Истории из предыстории. Сказки для взрослых

Под барабанную дробь вперед выступила сотня отборных солдат. Мур Ав Ед подумал: и зачем мне эта личная гвардия? Я и сам за себя постоять могу. В крайнем случае пусть останется барабанщик: будет возвещать барабанной дробью о моем появлении. Всех остальных мне на один хороший глоток хватит. Сказано — сделано. Мур Ав Ед выбросил язык и в два приема всосал в рот всю свою личную гвардию. Церемониймейстер едва не лишился чувств. Он даже многозначительно кашлянул, желая намекнуть архиимператору, что так дальше продолжаться не может. Пустое! Мур Ав Ед облизнулся и, потеряв всякий стыд, стал мурлыкать песенку:

Вперед, вперед, вперед! Сожру весь мой народ.

Церемониймейстер едва выдавил из себя:

— Ваше Величество, позвольте вам представить вашу непобедимую, доблестную армию!

С другого конца поляны плотными рядами под развевающимися знаменами выступила муравьиная армия. Тут были все рода войск: танки, пехота, артиллерия, авиация, морской флот и так далее и тому подобное. Мур Ав Ед запел глухим басом:

Я — пацифист, желаю мира всем, поэтому всю армию без промедленья съем!

Произнеся эти слова, он в три хорошо рассчитанных приема схрумкал муравьиную армию. Спасся один только муравьишка, рядовой, да и то потому, что пообещал каждое утро кончиком штыка хорошенько чесать пятки Мур Ав Еду. Церемониймейстер хотел было предупредить муравьиный народец, чтоб он бежал, если не хочет оказаться в желудке Мур Ав Еда. Но, увы, поздно спохватился! Муравьям не терпелось поглядеть на своего владыку вблизи, приветствовать его, и они, все как один, высыпали из муравейника на поляну. Мур Ав Еду только это и надо было. Слез он с трона и давай работать языком. Потом, насытившись, вновь расселся на троне и приказал церемониймейстеру:

— Зубочистку!

Бедный церемониймейстер поспешил выполнить приказание. Мур Ав Ед выковырнул из зубов двух или трех застрявших там муравьишек, потянулся и изрек:

— По-моему, церемония коронации прошла прекрасно.

Удрученный церемониймейстер ответил:

— Увы, Ваше Величество, вы правы. Вот только одна небольшая неувязка…

— Какая же?

— Муравьев не осталось. Вы — архиимператор, но все ваши подданные — это церемониймейстер, барабанщик, министр поставок и рядовой муравьишка.

— Ну и что?

— А то, что какой же вы архиимператор без народа и без армии, которая помогает им управлять?

Мур Ав Ед заорал:

— Ах так! Тогда я сейчас съем и тебя, и твоих друзей и снова стану тем, кем был всегда.

Сказано — сделано: он выбросил язык в сторону церемониймейстера и других оставшихся в живых муравьев и в мгновение ока разделался со всеми, можно сказать, подчистую.

С тех пор муравьеды бродят по бразильским джунглям и, завидев муравейник, подкрадываются к нему и тихо спрашивают:

— Вам случайно не нужен император? Или царь? Или хотя бы президент республики?

Муравьи, хорошо зная, что кроется за этим вопросом, отвечают:

— Ишь чего захотел!

И тогда муравьед пытается подобрать языком в траве тех муравьишек, которые, замешкавшись, не успели добежать до муравейника. Знаете пословицу:

Лучше один муравей сегодня, чем целый муравейник завтра. Но лучше муравейник завтра, чем коренья и ягоды сегодня.

Когда мысли замерзали в воздухе

Надо вам сказать, что миллион лет тому назад на полюсе было куда холоднее, чем теперь. Температура там запросто доходила до миллиарда градусов. При таком холоде замерзало все, хотите — верьте, хотите — нет, даже мысли. Стоило кому-нибудь подумать, например: какой собачий, холод! — и над его головой тут же появлялось этакое облачко пара, внутри которого длинненькие, ледяные, похожие на сосульки, буквы складывались в слова: «Какой собачий холод!»

Из-за того, что мысли замерзали и, значит, становились видимыми, на полюсе никто, понятное дело, не осмеливался вообще о чем-нибудь думать. Каждый боялся, как бы другие не прочитали его мысли.

Вот так и получилось, что медведи, пингвины, тюлени, собаки, эскимосы — в общем, все — совершенно ни о чем не думали. И был полюс страной глупцов. Но глупцов вовсе не по причине полной неспособности думать, а из-за всеобщей вежливости и душевной чуткости.

В один прекрасный век (в те времена один век был все равно что для нас один день) некий М. Орж лежал себе на льдине и наслаждался холодом; лежал он неподвижно, жмурясь от удовольствия, и в мозгу у него не было ни единой мысли, кроме коротенького «м-да». И это составленное из ледяных букв «м-да» каждый мог прочесть у него над головой. Поди догадайся, что именно он хотел выразить своим «м-да».

Вдруг из воды высунулся У. Горь — такой живой, вертлявый — и закричал:

— Эй, М. Орж, послушай-ка!

М. Орж пробормотал:

— Чего тебе, У. Горь?

А тот в ответ:

— Ты только послушай, что со мной приключилось во время последнего путешествия. Представляешь, я побывал в краю, который называется Тро Пики. А жара там, ну, скажу тебе, и жара!.. И знаешь, в Тро Пиках этих мысли не замерзают.

— Не может быть!

— Истинная правда. Вот, например, кто-то посмотрит на тебя и подумает: до чего же у М. Оржа толстый зад! А ты этой мысли не узнаешь, потому что из-за жарищи мысли там не замерзают и, понятное дело, остаются невидимыми.

— Это кто же считает, что у меня толстый зад? — проворчал М. Орж обиженно.

— Да я просто так, для примера. Послушай, почему бы нам не смотаться с полюса? Здесь же невозможно ни о чем подумать, чтобы об этом сразу не узнали все. Что, если нам отправиться в край Тро Пиков? Если б ты знал, как это приятно — думать совершенно свободно и ничего не бояться! Я просто объедался мыслями в этих Тро Пиках.

— О чем же ты думал?

— Да как тебе сказать… О многом, об очень-очень многом!

— Ну например?

— Да о чем хочешь. К примеру: солнце зеленое. Или: дважды два — пять.

— Но солнце не зеленое! И дважды два будет четыре.

— Ну да, да, конечно. В этом-то вся прелесть: можешь думать, что твоей душе угодно, и никто об этом не узнает.

В общем, У. Горь столько рассказывал и так убеждал М. Оржа, что тот все же согласился отправиться с ним в край Тро Пиков. Возможно, он и не поддался бы так легко на уговоры, если б как раз в тот момент к льдине не пристала лодка и из нее не вышли три человека в меховых одеждах и с палками в руках. На полюсе все привыкли поглядывать вверх, не вырисовывается ли на фоне неба какая-нибудь обледеневшая мысль; и вот М. Орж, поглядев поверх голов той вооруженной палками троицы, с ужасом прочел: «Сейчас мы начнем бить этих глупых животных палками по морде, прикончим штук сто и понаделаем из них уйму всяких сумочек и сапог». Едва увидев эти слова, вибрировавшие и подтаивавшие в воздухе, М. Орж тотчас соскользнул со своей льдины. У. Горь поплыл впереди, а М. Орж следом за ним, то выгибаясь колесом, то работая ластами.

Долго ли, коротко ли они плыли, но только температура воды поднялась с миллиарда градусов ниже нуля до миллиарда градусов выше нуля. Мама родная, до чего стало жарко! М. Орж пока ни о чем не думал. Его мозг, привыкший за миллион лет не думать, был еще как бы парализован. Однако, продолжая плыть, он время от времени спрашивал У. Гря:

— У. Горь, любезный мой У. Горь, скажи, ты уже думаешь?

— Еще как, — отвечал тот.

— А что ты думаешь?

— Много чего, и все про тебя.

— Что же именно?

— Ну, этого я тебе не скажу, а то еще обидишься.

М. Оржу стало не по себе. На полюсе, как мы уже говорили, никто ни о ком ничего не думал. А вот теперь какой-то У. Горь, воспользовавшись тем, что в Тро Пиках мысли остаются невидимыми, думал о нем бог знает что. Сплетник, дурак, лицемер! Тут М. Орж вдруг заметил, что сам думает об У. Гре, и думает очень плохо; ясно, что и У. Горь со своей стороны так же плохо думает о нем. Впрочем, то же самое происходило у него в Тро Пиках с каждым, кого он встречал на своем пути. Все рассыпались перед М. Оржом в любезностях: «Добро пожаловать к нам, да какой ты красивый, да какая у тебя умная морда, какие выразительные глаза, какие роскошные усы» и т. д. и т. п. Но М. Орж был уверен, даже больше чем уверен, что, будь это на полюсе, он смог бы прочитать в воздухе ледяные слова: «Только его здесь и не хватало, этого урода. Ну что за харя, что за поросячьи глазки, что за обвислые усы» и т. д. и т. п. Уверенность, что в Тро Пиках все думают прямо противоположное тому, что говорят, отравляла М. Оржу жизнь на новом месте.

Однажды он увидел, как посреди Гвинейского залива под жарким, раскаленным до полутора миллиардов градусов солнцем какой-то темнокожий тип по имени Аф Риканец, сидя в лодке с женой и детьми, пел песенку для У. Гря, а тот слушал, разинув рот от восторга:

У. Горь, У. Горь, миленький, до чего ты жирненький! Жирный и игривый У. Горь наш красивый!

У. Горь, очарованный столь любезными словами, позабыл, должно быть, о том, что в Тро Пиках говорят одно, а думают другое, и приблизился к лодке. Тогда Аф Риканец ловко забросил невод, и в мгновение ока бедный У. Горь был пойман, разделан, обвалян в сухарях, поджарен и проглочен. И все это на глазах у потрясенного М. Оржа.

Уплывая, он думал: вот ужас! Какие же мы, обитатели полюса, молодцы: никогда ни о чем не думаем, а если и думаем, то каждый может узнать, о чем именно.

И все же, в какой-то мере из-за приятной новизны мест и обычаев, а возможно, из-за лени, М. Орж не спешил вернуться на полюс. К тому же — с этим нельзя не согласиться — очень уж была соблазнительной сама возможность думать так, чтобы другие не могли прочесть твоих мыслей, а главное — думать совершенно противоположное тому, что ты говоришь и делаешь. Вот М. Орж и остался в Тро Пиках и перенял местные обычаи. Конечно, это был не тот честный и открытый мир, в котором он жил на полюсе, зато возможность думать что угодно без всякого контроля со стороны позволила ему сделать неожиданные успехи в общем развитии. Думал, думал М. Орж и додумался, например, до мыслей очень высоких, прямо-таки философских, ну, например, таких: кто мы? откуда мы взялись? каково наше предназначение? почему мы живем? к чему придем?

В общем, он задавал себе все те вопросы, над которыми задумываются, когда живут не для того, чтобы есть, а едят для того, чтобы жить. Ответы же были такими: мы все М. Оржи; взялись мы с полюса; наше предназначение — есть рыбу; живем мы потому, что нас создало по образу и подобию своему некое высшее существо, этакий гигантский М. Орж; в конце концов мы покинем край Тро Пиков, где все такие лживые и лицемерные, и вернемся в места, где царят честность и правдивость, то есть на полюс.

Тут-то и наступил конец путешествию М. Оржа в Тро Пики. В один прекрасный день, когда ему надоело думать одно, а говорить другое, М. Орж поплыл к полюсу. Да, думал он, какое блаженство ни о чем больше не думать, лежать-полеживать себе бездумно, без всяких этих мыслей еще какой-нибудь миллиончик лет!

Как же он заблуждался! Добравшись до полюса и расположившись на своей старой льдине, М. Орж заметил, что дурная привычка оказалась прилипчивой, и как он ни старался, а не думать уже не мог. При этом мысли его, конечно, тотчас же начинали реять у него над головой, складываясь в слова из сверкающих и прозрачных ледяных букв. Медведи, пингвины, тюлени, рыбы и рыбешки при виде этих замерзших мыслей, обгоняя друг друга, бежали прочь, подальше от М. Оржа. Ну да, потому что думать в те времена на полюсе считалось по меньшей мере неприличным — все равно как у нас разгуливать нагишом по улице.

А бедный М. Орж, заметив, что прежние друзья теперь избегают его, не мог не думать о них все хуже и хуже. И эти его дурные мысли сразу же превращались в облачка, полные замерзших оскорблений и ругательств, отчего пропасть между М. Оржом и остальным населением полюса все углублялась, становясь непреодолимой. Вскоре М. Орж остался на своей льдине один, совсем один. Навсегда.

С того времени температура на полюсе повысилась настолько, что мысли там больше не замерзают, и теперь их уже не увидишь. Но, несмотря на это, М. Орж, привыкший жить один, ни с кем больше не желает иметь дела. Лежит в одиночестве на своей льдине и думает. О чем? С тоской думает он о временах, когда никто не думал, потому что каждый мог прочитать его мысли.

Славные, бездумные были времена. Только холодные!

Зря бедный Пин Гвин надеялся на лед

Этак полмиллиарда лет тому назад преподаватель географии Пин Гвин сидел на большой льдине, поджидая учеников. До начала урока оставалось всего пять минут, но никто почему-то не шел. Пин Гвин, правда, не очень беспокоился: на полюсе, да при таком-то холоде, детям, понятно, неохота вылезать из дома.

Пин Гвин слыл хорошим семьянином, была у него жена Пин Гвиниха и всего-навсего тридцать шесть детишек. Звали их всех одинаково — Пин Гвинята, а отличались они один от другого лишь порядковым номером: Пин Гвиненок Первый, Пин Гвиненок Второй, Пин Гвиненок Третий и так далее, вплоть до Пин Гвиненка Тридцать Шестого. Жил Пин Гвин на ледяном острове, который с незапамятных времен возвышался посреди одного из фьордов. Фьорд — это такой глубокий, длиный и узкий морской залив, стиснутый заснеженными горами. Так вот, именно в глубине такого фьорда и находился ледяной остров нашего Пин Гвина.

На этом острове Пин Гвин построил из ледяных блоков дом для себя и для своей семьи, школу и еще маленькое круглое помещение, служившее уборной. Ученики приходили к нему с заснеженных гор, которые со всех сторон подступали к фьорду. Это были дети зажиточных Пин Гвинов, Тю Леней, белых Мед Ведей, М. Оржей. Попадались также Ки Теныши и Ка Ша Лотики. Школа Пин Гвина считалась престижной, а сам он пользовался репутацией опытного и серьезного учителя.

Урок должен был начаться, как обычно, ровно в девять. Но вот уже прошло девять, прошло девять часов пять минут, прошло девять часов десять минут, прошло девять часов пятнадцать минут, а никто так и не появился. Разгневанный Пин Гвин поглядывал то на совершенно пустынные воды фьорда, то на стрелки часов. Что же это такое? Чем объяснить, что его воспитанные и прилежные ученики так опаздывают?

Потом, оглядевшись по сторонам, Пин Гвин вдруг заметил, что его ледяной остров за ночь стронулся с места! Он ведь всегда находился в глубине фьорда, а теперь оказался у самого его устья. Да-да, между двумя заснеженными горами впереди виднелось теперь открытое море. Так вот чем объяснялось отсутствие учеников! Они отправились в школу на урок, но не нашли острова, на котором жил их учитель.

Пин Гвин поглядел на горы, потом — на море. Видел его он впервые, ибо, хотя и был учителем географии, сам никогда своего фьорда не покидал. Море — безграничное, темно-синее, почти даже черное — произвело на него очень сильное впечатление. Его спокойная и гладкая, как стекло, поверхность была усеяна множеством ледяных островков, очень похожих на его собственный. Увидев их, Пин Гвин немного успокоился. Очевидно, ночью его остров слегка переместился. Надо срочно предупредить об этом учеников, и все устроится само собой.

А пока приободрившийся Пин Гвин решил вернуться домой, где его ждали всякие дела. Между прочим, он работал еще над научным трактатом, в котором доказывал, что лед — строительный материал, не уступающий по прочности железу или камню, что он так же не поддается износу и практически вечен, как они. Но тут раздался незнакомый голос, да так неожиданно, что Пин Гвин вздрогнул. Кто-то насмешливо пел:

Пин Гвин, Пин Гвин, Твои уроки — ерунда: Нету проку ото льда! Пин Гвин, Пин Гвин, Лед ведь скользкий, берегись И гляди не перевернись!

Характер у Пин Гвина был вообще-то спокойный, уравновешенный, но тут он вспылил. Пин Гвину показалось, что над ним насмехаются, и он сердито крикнул:

— Ты кто?

Голос ответил:

— Я.

— Кто — я?

— Я, Каль Мар.

Это действительно был Каль Мар, субъект весьма странный: любил всем резать правду-матку в глаза, только смелым его никак нельзя было назвать. Выпалив то, что он думает, Каль Мар тут же выпускал густое облако чернил и скрывался из виду. Раздраженный Пин Гвин не отставал:

— Что значит «нету проку ото льда»? Что ты этим хотел сказать?

А коварный Каль Мар крикнул только:

— Чао, Пин Гвин! И помни: береженого бог бережет!

Разъяренный Пин Гвин рванулся к морю, хотел схватить Каль Мара и преподать ему хороший урок. Не географии, конечно. Какое там! Каль Мар уже скрылся в своих чернилах. В том месте, где только что торчала его округлая головка, в морской воде уже расползалось большое темное пятно.

Пин Гвин немного остыл и вновь огляделся по сторонам. Все было на месте, все было как всегда; вон горы, вон фьорд, а вон — открытое море, до самого горизонта усеянное такими же ледяными островами, как и его собственный. И вон, наконец, солнце, которое сверкает, не грея, потому что на полюсе, как вы сами понимаете, всегда царит зверский холод. Пин Гвин решил, что занятия можно перенести на завтра. Этот урок он считал очень важным, ибо тема его совпадала с темой трактата: лед вечен и ни в чем не уступает камню. Поскольку на сегодня занятия отменялись, Пин Гвин решил немного отвлечься от своих забот. Но как? Подумав, он пришел к выводу, что лучше всего будет хорошенько подзаправиться. Ну можно ли найти занятие интереснее, чем набивать себе брюхо? Пин Гвин вернулся домой и крикнул жене:

— Поставь на огонь самую большую кастрюлю! Сегодня у нас тройная порция рыбы!

В общем, в тот день Пин Гвин, чтобы развеяться, съел рыбы в три раза больше, чем обычно. Столько же съели Пин Гвиниха и все тридцать шесть Пин Гвинят. Господи, что это была за обжираловка! После обеда семейство Пин Гвинов одолел сон; все улеглись спать и проспали двадцать часов кряду. В восемь часов Пин Гвин проснулся и сказал жене:

— Я иду на занятия. Вернусь как всегда.

Пин Гвиниха спросила:

— Опять тройную порцию приготовить?

— Нет, сегодня — обычную.

Пин Гвин вышел из дому, огляделся и даже глаза протер плавником.

— Уж не галлюцинация ли это?

Все вокруг было совсем другим: исчезли две заснеженные горы в устье фьорда, да и сам фьорд исчез! А куда подевалось множество ледяных островков, плававших накануне в открытом море? Они тоже исчезли! Над спокойным и совершенно пустынным морем сияло солнце. Пин Гвин помотал головой, надеясь, что все это ему померещилось, и снова посмотрел вокруг вытаращенными глазами. Нет, все было именно так: его остров оказался на открытой воде и плыл один-одинешенек по безбрежным синим просторам, а вместе с ним и три ледяных строения — школа, дом и уборная. Пин Гвин подошел к краю, посмотрел на воду и убедился, что его остров действительно плывет, и притом довольно быстро, со скоростью, как показалось ему, не меньше ста километров в час.

Пин Гвин не издал ни звука, возвратился домой и отыскал бочонок с крепким напитком под названием «Полярный нектар». Вместе с женой стали они его пить — и выпили столько, что в бочонке не осталось ни капли. Прикончив весь нектар в полночь, они вышли из дома. Кругом было светло как днем, потому что на севере солнце светит и ночью. Пин Гвин и Пин Гвиниха обхватили друг друга плавниками и стали плясать в свете полуночного солнца, а остров между тем стремительно несся по морю. Танцуя, они еще и подпевали себе:

Нет, нам нечего бояться! Лед не должен растворяться! И пока лед есть, будем пить, плясать и есть. Нет причин для огорченья, просим к нам на угощенье.

В ту ночь Пин Гвин и Пин Гвиниха спали как убитые; еще бы, после такой выпивки! На следующее утро Пин Гвин проснулся позже обычного и вышел из дома. Голова у него раскалывалась, ноги заплетались. И тут он — невероятно, но факт! — убедился, что остров, все так же резво бежавший по воде, заметно уменьшился. Дом, который накануне стоял на приличном расстоянии от берега, сейчас держался на самой кромке.

Больше того — у школы не стало целого крыла, того самого, где помещалась библиотека. Ну а строеньице, приспособленное под уборную, и вовсе исчезло. Куда же все это подевалось? Ясное дело: рухнуло в море. Но почему? Вот в этом-то и была загвоздка. Пин Гвин всегда утверждал, что лед не может растаять, что он ни в чем не уступает камню, и теперь ему никак не хотелось признавать своей ошибки. Да и вообще, рассуждал он, с чего бы это лед стал вдруг таять? Почему же все изменилось? Дело в том, что Пин Гвин не заметил одной очень простой вещи: остров-то двигался к югу, и солнце, естественно, начинало пригревать все сильнее.