Помоги проекту - поделись книгой:
Пин Гвин, сделав основательный глоток «Полярного нектара», отправился домой и заперся в своем кабинете, сложенном из крепких ледяных блоков. Здесь, отгородившись от внешнего мира с его сюрпризами, он весь ушел в работу над чрезвычайно важной книгой под названием «Лед не тает». Прошло несколько дней. Пин Гвин все писал, писал и писал, не покидая своего сложенного из ледяных блоков кабинета, температура в котором держалась на уровне сотни градусов ниже нуля. Чтобы утолять голод, он прихватил с собой провиант — целую кучу заледеневших и твердых, как подметка, мелких рыбешек. Время от времени он клал рыбку в рот и хрумкал, не переставая писать. Рукопись книги «Лед не тает» разбухла, в ней было уже страниц триста. Пин Гвин продолжал отстаивать свою теорию: лед как строительный материал ни в чем не уступает камню, то есть он так же прочен и долговечен.
Пин Гвин все писал и писал и однажды, поставив наконец точку, протянул плавник, чтобы взять последнюю рыбешку. И дернул же его черт это сделать! Рыбка, которая, судя по всему, уже разморозилась, с яростью впилась ему в плавник. Пин Гвин взвыл от боли, посмотрел себе под ноги и увидел, что ледяной пол его кабинета почти совсем растаял и в нем появилась здоровенная дыра, через которую виднелись морские волны. В этой дыре торчала голова рыбки, укусившей Пин Гвина. Рыбка заговорила:
Произнеся это, рыбка исчезла, и тогда Пин Гвин выскочил из своего кабинета. От того, что он увидел, у него отвисла челюсть. Ледяного острова, можно сказать, больше не существовало. Школа исчезла совсем, от дома остался только кабинет, на крыше которого сгрудились испуганные насмерть Пин Гвиниха и тридцать шесть Пин Гвинят. А вокруг остатков льдины дымилось, кипело и сверкало на обжигающе горячем солнце море экватора. Пин Гвиниха закричала:
— Что же теперь делать, Пин Гвин?
Муж ничего ей не ответил: он озирался по сторонам и, что делать, сам не знал. Да, он видел, что его ледяной остров растаял, но не хотел признаться в своей ошибке. Выход из положения нашел один из Пин Гвинят, а именно Пин Гвиненок Восемнадцатый. Хоть малыш и не слышал совета бывшей замороженной рыбки, он вдруг весело закричал:
— Папа, мне очень жарко, я сейчас прыгну в воду и искупаюсь.
Сказал — и прыгнул. Все остальные Пин Гвинята последовали его примеру. Следом за детьми прыгнула мама. Наконец прыгнул в море и сам Пин Гвин, решивший, что не след уступать инициативу мальчишке. Впрочем, льдина превратилась уже в прозрачную скорлупку, и, если бы Пин Гвин не прыгнул, он все равно очутился бы в воде.
Как Пин Гвин, Пин Гвиниха и тридцать шесть Пин Гвинят возвратились вплавь на полюс — это уже совсем другая история. Мне же остается только сообщить вам, что сегодня у них все как прежде: семейство Пин Гвинов живет на ледяном острове, Пин Гвин преподает географию. Но тема его лекций изменилась. Теперь они называются так: «Лед не вечен. Причины и следствия». Совсем как в поговорке:
Не пристало Фи Лину любить Жу Равку
Несколько миллиардов лет тому назад жил у себя в гнезде один старикашка Фи Лин, слывший ужасным мизантропом. Гнездо его было устроено в пещере, а сама пещера находилась на отвесном склоне горы, вершина которой дырявила небо, а подошва терялась в бездонной пропасти. У входа в пещеру торчал скалистый выступ, и каждую ночь Фи Лин слетал с него вниз, отправляясь на охоту за мышами, чтобы было чем пообедать на следующий день. Фи Лин ни за что не хотел жениться; нашли дурака, думал он. С какой это стати я приведу к себе в дом какую-то чужую птицу? Домашнее хозяйство вел у него добрый и преданный слуга по имени Нето Пырь, у которого была, однако, дурная привычка вечно висеть вниз головой, уцепившись коготками за потолок. Эта привычка, по мнению Фи Лина, влияла — да и могло ли быть иначе? — на образ мыслей Нето Пыря.
— У того, кто висит вниз головой, — говаривал Фи Лин, — и мысли в конце концов переворачиваются вверх тормашками.
Слова эти довольно скоро нашли свое подтверждение. Однажды, ближе к вечеру, Фи Лин, собираясь на охоту за мышами, присел на свой скалистый выступ, как вдруг далеко-далеко в чистом вечернем небе он увидел что-то вроде белого извивающегося шлейфа, который двигался по направлению к его горе, то укорачиваясь, то вытягиваясь. Что бы это могло быть? Фи Лин пригляделся к шлейфу и наконец понял, что это огромная стая Жу Равлей, летевшая, как и каждую осень, зимовать на Юг.
Фи Лин терпеть не мог Жу Равлей, взбалмошных птиц, которым почему-то не сидится на месте: то они устраивают гнезда где-нибудь на поле в Германии, то разгуливают под баобабами в Африке.
— Я же, — говорил Фи Лин, — не эмигрирую, не бросаю все свои дела и не мчусь на какое-то там озеро Чад!
Вот почему и в тот вечер Фи Лин, как всегда, забился поглубже в свою пещеру и сидел в темноте неподвижно, широко раскрыв свои желтые глаза и дожидаясь, когда стая пролетит мимо.
Но Жу Равли все летели и летели; их были сотни, и шум от них стоял ужасный, так как птицы эти любят поболтать и даже в полете ни на минуту не перестают обмениваться новостями. Фи Лин смотрел, как мимо его пещеры течет эта река из белых перьев, и от великого отвращения только хлопал своими фосфоресцирующими глазами, словно от оплеух. Наконец пролетели последние отставшие птицы, и шум, слава богу, стих.
Фи Лин облегченно вздохнул, подождал еще немного и, как только убедился, что стая уже далеко, вышел из пещеры. Но в тот самый момент, когда он уже собирался слететь вниз, что-то обрушилось на него с такой силой, что он едва не перевернулся. Придя в себя, он увидел, что упавший на него болид — это всего-навсего маленькая, совсем молоденькая и очень испуганная Жу Равка. Едва переведя дух, она спросила:
— Где она? Куда она девалась?
— Кто?
— Да моя стая! Стая Жу Равлей!
— Ну, спохватилась. Да она уже с час как пролетела.
Вы когда-нибудь видели, как плачут Жу Равли? Я — нет. Но представить себе это могу прекрасно. Маленькая Жу Равка разразилась слезами и совсем пала духом. Всхлипывая, она рассказывала, какая с ней приключилась история: летя вместе с заботливыми папой, мамой и пятью братьями и сестрами, Журка (так ласково называли малышку) сделала неосторожное движение и вывихнула себе крыло. Вот почему она отстала — и-и-и! — и если бы на ее пути не оказался этот благословенный скалистый выступ — о-о-о! — она, конечно же, рухнула бы на землю и ее сожрали бы — у-у-у! — ужасные звери, которые обожают — ох-ох-ох — охотиться на Жу Равлей.
Из этого рассказа Фи Лин понял только одно: Жу Равка не сможет лететь дальше и на какое-то время должна остаться в пещере, что, естественно, нарушит милое его сердцу уединение. И он уже хотел было сказать: «А я-то тут при чем? Почему бы тебе не поискать приюта у своих многочисленных родственников, например у дядюшки Мара Бу или кузена А. Иста? У них большие гнезда, а у меня, сама видишь, одна только эта жалкая каморка, которую я к тому же делю с Нето Пырем». Но тут из глубины пещеры до него донесся голос самого Нето Пыря:
— Фи Лин, не глупи! Это единственная в твоей жизни счастливая возможность, не упускай ее.
— Какая еще возможность?
— Возможность раз и навсегда покончить с одиночеством и мизантропией, приняв в своей пещере юное, светлое существо, этакий лучик солнечного света.
— Но я же веду ночной образ жизни, а в моем возрасте не меняют своих привычек.
— Ничего, Фи Лин, можно их изменить.
— Ты говоришь так потому, что висишь головой вниз.
— Лучше висеть головой вниз, чем быть вовсе без головы, Фи Лин.
Короче говоря, Журка осталась в пещере до выздоровления, а Фи Лин, как и предвидел Нето Пырь, изменил свои привычки. Он летал уже не по ночам при свете луны и звезд, а днем под ярким солнцем, охотился не на грязных черных мохнатых мышей, а на чистеньких серебристых рыбок. Даже речь у него стала совсем другой — не хрипло бормочущей, а приятно шепчущей. Что же определило столь резкую перемену? Да просто любовь. Фи Лин влюбился в Журку и не отходил от нее ни на минуту. Так что теперь их всегда можно было видеть вместе на берегу ручьев и озер — в излюбленных местах Журки. Она — белая, жеманная и такая элегантная со своим длинным клювом и тонкими стройными ножками; и он — темный, коренастый, круглый, как шар, с кривым клювом и в огромных, как у нотариуса, очках.
Но Фи Лина, хоть и влюбленного, не покидал страх; в минуты, когда Журка его не слышала, он признавался своему верному Нето Пырю:
— Сдается мне, что наша Журка отъявленная плутовка: ей перышка в рот не клади — полкрыла отхватит.
На что Нето Пырь отвечал:
— Да ей все крыло отдать — мало будет.
Фи Лин ворчал:
— Ну да, ты так думаешь потому, что болтаешься вниз головой и все тебе видится вверх ногами.
— Хорошо бы тебе самому, — возражал Нето Пырь, — хоть разок увидеть все вверх ногами.
Между тем Журка не только выздоровела, но выросла и похорошела. Она все еще жила в пещере Фи Лина, но часто отлучалась по каким-то своим тайным делам, так что Фи Лин, охваченный ревностью, стал за ней шпионить и очень скоро установил, что его возлюбленная наносила визиты славившемуся своими похождениями закоренелому донжуану Жу Равчику. Фи Лин решился упрекнуть ее, но лучше бы уж было ему промолчать, ибо в ответ он услышал:
— С кем хочу, с тем и встречаюсь, а ты заткни клюв!
Оскорбленный в своих лучших чувствах Фи Лин опять пожаловался Нето Пырю, но в ответ услышал:
— С моей точки зрения, то есть с точки зрения существа, висящего вниз головой, ты просто счастливчик. Ну изменяет тебе Жу Равка, так что? Даже это лучше, чем ничего.
Привыкнув к мысли, что все, даже предательство, лучше, чем ничего, Фи Лин в конце концов согласился построить гнездо, в котором Журка могла бы растить своих и Жу Равчика птенцов. Все видели, как бедный старик летает взад-вперед, принося в клюве клочки сена, обрывки бумаги, пушинки, ветки, тряпочки — в общем, все, что могло служить материалом для укрепления и обустройства гнезда для чужих детей. Но Нето Пырь упорно продолжал твердить свое:
— Нечего жаловаться. По крайней мере так ты хоть чувствуешь, что живешь. Раньше ты кем был? Живым трупом.
И вот на краю все того же скалистого выступа в неустойчивом равновесии над пропастью замерло огромное гнездо. А когда пятеро Жу Равлят вылупились из яиц и подняли страшный галдеж, раскрывая протянутые вверх клювы и требуя пищи, кто, по-вашему, разбивался в лепешку, чтобы добывать им всевозможных червей, улиток и насекомых? Конечно же, наш старый бедный Фи Лин. Но Нето Пырь не сдавал своих позиций.
— Вот видишь, — говорил он, — теперь у тебя самая настоящая семья. Чего тебе еще надо? Да таких счастливчиков, как ты, днем с огнем не сыщешь!
Дело кончилось тем, что в один прекрасный день Журка заявила нашему счастливчику Фи Лину как бы между прочим:
— Ну, мой милый Фи Лин, пришла пора нам расстаться. Какой-то странный зуд ощущаю я в крыльях, какое-то беспокойство в ногах, какой-то трепет в груди. По всему чувствую: пора мне и моим детям пускаться в путь. А что собираешься делать ты? Полетишь с нами или останешься?
Фи Лин растерялся.
— Как? Ты хочешь меня покинуть?
— Конечно. Это же естественно. Ничто меня больше здесь не держит.
— Даже… я не говорю — любовь, но хотя бы чувство благодарности?
— Единственное чувство, которым я сейчас охвачена, — это неодолимое желание как можно скорее улететь отсюда.
— А ты возьми себя в крылья.
— Невозможно. Это сильнее меня.
Фи Лин в отчаянии пытался ей что-то доказать:
— Но куда же ты? Ты хоть знаешь, куда лететь?
Журка обиженно ответила:
— Мы, Жу Равли, никогда не знаем наперед, куда летим. Надо лететь — мы летим, вот и все.
— Но Жу Равли, которые возвращались, рассказывали же тебе, наверно, где они были?
Ответ Журки был уклончивым:
— Говорят, что где-то очень далеко есть огромное озеро, залитое ярким солнечным светом. На озере этом множество птиц: они летают над водой, выхватывая из нее вот такущих рыбин, отряхиваются от блох, загорают. В общем, блаженствуют.
— Как по-твоему, я тоже мог бы там блаженствовать?
— По-моему, ты можешь блаженствовать только в темноте, ночью. Ты счастлив, когда охотишься за мышами, приносишь в свою пещеру жирную добычу и Нето Пырь готовит ее тебе на обед.
Что делать? Нето Пырь, к которому Фи Лин, как всегда, обратился за советом, изрек следующее:
— Лучше один день прожить Жу Равлем, чем сто лет Фи Лином.
Журка уже вовсю готовилась к отлету. И тогда Фи Лин решился и сказал, что полетит вместе с ней. Улетели на рассвете. Первой со скалистого выступа сорвалась Журка. За ней последовали пятеро ее детей, а за ними — Фи Лин. Нето Пырь же остался в пещере, но обещал присоединиться к ним, как только получит от них весточку. Под конец он не удержался и крикнул вслед Фи Лину, продолжая висеть вниз головой:
— Правильно сделал, что решился. Жизнь дается только раз!
Летели они, летели, и вдруг Фи Лин стал замечать, что полет этот ему не под силу. У Журки были длинные крылья, а у него — короткие; у нее были хорошо развитые легкие, а у него — маленькие и слабые; у нее зрение было прекрасное, а его солнечный свет слепил. Однажды утром, когда они летели над бескрайним морем, вся поверхность которого так и сверкала на солнце, Фи Лин заметил внизу островок и взмолился:
— Давайте присядем на этой скале и передохнем немного.
Журка ответила:
— Садись ты, а мы летим дальше.
— Но я устал.
— Тем хуже для тебя.
Жестокосердие Журки положило конец терпению Фи Лина. Ни с кем не попрощавшись, он опустился на островок, посидел там один-одинешенек несколько часов, печально глядя на воду, а потом полетел. На этот раз — в противоположную сторону, то есть в сторону своей пещеры.
Там все было по-прежнему. Нето Пырь, продолжавший висеть вниз головой, сразу же закричал:
— Всю жизнь теперь будешь жалеть, что не долетел до озера.
Фи Лин ничего ему не ответил, обшарил пещеру и нашел длинное белое перо — очевидно, выпавшее из крыла Журки. Взяв перо в клюв, он вышел на скалистый выступ. А вот и гнездо — целое и невредимое, огромное, устланное пухом и сеном. Фи Лин раскрыл клюв, и белое перо, кружась, стало опускаться в пропасть. Пришел черед гнезда; Фи Лин подтолкнул его плечом, гнездо несколько секунд покачалось на краю уступа, потом полетело кувырком вниз и пропало из виду.
Взошла луна. В ее серебристом свете хорошо просматривалась вся огромная долина, куда Фи Лин обычно летал на охоту. Он сказал:
— Слетаю, пожалуй, поймаю на завтра мышь.
Нето Пырь, вися вниз головой, крикнул ему вдогонку:
— А как мы ее приготовим?
Фи Лин ответил:
— Запечем в духовке.
И улетел.
Вселенский Потоп, конец света и так далее…
Три миллиарда лет тому назад некий Бронто Завр, известный нытик и пессимист, заметив сгущающиеся на небе тучи, проворчал:
— Однако, быть дождю! Надо захватить зонтик.
Представьте, на этот раз он не ошибся. Вс. Е. Вышнему надоел мир, созданный, между прочим, им же самим; вот он и решил полностью его уничтожить, а потом сотворить новый — отвечающий требованиям дня, то есть более современный. Для уничтожения мира у Вс. Е. Вышнего было два средства — вода и огонь. Водой он мог все затопить, огнем — все сжечь. Результат был бы один и тот же: на Земле не уцелело бы ровным счетом ничего.
Вс. Е. Вышний вообще-то отличался нерешительностью. Он долго взвешивал все «за» и «против», но так и не сумел выбрать, что лучше. Тогда он призвал на помощь своего тайного советника по имени Слу Чай, и тот дал ему очень дельный совет:
— Такой вопрос надо решать просто: орел или решка.
Вс. Е. Вышнему совет пришелся по душе, он подбросил монету; выпал «орел», что по уговору означало воду. Вс. Е. Вышний тотчас схватил шланг, из которого обычно поливал свой сад, и изрек:
— Буду держать его над Землей, пока рука не устанет, — хоть сорок тысяч лет. Сорок тысяч лет на Земле будет идти дождь под названием Вселенский Потоп, в общем, как говорят, разверзнутся хляби небесные.
И действительно, дождь шел и шел на протяжении сорока тысяч лет — приличный был дождичек — и затопил всю Землю: под водой оказались растения, звери, Че Ло Веки. Потонул даже Бронто Завр, несмотря на то что при нем был его красно-синий зонтик.
Через сорок тысяч лет у Вс. Е. Вышнего занемела рука, он опустил ее, и Вселенский Потоп прекратился. Но что делать с таким количеством воды? Вс. Е. Вышнего вдруг осенило: надо развести в ней рыб. Сказано — сделано. Рыб он творил так: выпускал их изо рта, словно облачка пара, и, подхватив на лету, говорил каждой:
— Ты будешь тунцом.
— Ты будешь угрем.
— Ты будешь камбалой.
Поделиться книгой: