Эликсиры дьявола

Вернувшись туда, я нашел бумажник на прежнем месте и, не глядя, опустил его в карман. Лишь на другой день, вынув его опять, я убедился, что этот бумажник не мой. Вероятно, он принадлежал незнакомцу, который по ошибке захватил вместо него мой собственный. Я нашел в этом чужом бумажнике кое-какие непонятные мне заметки и несколько писем, адресованных графу Викторину. Бумажник этот вместе со всем, что там было, без сомнения, отыщут в моих вещах. В моем же собственном бумажнике, которого я по нечаянности лишился, находились, как уже упомянуто, мой паспорт, маршрут и, сколько припоминаю себе теперь, мое метрическое свидетельство.

Следователь предложил мне описать возможно тщательнее незнакомца, с которым я по нечаянности поменялся бумажниками. Я не преминул соединить в этом описании наиболее бросавшиеся в глаза приметы графа Викторина и собственной моей особы тотчас же после бегства из замка барона Ф. Следователь самым обстоятельным образом допрашивал меня о всех подробностях встречи с незнакомцем и его внешности. По мере того как я отвечал на его расспросы, вся картина вырисовывалась все более определенно для меня самого, так что под конец я сам убедился в ее реальности и уже не подвергался опасности запутаться в противоречиях. Вообще я с полным основанием считал счастливой пришедшую мне в голову мысль объяснить факт нахождения у меня портфеля с письмами на имя графа Викторина и вместе с тем запутать в дело вымышленную личность, которая впоследствии могла, смотря по обстоятельствам, изображать из себя беглого монаха Медарда или же графа Викторина. При этом я сообразил, что в бумагах Евфимии могли, пожалуй, оказаться письма, свидетельствовавшие о замысле Викторина явиться в замок под видом монаха. В таком случае, разумеется, все дело оказалось бы еще более запутанным и темным. Пока следователь снимал с меня допрос, мое воображение продолжало работать, выясняя мне все новые способы отстранить возможность разоблачения моей личности, и я считал себя уже подготовленным к самому худшему. Я полагал, что, по разъяснении обстоятельств прошлой моей жизни, следователь перейдет к допросу относительно преступления, в котором меня обвиняли, но мои ожидания не оправдались. Вместо того он осведомился, почему я хотел бежать из тюрьмы. Я уверял, что мне это и в голову не приходило. Показание тюремного надзирателя, видевшего, что я хотел влезть на стол, чтобы достать до окна, по-видимому, говорило против меня. Следователь пригрозил в случае вторичной попытки заковать меня в цепи и отослал меня назад в тюрьму. Кровати в моей камере уже не было. Вместо нее лежал на полу соломенный матрац. Ножки стола оказались привинченными к полу, а вместо стула принесена была низенькая скамейка. Три дня никто обо мне не осведомлялся. Я видел только угрюмое лицо старого тюремщика, который приносил мне завтрак и обед, а по вечерам зажигал лампу. При таких обстоятельствах у меня улеглось возбужденное состояние, которое до тех пор поддерживалось сознанием необходимости мужественно обороняться в завязавшейся теперь борьбе не на жизнь, а на смерть.

Я впал в мрачное, меланхолическое состояние и сделался равнодушен не только к ожидавшей меня участи, но и вообще ко всему. Даже образ Аврелии как бы исчез из моего сознания. Мой дух вскоре опять воспрянул, но для того лишь, чтоб еще сильнее почувствовать страшный подавляющий гнет зловещей тюремной обстановки: полное одиночество и душный тюремный воздух вредно влияли на мой организм, и я лишился сна. Тусклое мерцающее пламя лампы отбрасывало на стену и потолок странные отблески, из которых словно ухмылялись мне какие-то уродливые физиономии. Я потушил лампу и спрятал голову под подушку, набитую соломой, но тогда донеслись ко мне в ужасающей тишине ночи глухие стоны и звяканье цепей. Мне чудилось, будто я слышу предсмертное хрипенье Евфимии и Викторина. Я громко вскрикивал тогда: «Чего вам надо от меня, проклятые? Разве я виноват в вашей гибели? Вы ведь сами навлекли на себя заслуженную кару, хотя исполнительницей ее и явилась для вас моя рука!» Но вот пронесся под сводами долгий, глубокий предсмертный вздох, и я со стоном уткнулся лицом в солому, восклицая: «Это ты, Гермоген! Месть, значит, близка, и для меня нет больше спасения!» Помнится, что в девятую ночь, проведенную мною в тюрьме, я, почти лишившись чувств от страха и отчаяния, лег прямо на холодном полу своей камеры и, к величайшему своему изумлению, услышал под собою тихий стук, раздававшийся с равномерными промежутками. Я начал внимательно прислушиваться. Стук продолжался по-прежнему, а вместе с тем по временам доносился ко мне из-под пола чей-то странный смех. Я вскочил и бросился на постланную для меня солому, но под полом все продолжали стучать, хохотать и стонать. Спустя некоторое время я услышал противный охрипший и словно заикающийся голос, который назвал меня тихонько несколько раз по имени. «Медард… Медард!..» Я вскочил с соломенного своего ложа и крикнул в темноту: «Кто бы ты ни был, предстань перед моими глазами, чтобы я мог видеть тебя в лицо, или же перестань беспокоить меня диким твоим смехом и стуком!» Как раз в это мгновенье послышался еще более сильный стук прямо у меня под ногами и тот же голос, заикаясь, проговорил: «Хи, хи, хи… Хи, хи, хи… Братец… братец… Медард… Медард… Я здесь… я здесь… Отвори!.. Пойдем со мною в лес!.. Нам будет там лучше…» Я начал припоминать этот голос. Не подлежало сомнению, что я его когда-то слышал, но только менее отрывистым и заикающимся. С ужасом убедился я в величайшем сходстве этого голоса с моим собственным. Невольно, как бы желая проверить это обстоятельство, я проговорил: «Медард… Медард…», растягивая слова, как мой подпольный собеседник. Он тотчас же ответил мне с диким смехом: «Братец… братец… Ты, значит, меня узнал… узнал?.. Отвори же тогда!..» Не знаю, кто именно проговорил глухим и страшным голосом из моих уст: «Сумасшедший бедняга, я не могу тебе отворить и не могу идти с тобою в чудный лес, где веет теперь дивная весенняя прохлада. Я заперт здесь, как и ты, в душную мрачную тюрьму!» Мой собеседник внизу застонал, словно в безнадежной скорби. Стук начал делаться все тише и наконец умолк. Рассвет забрезжил за окном моей камеры. Раздалось щелканье замков, и тюремный надзиратель, которого я все это время не видел, вошел ко мне.

— Говорят, будто в вашей комнате слышали сегодня ночью шум и громкий разговор. Что это значит? — спросил он меня.

Стараясь сохранить по возможности спокойный вид, я ответил, что имею привычку громко говорить по ночам, но если б я стал рассуждать сам с собою вслух даже и в бодрствующем состоянии, то, надеюсь, мне этого не запретят.

— Вам, без сомнения, известно, — продолжал надзиратель, — что всякая попытка бежать или же вступить в сношения с другими арестантами подвергнет вас строгому наказанию?

Я объявил, что мне это безразлично, так как я не питаю подобных намерений. Часа два спустя меня привели опять в кабинет следователя по уголовным делам. На этот раз вместо прежнего следователя, снявшего с меня первый допрос, я встретился с довольно молодым человеком, который, как я заметил с первого взгляда, обладал несравненно большей профессиональной ловкостью и проницательностью. Приветливо сделав несколько шагов ко мне навстречу, он попросил меня садиться. Еще и теперь он как живой стоит у меня перед глазами. Для своих лет он был довольно толст, низенького роста, почти лысый, в очках. Во всем его существе было так много добродушия и спокойной рассудительности, что именно уже поэтому каждый не совсем еще закоснелый преступник должен был, как мне казалось, неизбежно сознаться перед ним во всем. Свои вопросы он задавал как бы мимоходом и почти в обыкновенном разговорном тоне, но они оказывались так хорошо обдуманными и выраженными в такой определенной форме, что на них приходилось поневоле давать совершенно определенные ответы. Новый следователь немедленно обратился ко мне с заявлением:

— Прежде всего я должен буду осведомиться, действительно ли показания, данные вами о вашей предшествовавшей жизни, могут быть признаны вполне точными? Быть может, по здравом размышлении вы найдете уместным дополнить их еще какими-нибудь подробностями?

— Кажется, я рассказал все сколько-нибудь замечательное в моей весьма обыкновенной жизни, — ответил я.

— Случалось вам когда-нибудь коротко знакомиться с лицами духовного звания, например с монахами?..

— Как же, я встречался с ними в Кракове, Данциге, Франценбурге, Кенигсберге… Там, впрочем, мои знакомые принадлежали к белому духовенству. Один из них был приходским священником, а другой капелланом.

— В прежнем показании вы не упоминали о пребывании своем в Франценбурге.

— Я считал это излишним, так как пробыл там всего лишь неделю на пути из Данцига в Кенигсберг.

— Так, значит, вы родом из Квечичева?

С вопросом этим, сделанным тоже словно мимоходом, следователь обратился ко мне на правильном польском языке. Я на мгновение смутился, но тотчас же припомнил немногие польские слова, которым выучился от своего приятеля Кржчинского в семинарии.

— Да, я родился в маленьком поместье моего отца, близ Квечичева.

— Где же именно?

— В Кржиневе, родовом нашем поместье.

— Для природного поляка вы не особенно хорошо говорите по-польски. По правде сказать, выговор у вас совсем немецкий. Как прикажете это объяснить?

— В продолжение многих лет уже я говорю исключительно по-немецки. В самом Кракове я вращался преимущественно среди немцев, бравших у меня уроки польского языка. Очень возможно, что я испортил себе таким образом выговор. Во всяком случае, я об этом искренне сожалею.

Следователь взглянул на меня, и по его лицу скользнула легкая улыбка. Затем, повернувшись к секретарю, он потихоньку продиктовал ему что-то. Я различил, впрочем, совершенно явственно слова: «Очевидно, смутился». Решив загладить произведенное мною впечатление, я начал было подробнее распространяться о причинах плохого моего польского выговора, но следователь перебил меня вопросом:

— Были вы когда-нибудь в Б.?

— Ни разу в жизни.

— Но ведь на пути сюда из Кенигсберга вы должны были проехать через это местечко?

— Я ехал другой дорогой.

— Не было ли в числе ваших знакомых какого-нибудь монаха из тамошнего капуцинского монастыря?

— Нет.

Следователь позвонил и потихоньку отдал вошедшему приставу какое-то приказание. Затем дверь отворилась, и я чуть не обмер от страха, увидя входившего в нее отца Кирилла.

— Знаете ли вы этого человека? — спросил следователь.

— Нет, никогда раньше не видел его, — ответил я.

Кирилл пристально на меня взглянул, а затем, подойдя ближе, всплеснул руками. Слезы брызнули у него из глаз, и он громко воскликнул:

— Медард, брат Медард! В каком положении судил Господь мне с тобою свидеться! К чему упорствуешь ты в преступных твоих деяниях? О, брат Медард! Отвергнись демонского прельщения, одумайся, сознайся и принеси покаяние! Вспомни, что милосердие Божие бесконечно!

Следователь, по-видимому, недовольный выходкой отца Кирилла, прервал его вопросом:

— Признаете вы этого человека монахом Медардом из капуцинского монастыря в Б.?

— Поскольку я надеюсь на милосердие Всевышнего, постольку же уверен, что этот человек, хотя и в мирском одеянии, все-таки тот самый Медард, который был на моих глазах послушником в капуцинском монастыре в Б. и удостоился там пострижения, — отвечал Кирилл. — Впрочем, у брата Медарда имеется на левой стороне шеи красный рубец в виде креста. И если этот человек…

— Как вы видите, — прервал следователь монаха, обращаясь ко мне, — вас принимают за капуцина Медарда из монастыря в Б. Этого самого Медарда обвиняют в тяжких преступлениях. Теперь представляется удобный случай рассеять все тяготеющие на вас подозрения. У Медарда на левой стороне шеи имеется крестообразный рубец, которого у вас, разумеется, быть не может, если только показания ваши справедливы. Потрудитесь обнажить шею.

— Это будет совершенно излишним, — возразил я. — Какая-то злополучная судьба как нарочно наделила меня полнейшим сходством с совершенно незнакомым мне монахом Медардом. У меня тоже имеется на левой стороне шеи красный шрам в виде креста. Шрам этот сохранился у меня с раннего детства, когда августейшая настоятельница картезианского монастыря прижала меня к своей груди с намерением приласкать и оцарапала мне шею бриллиантовым крестом.

— Потрудитесь обнажить шею, — повторил следователь.

Я выполнил его приказание, после чего Кирилл горячо воскликнул:

— Пресвятая Богородица! Да ведь это и есть тот самый красный рубец в виде креста… Медард, брат Медард! Неужели ты совсем отрекся от вечного спасения?

С этими словами он снова расплакался и бессильно опустился в придвинутое ему кресло.

— Что можете вы возразить на показание этого почтенного духовного лица? — спросил следователь.

В это мгновение по всему моему телу пробежал словно электрический ток. Робость и смущение, начавшие было мною овладевать, исчезли бесследно. Казалось, будто сам враг человеческий нашептывал мне: «Что могут сделать все эти беспомощные дураки против тебя, могучего умом и духом? Разве не суждено Аврелии стать твоею?» Я отвечал почти насмешливо:

— Этот монах, лежащий почти без чувств в кресле, производит на меня впечатление дряхлого, выжившего из ума старца, которому чудится бог знает что. Он, очевидно, принимает меня за какого-то беглого капуцина, с которым у меня, быть может, имеется легкое сходство.

Следователь оставался до тех пор совершенно спокойным и хладнокровным. Взгляд и тон голоса сохраняли у него приветливое добродушное выражение, но теперь лицо его впервые омрачилось выражением суровой решимости. Он встал и принялся пристально глядеть мне в глаза. Надо признаться, что даже сверкание стекол в его очках производило на меня невыносимо мучительное впечатление.

Я не мог долее говорить. Меня охватили бешенство и отчаяние. Я крепко стиснул кулаки и, прижав их ко лбу, громко воскликнул: «Аврелия!»

— Это еще что такое? Что означает это имя? — возбужденным тоном спросил следователь.

— Таинственная судьба предает меня позорной смерти, но я невинен, да, совершенно невинен, — глухо проговорил я. — Отпустите меня теперь, если в вас есть хоть капля сострадания. Я чувствую, что теряю рассудок! Поэтому отпустите меня, прошу вас.

Следователь, опять успокоившись, принялся диктовать своему секретарю что-то такое, чего я не понимал, а затем прочел мне протокол, в котором занесены были все его вопросы и мои ответы, а также описана очная моя ставка с Кириллом. Я должен был подписаться под этим протоколом, после чего следователь предложил мне написать несколько строк по-немецки и по-польски. Взяв страничку, на которой я писал по-немецки, следователь передал ее отцу Кириллу, успевшему тем временем уже оправиться, и спросил:

— Похоже ли это на почерк знакомого вам монаха Медарда?

— Это его почерк со всеми его особенностями, — подтвердил Кирилл и затем, обернувшись ко мне, хотел что-то сказать, но взгляд следователя заставил его умолкнуть.

Тщательно просмотрев страничку, написанную мною по-польски, следователь встал, подошел ко мне вплотную и сказал чрезвычайно серьезным, решительным тоном:

— Вы, сударь, не поляк. В нескольких строках вы сделали множество грамматических и орфографических ошибок. Ни один природный поляк не станет писать таким образом, а вы ведь еще получили прекрасное научное образование.

— Я родом из Кржинева, а потому, несомненно, поляк. Впрочем, даже в том случае, если бы я не был поляком и если бы какие-нибудь таинственные причины побуждали меня скрывать свое имя и звание, я все-таки не мог бы из-за этого превратиться в капуцина Медарда, который, судя по всему, что я слышал теперь, должно быть, сбежал из монастыря в Б.

— Ах, брат Медард, что ты говоришь? — прервал меня Кирилл. — Достопочтенный наш игумен отец Леонард сам ведь послал тебя в Рим, полагаясь на твое благочестие и верность обетам. Заклинаю тебя Христом Спасителем, брат Медард, не отрекаться безбожным образом от священного сана, против которого ты прегрешил!..

— Прошу не прерывать нас, — заметил ему следователь, а затем продолжал, обращаясь ко мне: — Считаю долгом обратить ваше внимание, сударь, что показание отца Кирилла будет сочтено в глазах правосудия веским доводом. Оно устанавливает против вас сильнейшее подозрение, что вы — действительно Медард, за которого вас считают. Не стану скрывать от вас также, что вам представят здесь еще нескольких лиц, узнавших в вас этого монаха. В числе их находится одна особа, встреча с которой должна быть для вас ужасной, — разумеется, — в том случае, если подозрения против вас действительно справедливы. Даже в ваших вещах найдено многое, подтверждающее эти подозрения. Наконец, скоро получатся здесь также и справки о ваших семейных обстоятельствах, за которыми мы обратились в познаньский суд. Я объясняю вам фактическое положение дел гораздо откровеннее, чем это вообще принято в таких случаях. Мне бы хотелось убедить вас, что я не имею ни малейшего намерения прибегать к каким-либо коварным ухищрениям, чтобы выудить у вас сознание. Можете подготовляться сколько угодно к дальнейшим вопросам. Если имеющиеся подозрения против вас основательны, и вы в самом деле монах Медард, то знайте, что дальнейшее следствие не преминет это выяснить. Если же вы на самом деле Леонард Кржчинский, за которого себя выдаете, и если странная игра случая установила между вами и разыскиваемым Медардом такое сходство, которое простирается даже на особые приметы, то вы, без сомнения, без труда отыщете и сами средство представить этому веские доказательства. Вы находитесь теперь, как я вижу, в очень возбужденном состоянии, и вследствие этого я считаю необходимым прервать допрос. Впрочем, мне и без того хотелось дать вам время на размышление. После того что произошло здесь сегодня, в материалах для размышления недостатка у вас не будет.

— Так, значит, вы считаете мои показания лживыми? Вы видите во мне беглого монаха Медарда? — спросил я.

Следователь сказал с легким поклоном:

— Прощайте, господин Кржчинский, — и меня опять отвели в тюремную камеру.

Слова следователя вонзились мне в душу, словно острые раскаленные железные когти. Все мое показание представлялось теперь мне самому нелепым и безрассудным. Я как нельзя лучше понимал, что мне предстоит очная ставка с Аврелией и что судья имел в виду именно ее, говоря об особе, которой мне нужно было страшиться. Действительно, каким образом мог бы я вынести такую очную ставку? Вместе с тем я припоминал, что именно могло найтись подозрительного в моих вещах. С ужасом вспомнил я, что в числе разных драгоценностей находилось там между прочим кольцо с вензелем Евфимии, подаренное мне во время пребывания моего в замке барона Ф. Кроме того, чемодан графа Викторина, все еще остававшийся у меня, был перевязан капуцинским веревочным поясом. Ввиду всего этого я счел себя окончательно погибшим и в отчаянии принялся бегать взад и вперед по камере. В это время мне показалось, что какой-то шипящий голос нашептывает мне на ухо: «Безумец, чего ты отчаиваешься? Разве ты забыл про Викторина?» В голове у меня немедленно прояснилось, и я воскликнул: «Нет, дело не проиграно, а напротив — выиграно!» В уме моем кипела самая энергичная деятельная работа. У меня возникло уже и раньше предположение, что между бумагами Евфимии могли отыскаться письма, в которых упоминалось о намерении графа Викторина явиться в замок под видом монаха. Исходя отсюда, я хотел объявить, что встретился с графом Викторином, и присоединить сюда даже последующую встречу с монахом Медардом, за которого меня принимали, рассказать, что я слышал будто бы стороною об окончившемся столь ужасным образом приключении в замке, и, указав на странное сходство между мною, графом Викторином и монахом, искусно выпутаться таким образом изо всей этой истории. Надлежало, однако, тщательно взвесить самые мелкие подробности, а потому я решил письменно изложить роман, который должен был меня спасти. Мне доставили канцелярские принадлежности, которые я потребовал, чтобы письменно дополнить данное мною показание. Принявшись за работу, я усердно писал до глубокой ночи. Воображение у меня все более разгоралось. Придуманный мною рассказ принимал все более законченную форму: хитросплетенная сеть наглой лжи, с помощью которой я надеялся скрыть правду от следователя, становилась все прочнее и крепче. Башенные часы замка пробили полночь, когда опять послышался тихий отдаленный стук, так сильно тревоживший меня накануне. Сперва я не хотел обращать на него внимание, но он раздавался все отчетливее. Это были удары каким-то орудием, правильно следовавшие друг за другом. И снова я услышал безумный хохот и стоны. Ударив кулаком по столу, я громко воскликнул: «Эй, вы там, внизу, тише!» — рассчитывая таким образом освободиться от ужаса, начавшего меня охватывать, но в это время громко и резко раздался хохот, отзвуки которого прокатились под сводами, и знакомый мне голос, запинаясь, проговорил: «Братец… братец… иду к тебе, к тебе… Отвори же… отвори!..» Как раз возле меня под полом слышался шорох. Что-то там скоблило и царапало и попеременно раздавались безумный смех и дикие стоны. Шум, шорох и царапанье становились все громче. Время от времени слышался также глухой стук, словно от падения каких-то тяжелых глыб. Схватив лампу, я встал со скамьи и почувствовал, что под моей ногой пол шевелится. Отступив на шаг, я увидел, что на том месте, где за минуту перед тем я стоял, каменная плита начинает приподниматься. Схватив ее, я без труда вытащил ее. Сквозь отверстие виден был тусклый свет, а в следующее за тем мгновение высунулась оттуда голая рука, вооруженная блестящим ножом. Я отшатнулся, охваченный ужасом. В это время раздался из-под пола голос: «Братец… братец… Медард здесь… Он лезет к тебе наверх… На, возьми… ломай… ломай… Мы убежим с тобой в лес… Да, в лес!..» Быстро мелькнула у меня мысль о бегстве и спасении. Весь страх мгновенно рассеялся. Я схватил нож, который мне снизу подавала голая рука, и принялся усердно выламывать им цемент, скреплявший отдельные плиты. Медард, находившийся внизу, выдавливал их тотчас же наверх. Четыре или пять камней были уже выломаны, когда из-под пола внезапно поднялся по самые бедра обнаженный человек и взглянул на меня, разразившись диким, безумным смехом. Свет лампы падал ему прямо в лицо. Я узнал в нем себя самого и грянулся без чувств на пол. Боль в руках пробудила меня от глубокого обморока. Яркий свет резал глаза. Тюремный надзиратель стоял прямо передо мною, держа в руках фонарь, горевший ослепительно ярко. Звяканье цепи и удары молота звучно раздавались под сводами.

Меня заковывали в кандалы. Заковав мне руки и ноги, меня обхватили еще железным поясом за талию и приковали цепью к стене.

— Надо полагать, сударь, что вы теперь не станете более помышлять о побеге и не будете выламывать плиты из пола, — заметил тюремщик.

— За что же его в сущности посадили? — спросил кузнец.

— Да разве ты не слышал, Иост, что говорит весь город? Этот проклятый капуцин зарезал трех человек, если только не больше. Все дело уже окончательно выяснено, и через несколько дней у нас будет здесь большое торжество с колесованием и всем прочим.

Я ничего больше не слышал, так как опять впал в беспамятство. Когда я снова очнулся, вокруг меня было темно. Затем несколько тусклых полосок света проникли в низенькую, сводчатую камеру, в которой расстояние от пола до потолка не превышало шести футов. Я с ужасом убедился, что меня перевели в другое помещение из прежнего, несравненно более просторного и удобного. Томимый жаждой, я протянул руку к стоявшей возле меня кружке с водой. Что-то сырое и холодное скользнуло мне в руку, и я увидел раздувшуюся противную жабу, которая, выскользнув из моей руки, уходила от меня медленными тяжелыми прыжками. С отвращением выпустил я из рук кружку. Чувствуя себя неизреченно несчастным и сознавая безвыходность своего положения, я прошептал: «Аврелия! Аврелия! К чему стану я еще лгать перед судом и отрекаться? К чему приведут все ухищрения, нашептываемые мне отцом лжи и врагом человека? Уж не к тому ли, чтобы продлить на несколько часов жизнь, являющуюся для меня мучительной пыткой? Несчастный безумец, к чему ты стремишься? К тому, чтобы обладать Аврелией? Ты мог бы достигнуть этого лишь ценою неслыханного преступления. Ведь если бы тебе даже и удалось обмануть всех других и уверить весь свет в твоей невиновности, она все-таки узнала бы в тебе злодея, убийцу Гермогена, и стала бы питать к тебе глубокое отвращение. Несчастный и безумный сумасброд! Что же сталось со всеми твоими гордыми замыслами, с верою в сверхъестественную твою силу, с помощью которой ты мечтал управлять судьбою? Ты ведь не можешь убить ядовитого червя, грызущего твое сердце! Если бы даже тебя пощадила рука правосудия, ты все-таки погиб бы в безнадежной скорби и отчаянии!» — Громко жалуясь таким образом на судьбу, я бросился на солому и почувствовал в это мгновенье у себя на груди что-то жесткое. Очевидно, в боковом кармане моего жилета что-то лежало. Опустив туда руку, я вытащил небольшой нож. За все время пребывания в тюрьме у меня не было ножа. Без сомнения, этот нож был мне оставлен таинственным моим двойником. С трудом поднявшись, я начал осматривать нож в более яркой полосе света, падавшего сквозь загороженное решеткой оконце, и узнал блестящую серебряную рукоятку. Неисповедимой судьбе было угодно, чтобы у меня в руке оказался тот самый нож, которым я убил Гермогена и который пропал у меня несколько недель назад. Теперь в моей душе внезапно пробудилась сияющая светлая уверенность спастись по крайней мере от позора.

Она меня успокоила и утешила. Нож, возвращенный мне таким непонятным образом, служил указанием со стороны Провидения, каким именно образом должен я искупить мои преступления и добровольной смертью примирить с собою Аврелию. Словно божественный луч, охватила меня любовь к Аврелии, очищенная от всяких греховных поползновений. Мне казалось, будто я вижу опять перед собою Аврелию так, как в исповедальне церкви капуцинского монастыря. «Я действительно люблю тебя, Медард, но ты не понимал меня до сих пор… Моя любовь — это смерть», — нежно нашептывал мне голос Аврелии. Я твердо решил откровенно рассказать следователю изумительную повесть моих похождений и затем лишить себя жизни.

Тюремный надзиратель вошел в мою камеру и принес мне лучшее кушанье, чем я обыкновенно получал, а также бутылку вина. «По приказанию герцога», — объяснил он, накрывая на стол, который был принесен вошедшим следом за ним слугою. Я просил надзирателя сообщить следователю о моем желании с ним повидаться, чтобы открыть ему многое, лежащее тяжелым гнетом у меня на сердце. Он обещал выполнить мое поручение, но я тщетно ждал, чтобы меня повели к допросу. Никто не являлся в мою камеру, кроме тюремного слуги, который, когда уже совсем стемнело, вошел туда, чтобы зажечь висячую лампу. На душе у меня стало спокойнее, но я чувствовал себя очень утомленным и погрузился в глубокий сон. Мне чудилось, что меня привели в длинную, мрачную сводчатую залу, где я увидел целый ряд высокопоставленных духовных сановников. Одетые в черные рясы, они сидели вдоль стены на высоких стульях. Впереди их, у стола, покрытого скатертью кроваво-красного цвета, помешался судья, рядом с которым сидел монах доминиканского ордена в полном облачении. Судья обратился ко мне и объявил громким торжественным голосом:

— Ты, нераскаянный преступный монах, предан теперь церковному суду, так как все твои попытки скрыть свое имя и звание остались тщетными. Франциск, принявший в монашестве имя Медарда, говори, какие именно преступления учинены тобою?

Я хотел искренне сознаться во всех моих греховных и преступных деяниях, но, к величайшему своему ужасу, говорил совершенно не то, что намеревался сказать. Вместо смиренного сознания и чистосердечного раскаяния из уст моих вырывались какие-то непристойные, бессвязные речи. Тогда доминиканец, выпрямившись передо мною во весь гигантский рост и пронзая меня страшными сверкающими взорами, воскликнул:

— В таком случае, жестоковыйный упрямый монах, придется подвергнуть тебя пытке!

Я выхватил нож и хотел нанести себе удар прямо в сердце, но рука мне плохо повиновалась, и я ударил себя ножом в шею. Клинок, коснувшись красного рубца, имевшего форму креста, распался у меня в мелкие куски совершенно так, как если бы он был стеклянный. Меня схватили прислужники палача и потащили вниз, в глубокое сводчатое подземелье. Доминиканец и судья сошли туда же вслед за мною. Судья еще раз предложил мне сознаться. Я опять напрягал все усилия, чтобы высказать чистосердечное раскаяние, но снова у меня обнаружился какой-то безумный разлад между мыслью и словом. В глубине души я чистосердечно сознавался во всем и с величайшим сокрушением каялся в своих грехах, а между тем уста мои твердили безумные, нелепые и бессвязные фразы. По знаку, поданному доминиканцем, помощники палача раздели меня донага, связали мне за спиной обе руки, и я почувствовал, что меня с помощью ворота поднимали к самому потолку, причем вследствие груза, привешенного к ногам, все сочленения мои растягивались и хрустели. Боль была до такой степени нестерпимой и острой, что я громко закричал и проснулся. Я продолжал и после моего пробуждения чувствовать боль в руках и ногах, но боль эта вызывалась тяжестью цепей, в которые меня заковали. Вместе с тем я чувствовал над глазами какой-то гнет, не позволявший мне открыть их. Наконец ощущение это внезапно исчезло. Можно было подумать, что у меня с головы сняли тяжесть, давившую на лоб. Я быстро поднялся на постланной для меня соломе и увидел стоявшего передо мною доминиканского монаха. Сон переходил, значит, в действительность. Я почувствовал, что кровь начинает застывать у меня в жилах. Монах стоял передо мною недвижно, как статуя, и, скрестив на груди руки, глядел на меня глубоко ввалившимися черными глазами. Я узнал таинственного страшного живописца и чуть не в обмороке бессильно опустился на соломенное свое ложе. «Быть может, впрочем, это была иллюзия, обман чувств, отуманенных сном», — думал я. Ободренный такими мыслями, я снова поднялся, но монах по-прежнему недвижно стоял передо мною, не спуская с меня глубоко ввалившихся черных глаз. Тогда я воскликнул в безумном отчаянии: «Изыди отсюда, ужасный человек! Впрочем, нет, ты ведь не человек, ты — сам сатана, который хочет ввергнуть меня в вечную гибель! Сгинь отсюда, проклятый! Удались прочь!» — «Бедный близорукий безумец! — воскликнул монах. — Я вовсе не тот, кто старается навеки заковать тебя в адские цепи и хочет тебя отвратить от выполнения священной задачи, к которой ты призван Провидением! Медард, бедный близорукий безумец! Я приводил тебя в ужас своим появлением каждый раз, когда ты легкомысленно подходил к самому краю бездны, где тебя ждала гибель. Я предостерегал тебя, но ты не внимал моим предостережениям и не понимал их. Встань же и подойди теперь ко мне!» Монах сказал все это тоном глубокой, раздирающей сердце грусти. Взор его, наводивший прежде на меня страх, стал кротким и нежным. Приветливое выражение разлилось по его лицу. Моя душа переполнилась невыразимой грустью. Живописец, вызывавший у меня перед тем такой ужас, представлялся мне теперь посланцем Провидения, который должен меня ободрить и утешить в безвыходном моем бедствии. Я поднялся с соломенного ложа и подошел к нему. Это было не привидение, так как я осязал его одежду. Невольно преклонил я перед ним колени, а он, как бы благословляя меня, положил мне руку на голову. Тотчас же во мне пробудились в ярких красках дивные картины. Я опять очутился в священном лесу, на той самой полянке, куда паломник в странном костюме принес ко мне, в бытность мою еще ребенком, очаровательного, дивного мальчика. Я рвался вперед, мне хотелось войти в церковь, которую я видел перед собою. Там, казалось мне, я мог принести покаяние и получить отпущение тяжких грехов. Несмотря на искренность моего желания, я оставался недвижимым и не мог понять свое «я». В это время послышался глухой голос, внушительно проговоривший: «Мысль равноценна поступку». Охватившие меня грезы рассеялись, и я, сознавая, что слова эти были высказаны живописцем, спросил: «Непонятное существо, неужели ты именно являлся мне в злополучное утро в Б., в церкви капуцинского монастыря, а потом в имперском городе и наконец здесь?» — «Не продолжай! — прервал меня живописец. — Я всюду держался поблизости от тебя, искренне желая спасти тебя от гибели и позора, но ты не поддавался моему влиянию. Дело, на которое ты призван, ты должен выполнить ради собственного твоего спасения!» — «Ах, — вскричал я в отчаянии, — отчего не удержал ты мою руку, когда я в злодейском греховном порыве поразил этого юношу?..» — «Это не было мне дозволено! — возразил живописец. — Не спрашивай меня. Знай, что дерзновенно идти против предопределения… Медард, завтра ты будешь близок к цели!» Я невольно содрогнулся в убеждении, что понимаю затаенную мысль художника. Он знал и, без сомнения, одобрял задуманное мною самоубийство. Тем временем живописец неслышными шагами направлялся к дверям тюрьмы. «Когда же именно, когда увижусь я опять с тобою?» — «У самой цели!» — воскликнул художник, обернувшись ко мне еще раз. Он проговорил эти слова так торжественно и громко, что отзвуки их раздались под сводами. «Итак, до завтра?» — Дверь неслышно повернулась на петлях, и живописец исчез.

Как только рассвело, вошел в мою камеру тюремный надзиратель со своими служителями, снявшими оковы с разболевшихся моих рук и ног. Мне сообщили при этом, что вскоре меня поведут к допросу. Глубоко сосредоточившись в самом себе и освоившись с мыслью о близкой смерти, я отправился в кабинет судебного следователя. Я уже подготовил в уме свое показание так, чтобы изложить его вкратце, но не пропустить важных подробностей. При входе моем в кабинет следователь встал с кресла и быстро подошел ко мне. Вид у меня, надо полагать, был чрезвычайно расстроенный, так как радостная улыбка, сиявшая на лице следователя, быстро сменилась выражением глубочайшего сострадания. Схватив меня за обе руки, он потихоньку усадил меня в собственное свое кресло, а затем, пристально глядя на меня и говоря торжественным тоном, медленно и с расстановкой объявил:

— Господин Кржчинский, могу сообщить вам радостную весть: вы свободны. Возбужденное против вас судебное следствие прекращено по высочайшему повелению. Оказывается, что вас смешали с другим лицом, на которое, впрочем, вы изумительно похожи. Ваша невиновность доказана теперь. Вы свободны!

Мне показалось, будто все с жужжаньем завертелось вокруг меня словно в вихре. Казалось, будто не один, а целая сотня судебных следователей глядит на меня сквозь дымку густого тумана. Лица их быстро мелькали передо мной, и наконец все исчезло в глубоком мраке. Некоторое время я, очевидно, был в беспамятстве. Очнувшись, я почувствовал, что мне трут виски одеколоном. Когда я в достаточной степени оправился, следователь прочел мне краткий протокол, в котором заявлялось, что он известил меня о прекращении судебного следствия и отдал приказ о моем освобождении из тюрьмы. Я молча подписал этот протокол, так как чувствовал себя не в силах выговорить ни одного слова. Добродушие и участие, с которыми глядел на меня следователь, вызывали у меня страстное желание добровольно сознаться теперь, когда меня сочли невиновным и освободили от суда и следствия. Мне хотелось рассказать судье все мои злодеяния, а затем тут же умереть, вонзив себе нож в сердце. Я собирался уже выполнить свое намерение, но следователь, очевидно, не хотел меня слушать, а настаивал, чтобы я поскорее ушел. Я машинально направился к дверям. Он пошел за мною и, выйдя в коридор, сказал, понизив голос:

— Здесь я уже не следователь, а потому считаю себя вправе вам сообщить, что в первое же мгновенье, как только я вас увидел, вы чрезвычайно меня заинтересовали. Вы, без сомнения, и сами согласитесь, что все как будто говорило против вас. Тем не менее я в продолжение всего следствия искренне желал, чтобы вы не оказались отвратительным злодеем-монахом, за которого вас принимали. Теперь позволю себе сказать вам по секрету, что вы не поляк, родились не в Квечичеве и не Леонард Кржчинский.

Я подтвердил совершенно спокойным и твердым тоном:

— Да, вы правы.

— А также и не особа духовного звания? — осведомился судебный следователь, потупив глаза, вероятно для того, чтобы избавить меня от своего инквизиторского взгляда.

В душе у меня поднялось опять бурное волнение.

— Угодно вам меня выслушать? — спросил я возбужденным тоном.

— Тс, — прервал меня следователь, — я убеждаюсь теперь в совершенной правильности моих первоначальных предположений. Вижу, что обстоятельства сложились в данном случае загадочным образом и что роковые судьбы поставили вас самих в таинственное соотношение с некоторыми высокопоставленными особами при здешнем дворе. Мне не подобает глубже вникать в эту тайну, и я счел бы совершенно неуместной для себя дерзостью, если бы вздумал выведывать от вас какие-либо сведения о настоящем вашем имени и о чрезвычайно своеобразной обстановке вашей жизни. Как вы думаете, однако, не лучше ли было бы, если бы вы немедленно уехали отсюда и таким образом сразу отделались от всего, способного угрожать вашему спокойствию? После того что случилось, пребывание здесь, без сомнения, не может быть вам приятно.

По мере того как говорил следователь, я чувствовал, что мрачная тень, лежавшая тяжелым гнетом на моей душе, быстро исчезает. Жизнь снова раскрывалась передо мною, и радость прилила к моему сердцу кипучим ключом горячей крови. Образ Аврелии воскрес в моем сердце, а между тем вдруг требуют, чтобы я уехал отсюда, уехал от нее. «Разве я могу ее покинуть?» — глухо проговорил я, не замечая, что рассуждаю вслух. Следователь взглянул на меня с величайшим изумлением и прошептал:

— Кажется, теперь я понял все! Дай бог, господин Леонард, чтобы не сбылось очень дурное предчувствие, возникшее у меня как раз в эту минуту относительно вашей личности.

Тем временем в моей душе все уже окончательно изменилось. Раскаяние исчезло из нее. Оно сменилось преступной дерзостью, которая и позволила мне с лицемерным спокойствием спросить у следователя:

— Вы, значит, все-таки считаете меня виновным?

— Извините, если я умолчу о личных своих убеждениях, — тем более что они составились лишь под наитием мгновенного чувства, — сказал совершенно серьезным тоном следователь. — Несомненно доказано и подтверждено, с соблюдением всех формальностей, какие только может требовать суд, что вы не монах Медард, так как этот Медард находится здесь. Отец Кирилл, обманутый сперва изумительным вашим сходством с этим монахом, при взгляде на него немедленно признал свою ошибку, да и этот капуцин даже не помышлял отрекаться от своего имени. Поэтому решительно все сложилось таким образом, чтобы очистить вас от всякого подозрения. Ввиду этого я считаю долгом верить, что вы и сами чувствуете себя совершенно невиновным.

В это мгновенье подошел к следователю один из судебных приставов и сообщил, что его требуют к прокурору. Таким образом, разговор мой со следователем прервался как раз в ту минуту, когда начинал становиться для меня тягостным.

Вернувшись в свою квартиру, я нашел ее в том самом виде, в каком покинул. Арестованные бумаги мои были мне возвращены и лежали на письменном моем столе в запечатанном пакете. Бумажник графа Викторина, кольцо Евфимии и капуцинский веревочный пояс, однако, исчезли. Это выяснило основательность подозрений, явившихся у меня в тюрьме. Вскоре по моем возвращении герцог прислал мне с придворным лакеем золотую табакерку, осыпанную драгоценными каменьями, при собственноручной записке следующего содержания: «Вас, господин фон Кржчинский, очень обидели, но я лично, равно как и судебное мое ведомство, нисколько в этом не виноваты. Дело в том, что вы как две капли воды походите на очень нехорошего человека. Теперь, однако, все разъяснилось самым удовлетворительным для вас образом. Посылая вам вещественное доказательство моего благоволения, надеюсь вскоре с вами свидеться». Я остался совершенно равнодушен к благоволению герцога и к его подарку. Тюремное заключение оставило во мне мрачную меланхолию, и, кроме того, я чувствовал себя совершенно больным. Поэтому мне было очень приятно посещение герцогского лейб-медика. Расспросив меня о состоянии моего здоровья и прописав лекарство, которое считал для меня необходимым, он заметил:

— Какое, однако, странное совпадение! В то самое мгновенье, когда все были уже убеждены в вашей тождественности с этим ужасным монахом, учинившим столько злодеяний в семье барона Ф., этот монах является волею судеб сюда, как бы нарочно, чтобы снять с вас всякое подозрение.

— Представьте себе, что я до сих пор еще не знаю всех обстоятельств, побудивших освободить меня из тюрьмы. Судебный следователь сообщил мне только, что капуцин Медард, которого разыскивали и за которого меня принимали, благополучно найден.

— Он в сущности не найден, а привезен сюда связанным в телеге, и притом, заметьте себе, в тот самый день, когда вы изволили прибыть в резиденцию. Кстати, вы, вероятно, помните, что, когда я рассказывал вам о странных событиях, случившихся несколько лет тому назад при здешнем дворе, мне пришлось прервать свое повествование. Это случилось как раз в ту минуту, когда я хотел упомянуть про сына Франческо, изверга Медарда, и про злодеяния, которые он совершил в замке барона Ф. Теперь, если угодно, я стану продолжать свой рассказ с того самого места, на котором остановился. Сестра нашей герцогини, игуменья картезианского монастыря в Б., временно приютила однажды у себя в монастыре бедную женщину с ребенком, возвращавшуюся из паломничества к Святой Липе.

— Женщина эта была вдова Франческо, а ее сын — этот самый Медард?

— Совершенно справедливо, но каким образом могли вы это узнать?

— Таинственные обстоятельства жизни капуцина Медарда дошли до моего сведения чрезвычайно оригинальным образом. Я как нельзя лучше знаю все, что с ним случилось до самого его бегства из замка барона Ф.

— Как и от кого именно могли вы это узнать?

— Вообразите себе, что все это я видел во сне.

— Вы шутите?

— Вовсе не шучу. Действительно, мне кажется, будто я слышал во сне злополучную повесть бедняги, ставшего игрушкой таинственных адских сил, которые бросали его с места на место и от преступления к преступлению. На пути сюда через герцогский лес ямщик мой сбился с дороги. Я попал в дом лесничего и там…

— Понимаю, вы встретили там монаха.

— Да, но он показался мне помешанным.