Избранное

— Ну как, если я помогу вам десятью пиастрами, этого будет достаточно?

Мать Бинь недовольно поморщилась:

— Мальчишка такой бойкий, личико у него светленькое, ручки и ножки полненькие, уж вы не пожалейте двадцати пиастров, чтобы мы смогли расплатиться с кое-какими долгами.

— По гроб жизни будем вам благодарны, ваши милости, — подхватил отец Бинь. — Уж поверьте, только нужда заставляет нас просить денег, а для вас ведь это и не расход вовсе, сущая безделица.

Тхыонг, засмеявшись, ничего не ответил и посмотрел на жену: что она скажет. Жена его обвела глазами дом, достала бетель и положила его в рот. Потом, потирая руки и похрустывая жвачкой, невнятно проговорила:

— Ладно уж, прибавлю еще три пиастра… итого тринадцать… если вы согласны, завтра вечером приносите ребенка к нам в дом, получите деньги…

Бинь прислушивалась, затаив дыхание. Внутри словно все оборвалось. О небо! До чего жестоки отец с матерью!

Все эти десять дней родные запрещали Бинь выносить ребенка из комнаты. Значит, они боялись не только соседей, их сплетен — они опасались, что Бинь может уйти из дома. Но с завтрашнего дня ей можно будет ходить куда угодно: отец с матерью отнесут малыша в дом помощника старосты и получат деньги. Они перестанут стеречь ее и оставят свои опасения; будут в упоении пересчитывать деньги и, наверно, устроят пирушку — ведь отец станет церковным учителем! Для них это предел мечтаний…

Бинь крепко обняла сына. Несчастный ребенок, его продают, как буйвола, как свиную тушу!

Бинь трепетала перед отцом и матерью, перед помощником старосты и его женой. Что для них материнская любовь?! Для них ее сын — просто товар.

Разве могла она им противиться? Нет! Она должна смириться и, проглотив слезы, отдать отцу и матери своего маленького сына, отдать его для продажи…

Тогда уже можно не опасаться кары! Ее не будут преследовать, как преследуют по чудовищным обычаям женщину, родившую ребенка вне брака, — по страшным обычаям, неведомо когда и кем установленным!

Может быть, потом она сможет помириться с отцом и матерью?

Бинь опустила голову и, закусив губу, беззвучно зарыдала. Мысли ее бежали с лихорадочной быстротой: «Да! Я должна покориться, пусть отдадут моего малыша. В этом доме он все равно не выживет… Подожду еще несколько дней, — может быть, полмесяца и уйду в Хайфон или Намдинь. Все вынесу, буду торговать и копить деньги. А через три-четыре года эта история забудется. Вернусь сюда, выкуплю сына, может, уговорю отца с матерью и ребят переехать в город и бросить деревню, где нельзя даже честно заработать на жизнь, где люди не смотрят друг другу в глаза и такие ужасные обычаи…»

Бинь прижала к себе малыша и стала целовать его. Потом она подняла глаза и застыла, будто желая поведать темноте свои страдания…

В тусклом свете лампы, пробивавшемся сквозь щели из соседней комнаты, розовая кожа ребенка словно посинела, сливаясь с голубоватыми тенями; черные редкие волосики казались рыжими и жесткими; продолговатое родимое пятнышко, похожее на маленькую ящерку, сползавшую со лба к ушку, стало черным, как запекшийся сгусток крови, а маленькая щербинка на веке, тоже с правой стороны, напоминала шрам от удара ножа…

Слезы, стекая по ее щекам, падали на лицо малыша…

II

Хайфон.

Впервые Бинь попала в шумный многолюдный город, где все было так непохоже на тихие и пустынные улочки ее родной деревни.

С той ночи, как Бинь скрылась из дома, прошло четыре дня. О, как долго тянулись эти дни! Сколько раз щемящая боль разлуки сжимала сердце Бинь, напоминая о ее бедном маленьком сыне.

Теперь уже Бинь немного привыкла… Она привыкла к ослепляющему свету электрических фонарей и не вздрагивала больше при звуках автомобильных гудков. Походка, одежда и манеры прохожих больше не вызывали у нее удивления и не пугали ее, как раньше. Она уже не стеснялась смотреть в блестящие стекла витрин, поразивших ее множеством диковинных вещей. Большинство из них Бинь просто не могла узнать, хотя видела их много раз; обернутые в разноцветную блестящую и прозрачную бумагу, они выглядели здесь совершенно иначе. Бинь как вкопанная застыла перед дюжиной носовых платков из пестрого шелка; красиво уложенные, они выглядывали из бумажного пакета, как лепестки засушенного цветка. Овальные куски мыла в красивых бумажных коробках Бинь приняла за какие-то особенно вкусные и дорогие пирожные и про себя решила, что, когда у нее будут деньги, она непременно попробует это чудо. Любуясь бумажными цветами в стеклянных вазах, Бинь простодушно восхищалась, как люди так долго сохраняют их совсем свежими.

Бинь ходила от лавки к лавке, словно во сне. Она все еще грезила, переводя взгляд с одной витрины на другую, как вдруг вздрогнула, увидев в зеркале, висевшем посередине витрины, свое изможденное, потемневшее лицо. Бинь торопливо протянула руку, чтобы поднести зеркало поближе, но пальцы ее наткнулись на прозрачную поверхность стекла. Молодой человек за прилавком поднял глаза и крикнул:

— Эй, что тебе, девушка?

Увидев перепуганное и недоумевающее лицо Бинь, он расхохотался. Бинь смутилась и быстро зашагала прочь. Повернув налево, она направилась вниз, к причалу у Шести складов.

Осенняя луна, выглядывая из-за свинцовых облаков, струила неясный свет, сквозь который, как в тумане, вырисовывались кроны деревьев. Улица опустела, почти не было видно прохожих. Над тротуарами, по обе стороны улицы, словно перешептываясь, таинственно шелестели листья под порывами холодного ветра. Бинь снова и снова думала о том, как ей быть дальше здесь, на чужбине, без единого су в кармане.

Из шести хао, которые Бинь с таким трудом скопила за полгода, четыре были истрачены на дорогу до Хайфона. Остальные она проела за эти два дня. Бинь опустила глаза; асфальт, тускло поблескивавший в лунном свете, гулко вторил ее шагам.

Она шла и шла, сама не зная куда, лишь бы только дождаться конца ночи. Вдруг ее охватил страх. В испуге смотрела она на широкие листья пальм, загадочно черневшие во мраке сада; колеблемые ветром, они враждебно шумели, нагоняя на Бинь страх и тоску. Ей казалось, что она идет по пустыне, мрачной и безлюдной, как кладбище, а ветки, трепещущие над ней, — побеги бамбука, торчащего среди голых могильных холмов. Листья пальм бились на ветру, словно растрепанные космы обезумевших людей, повесившихся на этих деревьях.

— Когда же наконец настанет утро? — невольно вскрикнула Бинь.

Она снова почувствовала, как холодна эта бесконечная ночь. Ей, неопытной деревенской девушке, такой одинокой в этом огромном городе, чудились со всех сторон тысячи опасностей… Если бы она не была так осторожна, кто знает, чем бы все могло кончиться? Может быть, эта ночь стала бы первой ночью позорной и грязной жизни, на которую все равно обрекла ее судьба. Ведь ей некуда деться. Домой она больше не вернется.

Бинь тяжело вздохнула. Молва о ней, наверное, облетела уже не только их деревню, но и всю округу. И конечно, каждый окрестил ее шлюхой, бросившей дом ради любовника. Из всех позорных кличек «шлюха» — самая позорная. Так уж повелось: бесчестный мужчина, похитивший невинность девушки, — всего лишь развратник, а та, что уходит с ним, — презренная шлюха…

Если бы люди только поносили и бесчестили Бинь! Но они ведь готовы ее опозорить, подвергнуть истязаниям…

Она прошла мимо пристани Шести складов. Сегодня здесь не было ни одного корабля. Только где-то вдали на реке, на маленьких лодках мерцало несколько огоньков.

Вдруг Бинь остановилась. На какое-то мгновение ей показалось, будто она стоит у пристани Шой, неподалеку от родной деревни. Подняв голову, она удивленно огляделась вокруг и прислушалась: ветер доносил откуда-то приглушенные слова молитвы, звучавшие печальным укором. Протяжные и размеренные слова воскресили в памяти Бинь повисшие в бессильной агонии руки и безжизненные глаза распятого на кресте сына божьего Иисуса. В эту минуту Бинь вдруг окончательно поняла, какими ханжами были ее родные. Она вспомнила ежедневные молитвы, читавшиеся лишь для отвода глаз. Да, все для отвода глаз! Эти исповеди и богослужения, ради которых каждое утро надо было идти в церковь и каждый вечер бдеть до полуночи, чтобы прочитать все положенные молитвы… и спрашивается, для чего?..

Как и тысячи прочих семей, внешне вполне добропорядочных, родители Бинь вот уже сколько лет слыли в деревне образцом добродетели и благочестия; на самом же деле в их жизни не было и капли того, что именуется смирением и любовью, взаимным согласием и добродетелью.

Отец и мать Бинь, озлобленные нуждой, вечно препирались и ссорились между собой; они ругали и били дочь потому, что она была недостаточно пронырлива и ловка и не умела переманить на свою лодку путников, переправлявшихся через реку, или продать подороже раков и рыбу, чем занимались обычно все лодочники. К тому же Бинь так и не научилась хитрыми приемами «облегчать груз» тех, кто доверял лодочникам перевозку своих товаров. Словом, она ничего не умела делать для «благополучия», ради которого билась вся семья и вечно впустую: у них не было своего поля, а овощей с крохотного огорода не хватало даже им самим. Потому-то и жили они, едва сводя концы с концами, и лодка была главным источником их доходов. Вспомнив об этом, Бинь снова ощутила боль в душе и задумалась.

Она печально понурила голову, потом подняла руку, перекрестилась и зашептала слова молитвы:

«Отче наш, иже еси на небеси, молю тебя, ниспошли нам достаток на каждый день и отпусти нам прегрешения наши, как мы прощаем врагам нашим».

«…Ниспошли нам, господи, веру в сей бренной жизни и укрепи ее, дабы потом вознеслись мы в рай и навек обрели бы блаженство…»

Ветер и волны шумели все громче, туман сгущался. Прочитав пятьдесят молитв, Бинь перекрестилась, застегнула ворот платья и торопливо зашагала дальше. Вдруг кто-то окликнул ее:

— Эй, девушка, куда идешь?

Бинь, боясь обернуться, пошла еще быстрее, держась поближе к деревьям у края дороги. Неожиданно выскочившая из темноты коляска велорикши преградила ей путь, раздался отвратительный смех.

— Ха! Вот и попалась славная птичка…

Мужчина в легком полосатом костюме, с прилизанными, блестевшими от бриолина волосами, сидел в коляске, нагло уставясь в лицо Бинь. Она попыталась перейти на другую сторону, опустив голову и придерживая висевший за спиной узелок. Но он схватил ее за платье и игриво спросил:

— Кого ты здесь ищешь, милашка?

Бинь в страхе бросилась бежать, но откуда-то вынырнули еще несколько колясок и окружили ее со всех сторон.

— Помогите! — в ужасе закричала Бинь.

Человек, сидевший в коляске, передразнил ее и расхохотался. Наивные манеры Бинь ясно говорили молодчикам, что перед ними деревенская девушка, впервые пришедшая в город, и притом очень хорошенькая. В лучах электрического фонаря глаза ее ярко блестели, на круглых щеках выступил румянец, — все это пришлось им по вкусу.

Один из рикш, одетый в желтый пиджак и белую рубашку с отложным воротником, с такими же прилизанными и длинными волосами, как у человека, развалившегося на сиденье, схватил Бинь за косынку. Двое седоков, ехавших в его коляске, стали бранить рикшу за то, что он обижает девушку. Тогда мужчина в полосатом костюме, воспользовавшись удобным случаем, спрыгнул с коляски и, как бы желая защитить Бинь, подбежал к ней и обнял ее за плечи. Бинь отчаянно закричала. Улучив момент, когда двое рикш покатили свои коляски навстречу пассажирам, сходившим с лодок на берег, она вырвалась и отбежала в сторону. Рикши разъехались, и Бинь торопливо зашагала по улице. Сердце ее тревожно билось, она боялась этих безлюдных мест, где, казалось, не миновать беды.

Пройдя мимо нескольких домов, она опять очутилась в пустынном саду. Темные ветви деревьев метались в лучах электрических фонарей, наполняя сердце Бинь смутной тревогой. Вдруг Бинь вся похолодела и оглянулась: ее нагонял какой-то человек. Бинь ускорила шаг, человек тоже пошел быстрее, через минуту он поравнялся с ней и негромко сказал:

— Эй, девушка! Не спеши так, давай поговорим.

Его миролюбивый тон немного успокоил Бинь. Она подняла глаза и узнала молодого человека, сидевшего в тележке рикши, — он, правда, успел переодеться. Бинь молча окинула взглядом его необычный европейский костюм: узкий пиджак из фиолетового сукна, легкие, будто шелковые, брюки до пят, диковинную фетровую шляпу; на шляпе поблескивал значок, похожий на солдатскую кокарду. Бинь вдруг вспомнила женихов из богатых семейств, когда они, нарядившись в такие же вот костюмы, являлись к ним в деревню сватать девушек. Она отвернулась и быстро пошла прочь.

Незнакомец тут же оставил свои приличные манеры и схватил Бинь за руку. Глаза его заблестели.

— Куда ты шагаешь, малютка? Тебе не скучно одной, а?

— Оставьте меня, господин, прошу вас, — дрожащим голосом ответила Бинь.

— Ловко у тебя выходит: «господин»! К чему это?

— Умоляю вас, господин!

— Да ладно, давай на «ты»!

Бинь, дрожа всем телом, из последних сил попыталась вырвать руку, но он обнял ее за шею и грубо поцеловал в щеку.

Дорога была безлюдна, ветер печально бормотал в мрачных кронах пальм, луна скрылась за черными облаками.

«Господин» поднял Бинь на руки и, не обращая внимания на ее мольбы, побежал с нею в заросли. Она закричала, но резкий порыв ветра заглушил ее голос.

Он грубо бросил Бинь на траву. Она снова закричала, обхватив руками живот и крепко сжав колени. Потом попыталась лечь на живот, лицом во влажную траву. Но он опять перевернул ее на спину. Тщетно Бинь отбивалась изо всех сил, с каждой минутой руки и ноги ее слабели, голос звучал все глуше. Подняв голову, Бинь с надеждой огляделась вокруг, на улице не было ни души. Тогда она стиснула зубы, отвернула лицо и крикнула:

— Господи Иисусе, спаси меня!

Мужчина захохотал, передразнивая Бинь. Лицо его касалось ее щеки, он целовал и кусал ее, тяжело дыша в лицо душным перегаром. Глаза его помутились, с губ капала слюна…

Вдруг вдали показались несколько велосипедистов, они быстро приближались. Фары бросали на асфальт длинные дрожащие лучи. Один луч, словно ища кого-то, вонзился в самую гущу зарослей. Бинь крикнула:

— Господа! Спасите меня! Спасите меня!..

Не успела она закричать снова, как парень, испугавшись, вскочил и скрылся в темноте. С трудом придя в себя, обрадованная неожиданным избавлением, Бинь торопливо подобрала свой узелок, валявшийся в траве, и выбежала на дорогу. Дул сильный ветер. Люди, ехавшие на велосипедах, ничего не слышали и теперь удивленно рассматривали выбежавшую из-за деревьев женщину. А она, стараясь держаться так, словно ничего не случилось, медленно зашагала по улице.

Сердце ее громко стучало. О, как здесь ужасно! Обессилев, Бинь остановилась у широкого крыльца какого-то дома и присела на ступеньки передохнуть. Улица казалась вымершей. Часы в доме гулко пробили одиннадцать. Ах, отчего эта ночь так нескончаемо длинна? Ночь, одна ночь тяжелее и горше целого года ее печальной связи с Тюнгом!

Бинь прислонилась спиной к углу дома и, спрятав лицо в ладони, попыталась забыться, но страшные образы минувшего снова и снова бередили ее душу. Она чувствовала себя разбитой и усталой, ведь она весь день провела на ногах.

После борьбы с этим мерзавцем у нее дрожали колени, внутри все ныло, пустой желудок сводило от голода. Ночной ветер убаюкивал ее, она закрыла глаза и задремала.

Неожиданно послышался детский плач, похожий на кошачье мяуканье. Звук этот, казалось, взволновал полуночное небо. Бинь широко раскрыла слипавшиеся глаза и сразу вспомнила своего малыша. Жестокость родителей и бесчеловечность обычаев разлучили ее с сыном. Кто знает, сможет ли она когда-нибудь снова прижать его к сердцу. Бинь тихонько заплакала. Вскоре ребенок умолк, но она все думала о том, что вот за этим малышом есть кому присмотреть, а кто встанет ночью к ее ребенку? Несчастный, обездоленный пасынок! Как бы он ни плакал, как бы ни просил хоть каплю материнского молока, никто не подойдет к нему, и даже если для него найдется кормилица, она будет угощать его только шлепками, чтобы сорвать на нем свою злость.

Перед ее глазами возникло страшное видение — скрюченное тельце сына, его рот, открытый в судорожном крике… Бинь отчаянно замотала головой, стараясь отогнать горькие мысли о ребенке. Чтобы заглушить мучившую ее боль, она сжимала руками грудь. Из соска тонкой струйкой стекало молоко и капало на кирпичи, которыми была выложена улица… Материнское молоко, смешанное с горькими слезами…

III

Бинь все еще верила Тюнгу и потому в это утро решила пойти на улицу Долгих песков и попробовать что-нибудь узнать о нем. Откуда ей было знать, что надежда встретиться с мужем — всего лишь жалкая иллюзия, от которой давно пора отказаться, так же как от любви к этому неблагодарному и коварному человеку. Однако Бинь чувствовала злобу против Тюнга только тогда, когда ей приходилось очень уж тяжело. Потом она забывала обо всем и уверяла себя, что, конечно, у него были какие-то особые причины, из-за которых он вынужден был покинуть ее, не успев даже с ней проститься.

Бинь долго ходила по улице Долгих песков, потом постучала в дверь какого-то дома. Створки двери приоткрылись, и послышался мужской голос:

— Кто там? Входите, не стесняйтесь.

Она все еще колебалась; вдруг из дома вышел молодой мужчина в пижаме. Бинь торопливо поздоровалась и спросила:

— Уважаемый господин, не знает ли здесь кто-нибудь господина Тюнга из кадастрового управления?

Мужчина оглядел Бинь с головы до пят. Простоватое лицо с блестящими глазами, невыщипанные брови, заштопанная косынка, потрепанное платье, старые штаны с ветхим синим поясом и в особенности ее робкие, застенчивые манеры — все говорило о том, что перед ним неопытная деревенская простушка, впервые пришедшая в город. Он усмехнулся:

— А зачем ты его спрашиваешь?

Бинь, дрожа, отвечала:

— Уважаемый господин, он нужен мне по семейным делам.

Не успела Бинь договорить, как мужчина приветливо пригласил ее в дом и, придвинув скамейку, предложил сесть. Ее глазам открылась поистине роскошная картина. В комнате стоял чайный шкаф и лавки из резного дерева, на стенах висели картины и фотографии. И это еще не все — вдоль стен стояли красивые вазы из настоящего фарфора, а под потолком были подвешены доски из полированного дорогого дерева, на которых поблескивали перламутром иероглифы: изречения древних мудрецов, благостные поучения и заповеди. Бинь обрадовалась: «Все точно так, как говорил Тюнг. А может, это и есть его дом?»

Она робко огляделась вокруг, сжимая в руках свой узелок и с нетерпением ожидая, что ответит ей молодой человек. Надежда и радость сделали ее лицо еще более привлекательным, от волнения капельки пота, словно зернышки бисера, выступили на ее чистом лбу, смочив пряди волос, длинных и блестящих, как шелковые нити. Молодой человек пристально смотрел на нее. Бинь смутилась, но, стараясь подавить волнение, медленно спросила:

— Уважаемый господин, будьте добры, скажите, это не дом ли господина Тюнга?

Тот посмотрел на Бинь оценивающим взглядом и кивнул головой:

— Да!

Бинь торопливо повторила:

— Правда, да?

— Я говорю — да, значит, да. Если у тебя дело к господину Тюнгу, расскажи все сначала мне. Тогда я позову его и он сам поговорит с тобой.

Бинь казалось, что сердце ее вот-вот разорвется от счастья.

— А ведь я…

Она хотела сказать: «А ведь я чего только не думала о Тюнге», — но, смутившись, не договорила до конца. Молодой человек спросил, строго нахмурив брови:

— А ведь я… что ты хотела сказать?

Бинь, позабыв приличия, громко чихнула и, покачав головой, ответила:

— Еще бы немножко, и я…

На слове «я» она снова запнулась, глаза ее наполнились слезами. Ей пришлось собрать все силы, чтобы подавить волнение и робость; успокоившись, она продолжала:

— Ах, если бы мне не пришло в голову зайти сюда, какое бы случилось несчастье!

Молодой человек сидел напротив нее и слушал. Наивность и неопытность Бинь превзошли все его ожидания. Налив горячего чаю, он предложил Бинь чашечку и со строгим видом повторил свой вопрос:

— Для чего тебе господин Тюнг? Ты должна рассказать мне.