Помоги проекту - поделись книгой:
С грохотом откинув люк в полу, на башню вбежал Савва и с ходу обнял Горыню так, что у того затрещали ребра под доспехом.
– Ну, удружил, десятник. Сколько живу, такого ни разу не видывал. Чуть не пять тыщ басурманов положили, и почитай без потерь.
– Нешто не зацепили никого? – Дубыня покачал головой.
– А, – тысячник, наконец отцепившийся от Горыни, махнул рукой. – Волхвы же в бой не вступали да силу свою сохранили. Так всех, кого зацепили, сразу вытаскивали. Сейчас уже лечат. Эх, мне бы еще десяток таких скорострелов… – Он испытывающе посмотрел на Горыню.
– Говорил уже. – Горыня покачал головой. – Станки нужны. Да не простые. Станки, сталь да мастера хорошие… Ну и время. Каждую деталь подгонять приходится. Штучное изделие пока.
– Что штучное, это не очень хорошо. – Савва улыбнулся. – А вот что «пока», это хорошо. Вернемся домой, я князю все доложу. Будут тебе и станки, и сталь, какая захочешь, и мастера. Хоть с самой Москвы выпишем. А может, поедешь в Ростов да наладишь там дело? Я отпишусь тамошнему князю…
– Ну, нет уж. – Горыня мотнул головой. – Сотня здесь, а я – там?
Огромные кучи трупов пришлось убирать волхвам, так как похоронить их не было никакой возможности. Но и магам эта работа далась не просто. Сменяясь через каждые полчаса, они ворожили что-то, пока перед крепостью не поднялся черный туман. Густое темное марево медленно двигалось по земле, превращая тела погибших в прах, оставляя на земле все металлические детали снаряжения. Освободив землю на одном участке, вихрь неторопливо, словно гусеница, переползал на другой, пока все пространство не было очищено от трупов.
9
Если удача повернулась задом, у вас есть интересная возможность…
По случаю набега были резко усилены разъезды и патрули. Десяток Горыни назначили в разъезд на боковом участке ответственности крепости вдоль реки Большой Зеленчук. Они находились в дозоре уже второй час, когда глазастый Анисим увидел цветные дымы над Отрадной.
– Горыня, с крепости сигналят. – Он приложил к лицу руку козырьком и привстал в стременах. – Нападение, уходят.
– Чье нападение, куда уходят? – нетерпеливо спросил Горыня.
– Ну, чье – понятно. Немчинов-то тут нет. Только турки. Уходят куда, тоже понятно. По Куберлянке-то дорога перекрыта. Там крепостица малая стоит. Малая, да так стоит, что не сковырнуть. А дорога у них теперь одна. Вдоль Урупа да в горы. Ежели поспешим – перекроем.
К дороге успели вовремя. Когда всадники вылетели на убитую тысячами ног и телег тропу, турки как раз показались вдали. Небольшая группа из полусотни всадников, тяжело нагруженная поклажей, двигалась по дороге. На конях, переброшенные словно тюки, висели связанные целительницы, а в поводу турки вели еще пару лошадей с плотно набитыми мешками.
Удар дружинной конницы разметал караван по обочинам, и лишь мужчина в дорогом шелковом халате, расшитом золотом, стоял, прижав кривой нож к шее Анфисы – одной из целительниц крепости Отрадной.
– Стой иблисово семя! Стой, или я перережу ей горло.
Вместо ответа Горыня спрыгнул с лошади, спокойно вытащил пистолет и, тщательно прицелившись, вогнал пулю в глаз турка. Анфиса сразу же вывернулась из объятий мертвеца, оттолкнула труп в сторону и поправила сбившуюся набок безрукавку.
– Снягол[34] клятый. – Потом подняла пронзительный взгляд голубых глаз на десятника и улыбнулась. – Добрый выстрел, воин.
– Горыня, гости. – Анисим как самый зоркий кивнул в сторону гор. – Этих, видно, встречали.
– Девок в седла и в крепость! – коротко скомандовал Горыня и посмотрел вдаль, где уже клубилась пыль, поднятая лошадиными копытами.
– Не уйдем. – Дубыня встал рядом. – Лошади турок устали. А с двойным грузом наши ходко не пойдут.
– Я придержу их, а вы гоните в крепость за подмогой. – Горыня оценивающе посмотрел на нагромождение валунов вдоль дороги. – Час продержусь, а может, более. Давай, поспеши. А то за так все ляжем и девчонок не выручим. А вы мне тут с ружьями своими не помощники.
Дубыня хмуро кивнул, признавая правоту десятника, и, очень скоро похватав целительниц, десяток унесся к крепости, а Горыня, осмотрев еще раз будущее место боя, прилег за удобным камнем.
Первые шеренги всадников легли, даже не успев понять, что они уже умерли. Автомат с глушителем стрелял куда тише, чем звучали крики раненых людей и отчаянное ржание лошадей, и довольно долго бандиты не могли понять, откуда их убивают.
Сотня откатилась назад и снова нахлынула, словно морской прибой, и вновь отступила, оставив на камнях два десятка всадников. Трупы уже перегородили дорогу высоким валом, и все попытки растащить завал пресекались короткими очередями.
Потом турки полезли сразу с трех сторон, и Горыня метнул одну за другой две гранаты, целясь в самую гущу спешившихся всадников.
Занятый зрелищем разлетающегося во все стороны мяса, он прозевал момент, когда стоявший вдали кромешник взмахнул руками и над камнями промчался настоящий огненный вихрь, опаливший лицо Горыни и раскаливший верх шлема так, что подкладка задымилась.
– Вот засранец! – Горыня, рванув застежку, сбросил шлем, переполз под другой валун и аккуратно выглянул наружу. Кромешник стоял метрах в ста от места бойни, с поднятыми руками, словно готовил оркестр к вступлению.
– Я те музыку-то испорчу. – Горыня сменил магазин и, тщательно прицелившись, высадил весь рожок в фигуру, чуть дрожащую от потоков горячего воздуха.
Колдун чуть покачнулся, но, сразу поняв, откуда стреляют, резко опустил руки, и Горыня лишь успел, словно ящерица, заползти под валун, когда по телу ударила мощная волна, вбившая его в камень, словно сверху сбросили мешок с цементом.
Уже не вполне соображая, что делает, а на одних рефлексах, Горыня лежа перебросил через валун пару гранат и по раздавшемуся вою понял, что враги подобрались совсем близко. Немного очухавшись после магического удара, он снова высунулся и сразу наткнулся на усатую рожу турка, подползшего к валуну.
Очередь в упор смахнула тому голову словно мечом, и, улегшись поудобнее, Горыня начал зачищать пространство перед позицией короткими очередями, от которых башибузуки метались, словно тараканы под дустом. На половине очередного магазина оружие заклинило, но, передернув затвор, удалось восстановить работоспособность и продолжить стрельбу.
От тяжелых потерь банда откатилась за поворот, а Горыня, сменив позицию, ревизовал свой арсенал. Оставались еще пара магазинов к автомату, две гранаты, пистолет с десятком магазинов и как оружие последнего шанса – револьвер.
Но в заплечном мешке было еще две сотни патронов россыпью, так что, устроившись удобнее, он начал снаряжать опустевшие магазины, поглядывая на дорогу.
Но новой атаки не случилось. Через полчаса с обратной стороны дороги застучали конские подковы, и в клубах пыли показалась конная сотня, летящая, словно на пожар. Перед кучей мертвых и раненых людей и лошадей передовые круто осадили коней и с ружьями в руках рассыпались по обе стороны вала.
– Горыня, жив! – Дубыня легко поднял десятника с земли и обнял так, что покореженные пластины доспеха жалобно скрипнули.
– Был жив, пока ты обниматься не полез, – ворчливо ответил княжич, освобождаясь от медвежьего захвата. – Да ничего, вон, отсиделся за камушком…
– Ты это видел? – Богатырь поднял с камней шлем с оплавленной маковкой. – Никак кромешник здесь был? – Он окинул взглядом поле боя и, заметив трещины на огромном валуне, покачал головой. – Отсиделся он. Колдун-то выжил?
– Того не знаю, но с пяток пуль я ему только в голову воткнул. Так что жить он, может, и будет, но улыбаться перестанет.
Несмотря на протесты Горыни, сразу по приезде его приняли в свои руки целительницы и, сняв помятые доспехи с тела, принялись лечить от всей широты русской души, не забывая подсовывать то ковшик ледяного кваса, то туесок с ягодами.
А к вечеру следующего дня наблюдатели на центральной башне что-то такое просемафорили дежурному по крепости, и тот унесся скачками поднимать полковника Суходольского – коменданта крепости. В свою очередь комендант поднял всех командиров от сотника и выше, и через полчаса они, одетые строго по форме, наблюдали, как к центральной башне швартуется туша воздухолета класса «Скороход».
Винты еще вращались, разгоняя едкий черный выхлоп двигателей, когда на верхнюю площадку башни сошел худощавый невысокий офицер в черном с серебром камзоле Канцелярии Военного приказа и несколькими высшими знаками империи на груди.
Вышедшую группу военных в форменных кафтанах встречали со всем почтением и сразу же попросили пройти откушать чем бог послал. Но генерал Пушкин уже успел перекусить в дороге и соизволил прямо сейчас ознакомиться с невиданным результатом штурма крепости, каковой и был ему представлен в виде огромной кучи сабель, пик, ружей и доспехов, сваленных в углу плаца. Осмотрев гору мятого и окровавленного железа, что была выше его невеликого роста, князь удовлетворенно хмыкнул и, повернувшись к коменданту крепости, произнес:
– Мы эту орду два месяца ждали. Думали, как навалятся они на вас да в штурме увязнут, так мы под утро и врежем. Шесть полков под это дело собрали. А вы вон как. Лихо, господин полковник. Лихо. А что в Черкесске?
– Посад слегка пожгли, а крепость удержали, – доложился комендант. – Мы сразу две конные сотни туда направили, так они и ударили. Из басурманов десятка три ушли.
– А здесь?
– А здесь никто не ушел. – Суходольский усмехнулся и подкрутил кончик длинного седого уса. – Да и выжило-то с сотню всего. Уж больно злой скорострел у «медведей». – Он вытащил из горы трофеев искореженный нагрудник и показал две огромные дыры в толстом металле. – Ружья-то под такой патрон однозарядные. Да и мало их у нас. Всего десяток. А этот, вона как, словно водой поливает. Если со ста шагов, двоих прошивает насквозь, а в третьем застревает.
– Ну, хвались, Савва Панкратьич. – Князь с прищуром посмотрел на командира Медведевской тысячи.
– Пойдем, князь. Там такая штука, что ее враз перед тобой не поставишь. Заносили наверх полдня да еще столько же опускать… Вон, на башне центрального редута стоит.
Не чинясь, князь со свитой поднялись на самый верх, где уже стоял Горыня, одетый по такому случаю в полную форму, и даже со знаком Сокола на груди.
– Здорово, молодец! – Князь с улыбкой протянул руку для пожатия и, усмехнувшись аккуратному движению кисти дружинника, посмотрел на пулемет. – Твоя задумка?
Горыня, слегка охреневший от вида, пусть и слегка постаревшего, но вполне узнаваемого светоча русской поэзии, машинально вытянулся по стойке смирно.
– То не могу знать, господин генерал.
– Это как так? – Пушкин заинтересованно перевел взгляд на Горыню.
– А приснился мне сей агрегат, в точности до последней детальки. Даже вот щит от пуль этот и тот приснился. Только сделать оставалось. А того, есть ли такой еще где-то – не знаю.
– Это я знаю. – Князь широко улыбнулся. – Мне по должности положено. Так вот, нет такого. Ни такого, ни близко к такому. И мне, в общем, все равно, где ты там подсмотрел эту конструкцию, но вот прям сейчас мы эту твою пушку разбираем и везем в Москву.
– Не пойдет, ваше сиятельство. – Горыня отрицательно мотнул головой. – А ну как опять приползут басурманы бешеные? А ведь приползут обязательно. И как товарищи мои не отобьются? Ведь кровь их на мне будет.
– Что о товарищах думаешь – хорошо. – Князь кивнул Горыне. – Только вот пострелять медведевцам да тверичам в этом году не придется. Уже к завтрашнему полудню генерал-майор Афанасьев приведет сюда Первую новоградскую конную дивизию, а к вечеру здесь и в окрестностях будет стоять стопятидесятитысячный корпус под командованием неведника стольного князя Багратиона. Хватит туркам здесь хозяйничать. А тебя я приглашаю с собой. Приказывать не хочу, знаю я про вашу дружинную вольницу, но прошу. И вот еще… – Он обернулся к сопровождающим, и в его руку вложили небольшой знак с диском алого цвета. – Знак Ярилы в золоте ваш по праву. Как и сказано в статуте: «А кто три десятка и более врагов в битве положит, тому знак ярого воина и честь великая от товарищей и от народа». А так как за вами много раз по тридцать, то и знак сразу первой степени.
Вопрос с отъездом в столицу, как всегда, урегулировал Савва. Коротко переговорив с десятком Горыни и с князем Пушкиным, он без разговоров приказал разбирать пулемет и отвел Горыню в сторону.
– Так. Едешь с князем в Москву и без разговоров. У меня на твой счет железные инструкции и от Михайлова, и от Стародубского, так что не переживай. Десяток твой я себе в личную охрану возьму, ничего с ними не станется. Обратно мы поедем только весной, так что, если к травному[35] подъедешь в Медведевск, мы как раз вернемся. За Обжору своего тоже не волнуйся. Обиходим как своего, а ближайшей оказией отправим в столицу в казармы Московской дружины. Доспехи тоже не бери. Они сейчас только в переделку.
– Тогда, Савва Панкратьич, я вам весь свой огненный припас под четырехлинейки оставляю. Пули жалеть – последнее дело.
– Вот это разговор! – Тысячник довольно хлопнул ладонью по плечу Горыни.
Несмотря на то, что дирижабль был курьерского класса, в грузовом отсеке места хватило и для пулемета, и для лафета. А палубой ниже, где располагались жилые помещения, нашлась вполне уютная комнатка с огромным окном – иллюминатором, правда закрытым наглухо на толстые винты.
Легко открутив чуть прикипевшие барашки винтов, Горыня немного полюбовался видом через стекло и стал устраиваться в каюте.
Пыхнув двигателями, дирижабль загудел, неторопливо отчалил от башни и, чуть поднявшись, взял курс на северо-восток. Горыня, прилично измотанный как вчерашним боем, так и Анфисой, устроившей ему жаркую ночь, завалился на узкую койку и под монотонный гул моторов просто вырубился, проспав до следующего утра. Разбудило его яркое солнце, нахально светившее через иллюминатор прямо в лицо. Поняв, что больше не уснет, он встал, оделся и вышел в коридор, откуда попал сначала в машинное отделение, а потом нашел-таки туалет и умывальник.
Потом матрос в короткой куртке и бескозырке проводил его в кают-компанию, где уже сидел князь Пушкин с тремя офицерами – полковником в черном, подполковником в лазоревом мундире и капитаном в светло-голубом шелковом камзоле Управы воздушных сил.
– А вот и наш герой. – Пушкин приветливо кивнул Горыне. – Как спалось?
– Хорошо спалось, господин генерал. – Горыня кивнул. – Чего же не спать. Не трясет, покачивает как в люльке…
Стюард отодвинул ему стул за общим столом и дал кому-то знак нести завтрак.
– У вас завидное самообладание, десятник. – Александр Сергеевич заразительно рассмеялся. – Я вот в первый раз когда летел, так чуть штаны не обмочил. А когда первый раз в училище прыгал с парашютом, так чуть не стал заикаться. Уверен, у вас все получилось бы с первого раза.
– Надо попробовать. – Горыня, совершивший в прошлой жизни за сотню прыжков, спокойно пожал плечами, присаживаясь за стол, и благодарно кивнул матросу, который принес большую тарелку каши с маслом, стакан с горячим чаем и тонко нарезанную ветчину и балык.
– А правду ли говорят, что вы в последнем бою один уложили полсотни турок? – Седой полковник из генштаба, сидевший по левую руку от Пушкина, внимательно посмотрел на Горыню.
– Да не считал я их. – Горыня, уже нацелившийся на истекающую ароматным паром кашу, с сожалением отложил ложку. – Но так-то да. Их там всего сотня была или чуть больше. Ну и где-то половину я там оставил.
– Да как же так вышло? – Полковник тоже отложил столовые приборы. – Один да против стольких врагов?
– Реализовал тактическое преимущество. – Горыня усмехнулся и, обратившись к прислуживающему за столом, попросил:
– Простите, не знаю вашего звания…
– Старший матрос… – вполголоса произнес командир воздушного корабля.
– Старший матрос, – поправился Горыня, – не сходите ли ко мне в каюту и не принесете ли такое короткое ружье. Оно там возле окна стоит, не ошибетесь. Да из-под подушки быстрострел тоже.
Офицеры помолчали.
– Вы все время кладете оружие под подушку? – спросил молчавший до сих пор подполковник в лазоревом кафтане Тайного приказа.
– Тяжелое детство, господин подполковник, – Горыня насмешливо развел руками. – Побудки случались порой довольно неприятные.
Через пару минут в зал на небольшом столике, словно очередное блюдо, вкатили автомат и пистолет.
– Полюбопытствовать взглядами можно уже сейчас, но я предлагаю сначала все же поесть, а после разбираться с оружием. – Горыня чуть склонил голову, обозначая поклон. – Тем более что оружие хорошо смазано маслом, а оружейная смазка неважная приправа к завтраку.
Под такое напутствие еду смели в десять минут и, освободив стол от тарелок, выложили на него оружие.
– Ну, вот это условно можно назвать автомат. – Горыня вынул магазин, передернув затвор, убедился в отсутствии патрона в патроннике и, сняв заднюю крышку, вытащил затвор с возвратной пружиной. – Боеприпасы обычные, в четыре линии под скорострел.
– Мы называем его револьвер, – негромко подсказал офицер Тайной канцелярии.
– Револьвер так револьвер. – Горыня, внутренне усмехнувшись, кивнул. – А огненный припас для ручного оружия я называю патроном.
– От латинского patronus – покровитель?
– Или от испанского patron – главный. – Горыня кивнул. – Все же в оружии патрон – главный, как ни крути. А «огненный припас» как-то длинно. Патроны располагаются вот в таком коробе – магазине, откуда автоматикой подхватываются по одному и подаются в ствол, где выстреливают и выбрасываются наружу механикой, приводимой в действие силой отдачи. Дальше цикл повторяется, пока нажат спуск или есть патроны в магазине. Их тут тридцать пять штук, а смена магазина при должной сноровке занимает две-три секунды. Собственно, таким образом и развивается подавляющая огневая мощь, позволяющая одному стрелку вести огонь, сравнимый с десятком, а то и с сотней.
– А это? – подполковник показал на пистолет.
Поделиться книгой: