платье, с игривым бантом на плече, украшенным мелкими бриллиантами. Красивая аккуратная прическа из темно-русых волос с длинными кудрями, обрамлявшими лицо, подчеркивала легкую смуглость и яркий насыщенный цвет пухлых губ. Руки девушки, обтянутые белыми шелковыми перчатками, прижимали маленькую дамскую сумочку, расшитую мелким бисером, а на указательном пальце правой руки прямо поверх перчатки красовался большой перстень с крупным рубином.

Горыня сразу же встал и, отодвинув стул, помог девушке сесть, после чего вновь занял свое место.

– Чему обязан?

В ответ девушка пристально посмотрела на него, пройдясь цепким взглядом от макушки до кончиков пальцев.

– Новик, приехал с порубежья. Скорее всего, проездом, возможно, по ранению или еще по какой причине. Рода небогатого, но доброго. Ну? – Она нетерпеливо сжала кружевной платок в тонких холеных руках.

– Что, ну? – не понял Горыня.

– Удивите меня, новик. Скажите, что из этого неправда.

– Да, собственно, почти все неправда. Не желаете паровых котлет? Официант уверял, что они сегодня особенно удались, а я, ощущая их аромат, пожалуй, соглашусь с ним. И может быть, вина? – Горыня сделал жест, и сразу же подскочил половой. – Даме, пожалуйста, котлет, французского красного вина и вечернюю газету.

– Сей момент. – Разносчик кивнул и поспешил на кухню.

– А газету зачем? – поинтересовалась девушка.

– Думаю, там вы подберете себе достойное развлечение, которое будет вас удивлять этим вечером. – Собеседник улыбнулся. – А у меня на вечер совсем другие планы.

– Неужели прекрасная незнакомка не растопила ваше сердце, неприступный воин? – Девушка негромко рассмеялась серебряным смехом, словно зазвенела колокольчиком, и, чуть привстав с места, окликнула свою подругу, сидевшую за праздничным столом, где уже не было молодых людей.

– Анна, иди к нам. Тут интересно.

До сих пор сидевшая к Горыне спиной девушка медленно встала и повернулась, когда у него что-то сжалось внутри. Совсем юная, может быть всего лет восемнадцати, девица была не просто красива, как ее подруга, а божественно хороша. Светлые волосы, забранные в длинную косу, обрамляли лицо правильной формы с тонкими пушистыми бровями над необыкновенно синими глазами. На голове красовался маленький венец, усыпанный мелкими бриллиантами и похожий на корону, а на красивых аккуратных ушках висели длинные сережки, сделанные в одном стиле с диадемой.

Но больше всего Горыню поразило сходство девушки с Мокошью. Настолько похоже было ее лицо, что он чуть было не произнес имя богини вслух. Но, присмотревшись, все же увидел различия. И дело было не в чертах, а скорее, в том, что выражение самого лица было куда мягче и чувственные розовые губы не сжимались в тонкую линию, а взгляд вовсе не отливал сталью, хотя и мягким его назвать было тоже никак нельзя.

– Присаживайтесь, сударыня. – Горыня вновь встал и отодвинул стол, чтобы незнакомке было удобно сесть. – Он нашел взглядом распорядителя зала и показал на еще одну гостью. Тот мгновенно понял, что от него требуется, и чуть поклонился, давая понять, что все будет исполнено, подозвал к себе официанта.

– Мы обсуждаем вот этого интересного юношу, – продолжила разговор первая девушка. – Я назвала его новиком из небогатой семьи, следующим проездом через столицу, возможно, по ранению. И представляешь, он утверждает, что все это неправда!

– Конечно. – Анна внимательно прошлась взглядом по Горыне. – Мундир, конечно, поместный, но собран в ателье почтенного Фимы Шульца. Вот тут, на обшлагах, его любимая веточка вышита. Как бы вензель, который ему по роду не положен. И вот тут, – девушка чуть оголила левое запястье десятника, – браслет против упырей и мелкой нежити. А вот тут… – она кивнула куда-то под столик, – нож, который явно попробовал мертвой крови. Да и живой тоже. Видно, есть щель между клинком и рукоятью, и она набрала достаточно, чтобы запах чувствовался.

Горыня выдернул кинжал из ножен и чуть склонился над клинком.

– Да, запах есть. Но я, похоже, привык к нему. Навками чуть пахнет и упырем. По-видимому, когда камзол от грязи чистил, натекло. – Он спрятал оружие обратно.

– А вот тут, – девушка протянула руку и аккуратно отогнула широкий борт камзола, – знак Сокола в серебре и Ярило первой степени, что весьма и весьма прилично, если не сказать больше. Обрати внимание, как ловко придумано. И указ государя «Носить, не снимая» исполнен, и знаки не на виду.

– Да, ты у Доброславы лучшая ученица, – ревниво заметила первая и отодвинулась от края стола, потому что расторопные официанты уже принесли исторгающие жар котлеты и, продемонстрировав бутылку, разлили терпкое вино в три бокала.

– Ну, давайте за незнакомство. – Горыня поднял бокал.

– Вы просто кладезь талантов, милостивый государь. – Анна чуть пригубила вино и улыбнулась. – И воин хороший, и остроумный.

– Угу. – Горыня кивнул и принялся за уже чуть подостывшие котлеты. – И самое главное – все еще голодный. Вы, кстати, тоже ешьте. Повар здесь – настоящий мастер.

– И все-таки, – первая девушка, имя которой так и осталось Горыне неизвестным, чуть попробовав котлету, отставила тарелку в сторону, – вы нас будете удивлять?

– А как же! – Горыня, уже наевшийся и напившийся, сделал знак официанту. – Счет, пожалуйста.

– Тридцать восемь рублей и пять копеек извольте.

Горыня молча отсчитал сорок и, встав, коротко поклонился.

– Сударыни. Оставляю вас в этом храме еды и желаю всего наилучшего. Да хранит вас Род. – После чего он спокойно пошел к выходу.

Увидев боковым зрением, что к нему наперерез спешат двое из шестерки, сидевшей за длинным столом, Горыня продолжал идти как ни в чем не бывало, но, когда дистанция до боевиков сократилась до метра, буквально выстрелил коленом в грудь первого и врезал кулаком в лицо второго. Оба противника упали как подкошенные, а десятник, переступив через тела, вышел через любезно открытую служащим дверь, сунув в протянутую руку гривенник.

Остальная толпа ввалилась в гардеробную, когда Горыня, уже накинувший шинель, надевал головной убор.

– Стой, сука! – заревел широкоплечий здоровяк, но, уткнувшись глазами в ствол пистолета, остановился. – Не дури, парень. На нас на всех амулеты, так что минимум по четыре пули на каждого придется потратить.

– Не велик расход. – Горыня усмехнулся. – Или думаешь, что у меня всего шесть пуль? Да даже если так, то одного точно пристрелю, а с остальными и так справлюсь. Вам чего надо, служивые? Счет я оплатил, в государевых преступлениях не замечен. Да и не по чину вам меня арестовывать. – Он левой рукой вытащил на свет княжескую пайцу. – Я десятник Перуновой сотни Медведевского уезда, княжич Стародубский. Представьтесь!

– Лутоня Железнов, – уже не так уверенно ответил старший группы и, чуть помедлив, добавил: – Охранная артель «Крепость».

– На каком основании вы устроили весь этот балаган? И потрудитесь объяснить, как можно правдоподобнее, потому что в ином случае я накатаю жалобу охранителям и в Разбойный приказ, с описанием ваших художеств.

– Ты, десятник, опусти свой ствол и давай шагай себе, подобру, – подал голос тот самый широкоплечий мужчина, ворвавшийся в гардеробную первым.

– На «ты» будешь с дворней своей лаяться, собака шелудивая, – отчеканил Горыня. – Я вас на елдаке крутил, гниды помойные. Пошли вон, пока я не наделал в вас лишних дырок.

Когда четверо охранников, даже не поднимая взгляда, словно побитые псы вернулись в зал, Анна негромко рассмеялась.

– А ведь и вправду удивил парень. Сначала ушел, словно от двух прилипчивых модисток, а после еще и уделал мою охрану. Надо про него разузнать все подробно и в деталях.