Помоги проекту - поделись книгой:
Данил назвал нас, наш маршрут и пункт назначения и спросил, не находится ли фрегат в патруле из-за недавнего случая с пиратами. С фрегата отвечали утвердительно. Завязался разговор, в ходе которого Данил рассказал о событиях прошлой ночи, упомянув как бы случайно о незапланированном расходе горючего. За время беседы едва различимая искорка по правому борту выросла в корабль военных очертаний. Носовое орудие было зачехлено, и это хорошо, а то я уже напридумывал себе всякого. Когда мы оказались в полукабельтове друг от друга, Данил и вахтенный на фрегате уже звали друг друга по имени, травили байки и вспоминали общих знакомых.
— Так что там насчёт горючего? Сколько вам надо? — вспомнил вахтенный.
— Да так, по мелочи, шести канистр хватит.
— Ну что, тогда гребите к нам с канистрами. Мы их заполним, а вы пока бумаги подпишете.
Через две минуты наш тузик вспарывал носом волны, унося Данила, Судовладельца и пустые канистры. Обратная перегрузка оказалась куда сложней: отяжелевший тузик не хотел стоять у борта, зыбь подкидывала его и по-всячески вертела. Вытягивая тяжелую скользкую канистру, я оступился, ступня подвернулась, вверх по ноге долбануло хрустящей болью — и я охромел до конца плавания. Мы обменялись гудками с фрегатом, помахали им на прощание, и я занял обычную мою позицию на борту. Аварийная процедура № 8 требовала новых жертв.
Уже совсем под вечер Ник зашел в салон, где коротали время над судовым журналом Данил и Судовладелец, и сообщил, что появился ветер и его достаточно для постановки парусов. На это радостное событие из салона высыпали все, и оба паруса были поставлены за рекордное время. Ветер с норда унёс запахи дыма и выхлопа, на кокпите наконец-то запахло морем. Единогласно было решено ужинать снаружи.
Отдав должное вкуснющей тушеной курятине по-филиппински, мы расселись на кокпите, подставив лица ветру. Односложный послеобеденный разговор быстро свернул на удачи минувшего дня. Данил усмехнулся в бороду:
— Со мной не пропадёшь! — сказал он полушутя-полусерьёзно — У меня там, наверху, знакомства — и показал пальцем в лиловое вечернее небо.
— В смысле, знакомства? — удивился Ник.
— Ну да, и по дружбе дают мне предчувствия, знаки, знамения, называй как хочешь. Были у нас проблемы с горючим, хлоп — и их больше нет. Не было ветра, раз — и он уже есть!
— Хорошо, если так! — включился в разговор Пол, — А что говорят твои предчувствия об этом — и он показал на натянутую за кормой лесу — Клюнет на неё что-нибудь?
— Не волнуйся — сказал Данил в тон — Клюнет и нас всех удивит.
Мы еще посидели, наслаждаясь ветром и глядя по сторонам, как вдруг Ник вскочил с места.
— Смотрите, там, за кормой! — закричал он.
И мы увидели, как какая-то огромная туша появляется в буруне за кормой, поворачивается белым брюхом. Леска вмиг натянулась до звона, тренькнула и оборвалась.
— Стоп машина! — приказал Данил — на винт бы не намотать. Потом обернулся к ошарашенным нам и сказал: — Ну вот, а вы, небось, сомневались.
С ветром наше путешествие стало веселее. Пусть его и не хватало пока для хорошей скорости, но мы уже могли идти только на одном дизеле из двух и меньше расходовать горючее. Для меня настало время вожделенной парусной практики. На перегоне, когда и ветер, и курс долгое время постоянны, можно изменять натяжение парусов, их взаимное расположение и прочее, добившись в конце концов оптимальной тяги. Пусть у большого катамарана время реакции доходит до одной минуты, всё равно, за вахту я мог перепробовать множество различных вариантов. Правильно отстроенный парус давал заметную прибавку в скорости, и такие изыскания приветствовались всеми, включая Судовладельца. Только Данил, непонятно почему, смотрел на мои экзерсисы с видимым неудовольствием. Когда я спросил его о причине, он неодобрительно хмыкнул:
— Снастями ты ёрзаешь, туда, сюда… Парус перетягивается, снасти трутся, рангоут нагружается бестолку… Не на регате мы сейчас!
Потом я не раз замечал, что отличные капитаны-перегонщики на регатах и гонках излишне осторожничают, выбирают безопасную нагрузку и курс, и оттого проигрывают своим более рисковым коллегам. Данила я послушал, согласился с ним, но парусами играть не перестал, только сделал настройку более щадящей, а во время регулярных боцманских обходов с большей тщательностью обследовал снасти.
Ветер всё свежел, качка тоже усиливалась, меня в носовой каюте уже ощутимо подбрасывало на койке. Ник первый из наших надел спасжилет (пижонский, с тревожным радиомаяком и автонаддувом), и тут же умостился на носовой сидушке, где самый ветер и волна. Вернулся через десять минут, совершенно мокрый, счастливый и в раздувшемся спасжилете. Умная встроенная автоматика приняла особенно сильное обливание волной за утопление, и тут же надула жилет, заклинив Ника в сидушке на пять минут, пока он не нашёл стравливающий клапан, а сдавленные его вопли о помощи никто в кокпите не слышал.
Весь третий день плаванья нам попадались корабли: попутные и встречные, грузовые, пассажирские, медленные и быстрые… Весь этот поток между Карибами и Штатами втягивался в воронку Багамского канала между Багамскими рифами и Кубой. Теперь нести ночную вахту стало гораздо труднее: приходилось высматривать в ночном море ходовые огни кораблей, определять на глаз их курс, брать пеленг, а при необходимости — связываться по радио и согласовывать курсы. Конечно, согласовывать — это сильно сказано: обычно вахтенный представлялся и спрашивал, не идем ли мы пересекающимся курсом и не надо ли нам его сменить.
— Ну да, мы идём под парусом, вроде как, имеем приоритет — комментировал Данил, разлёгшись на банке в кокпите — но нам гораздо проще повернуть, чем, например, ему — и он показал зажатым в руке бутербродом на идущий встречным курсом здоровенный супертанкер.
— И, кроме того — добавил Пол, выходя из салона, тоже с бутербродом в зубах — если он не отвернёт, то об нас даже краску не поцарапает. А нам будут опаньки.
Предмет нашей беседы всё тянулся мимо нас, а высокая кормовая надстройка еще была далеко по курсу.
— И еще, никогда не проси их сбавить или прибавить ход! — Денис нанёс coup de grace моей вере в морские традиции — Тебя просто пошлют нафиг. У него каждая секунда полного хода — это двести долларов горючки, и подобный штраф на вахту судовладельцы могут повесить запросто.
Настроенный подобным образом, на свою вахту я отправился вперёдсмотрящим, вооруженный биноклем и рацией, в страховочной сбруе. В отличие от Ника, я устроил наблюдательный пост возле мачты: досюда волна пока не доставала, а за парус можно и заглянуть.
Ночная вахта в оживлённом судоходном канале — это четыре часа вращения головой, замечательная профилактика остеохондроза и тренировка зрительной памяти. Видишь белый огонь справа по корме — звезда это или корабль? Если корабль, тот ли это, что ты наблюдал десять минут назад? Стал ли он ярче, или тусклее? Ага, ярче… А что это справа от него? О, да это зелёный ходовой огонь, значит, кто-то нас нагоняет и скоро нагонит. Ну и что, что красного не видно, может, он закрыт надстройкой или вообще не горит. Брать пеленг, при необходимости связываться для коррекции курса. А ведь это не единственный корабль в поле видимости — их несколько, и каждый приходится запоминать, отслеживать, брать пеленги…
Тот, нагонявший, оказался транспортом типа Либерти, привет из Второй Мировой, переделанный в сухогруз, и ходовой красный у него действительно не горел. Зато радист у него бдел на вахте, а не в видеоигрушку гонял. Тут же нашелся вахтенный, я в рацию слышал, как он гоняет дежурных ремонтников до боли знакомым лексиконом. М-да, «я русский бы выучил только за то…». Меня поблагодарили и проследовали дальше, на Сантьяго, оставив нас всматриваться в горизонт.
Впрочем, что там всматриваться? Прямо по курсу звёзды поблёкли, над горизонтом переливалось зарево. “Круизный лайнер, встречным курсом“ — разъяснил Питер — “Сейчас появится“ И впрямь, появился! — над горизонтом вставала мачта, расцвеченная прожекторами. Вот показался мостик, а вот и палуба за палубой выходят из-за горизонта яркими полосками, начисто забивая моё ночное зрение. Какие там ходовые огни, где? “Посмотрим, где мачта“ — пока я тёр ослеплённые глаза, Питер невозмутимо приник к биноклю — “Ага, прямо над мостиком. Значит, идёт на нас контркурсом. Надо связываться.“
Я настроился на шестнадцатый канал, вызвал круизный лайнер, подождал, повторил вызов… Никакого ответа, а между тем он уже показался из-за горизонта целиком, и вся сияющая громадина невозмутимо пёрла нам навстречу. На мой отчаянный вызов откликнулся только давешний сухогруз: “Слушай, земеля, это же круиз, у них радисты часто [bebeeep] пинают. Так что, готовь ракетницу!“ Ракетница в чехле, ракеты рядом в кармашках… блин, какой же там код: красный? Белый? — всё забыл на нервах! Белая ракета с шелестом ушла в зенит, лопнула и осветила нашу посудину. Через десяток секунд нас вызвали по рации. Голос недовольный, говорит по-английски с густым средиземноморским акцентом, среди фоновых шумов — явственное хихиканье. Стараясь не сорваться, повторяю запрос. Мне отвечают: “Всё в порядке, следуйте прежним курсом“. Какой, нафиг, прежний?! Вот мы, а вот они, идём навстречу друг другу. Да нас одним буруном перевернуть может! Ну их, такие курсы! Питер был со мной согласен.
— Вас не понял, вас не понял, сильные помехи. Отклоняюсь налево пятнадцать, налево один-пять, новый курс двести семьдесят, новый курс два-семь-ноль. Over.
Мы повернули влево на пятнадцать, а потом еще на десять, и всё равно туша круизника прошла в двух кабельтовых от нас. Ярусы палуб возвышались над нами стеной, грохотала музыка, с открытых балконов щёлкали вспышками. В довершение всего с мачты засиял прожектор, осветив наше судёнышко и ослепив меня и Питера. Вся команда как по тревоге высыпала на палубу. “Вот, гады!“ — выразил общее мнение Данил — “Аттракцион из нас сделали. Это они специально так!“ Снова ожила рация. “Мальчики, вы были восхитительны!“ — сказал из неё хмельной женский голос — “Извините Луиджи за невинную шутку, это я попросила.“ Я задохнулся, все цензурные слова куда-то делись. Вместо меня рацию взял Данил, процитировал статью Морского кодекса, время и координаты нарушения и вежливо попросил Питера занести всё в журнал.
Проводив морского мега-хулигана незлым тихим словом, свободные от вахты отправились по каютам спать, мы же с Питером снова вперили восстановившиеся глаза в горизонт. Почти сразу же оба увидели по курсу пару очень странных огней. Белые, как ходовые, они могли бы обозначать судно на ходу, но ни красного, ни зелёного мы не разглядели. Впрочем, если мы видим его борт, то оно точно куда-нибудь уйдёт, вправо, влево — неважно, освободив нам дорогу. Время шло, мы сближались, но загадочное судно оставалось прямо по курсу. Более того, белые огни слились теперь в один, что значило, что наш визави повернулся в нам кормой… или носом! На вызовы по рации нам отвечал только треск помех. “Давай уклоняться“ — решил Питер. Право двадцать!
Ночное море обманчиво: таинственное судно оказалось гораздо меньше, чем мы думали — и гораздо ближе! Мы обходили, оставляя слева по борту, роскошную круизную мотояхту. На её борту — ни шума, ни движения, ни даже всегдашнего гудения генератора. Темнота и тишина, только два габаритных огня, которые мы и видели. “Как ты думаешь, может, им нужна помощь?“ — задумался Питер. Пробужденный сменой курса и изменением оборотов дизеля, в кокпит вскарабкался зевающий Данил. Увидев яхту, округлил на нас глаза:
— Вы что здесь забыли? — прошептал он — Быстро рвать отсюда когти!
Когда яхта призраком растаяла за кормой, мы спросили Данила, чего он так испугался.
— Смотрите! — сказал Данил уже нормальным голосом — Дорогущая яхта лежит в дрейфе, да не где нибудь, а между Гаити и Кубой, без шевеления на борту. Скажите честно, нам это надо?
Крыть было нечем. Мы согласились с Даниловой логикой и продолжали нести вахту. Герои авантюрных романов непременно пошли бы на яхту и огребли на свою голову сюжета страниц на двести. Увы, вокруг нас была реальная жизнь. Данил теперь уже не ушел в каюту, а укрылся одеялом в кокпите.
— Как ни уйду спать, у вас опять приключение — проворчал он — Буду здесь с вами бдеть.
Он действительно провёл с нами остаток вахты, пока не вышли на смену Пол и Ник. Из-за этого и случились с нами последующие события.
Вы часто просыпались в невесомости? Я именно так и проснулся под утро той же ночи. Ощущение падения, вокруг — только воздух, темнота и вой в темноте, и потом резко — удар об подволок каюты лицом и раненой ногой. О-о-ой, что ж так больно-то! Сознание моментально включилось, на автомате схватился за поручень, и тут проснулось и подняло тревогу внутреннее чувство опасности. Что-то было не так. Опасно не так.
Беглый взгляд в иллюминатор — в свете палубного фонаря мечется и хлопает полотнище стакселя, облепив прижатую к борту человеческую фигуру. Опять волна в борт, да сильно как! Снова многоголосый вой, как ветер в трубе….
Ветер! Мы попали в шторм! Накинуть ветровку и сбрую — секундное дело, обуваться дольше: саднит ударенная по больному нога, потом приковылять наверх. В открытую дверь тут же ворвался ветер, несущий хлопья пены, чуть не затолкал меня обратно в салон. Ого, а я вовремя: вокруг бушует и ревёт, в кокпит захлёстывает пена, Пол с видимым усилием вцепился в штурвал, и больше никого на кокпите нет. “Где Ник?“ — он угадал мой вопрос, звук которого оборвал и унёс ветер, и только мотнул головой вперёд на палубу. Вся палуба освещена мачтовым фонарём, так что оступиться мне не грозит. Враскорячку доплетаюсь до стакселя, дёргаю запутанные шкоты. Парус с фырканьем уходит за борт, освобождая Ника, который тут же садится на палубу, не обращая внимания на хлещущие волны. “С тобой всё нормально? Не ранен?“ — он только улыбается и трясёт головой. Тащу его в кокпит, а навстречу мне уже ползут, пристегнувшись, Мэри-Лу и Питер. Отдав Ника им на попечение, остаюсь у мачты с Данилом: брать рифы на гроте, скручивать стаксель и закреплять всё по-штормовому.
Зимние шторма на Карибах налетают быстро, и почти без предвестников, ветер набирает полную силу за считанные минуты. Коварство стихии не было опасно для утренней вахты: опытный мореман Пол Джексон углядел приближение шторма за несколько минут. Ошибка его была в том, что, понадеявшись на свой морской опыт, он не стал будить команду, решив, что они с Ником справятся вдвоём. Дальше была заклинившая закрутка стакселя, сам парус, заполоскавший по ветру и прижавший Ника к леерам, да так, что еще чуть-чуть — и вытолкнет за борт и, в довершение всего — сдохший от перегрузки автопилот и гидроусилитель штурвала. Оказывается, я действительно успел вовремя.
Чуть отойдя от аврала, зашли в салон, и узрели там полтергейст в действии: все незакреплённые предметы под ударами волн встряхиваются в тесном пространстве салона как в огромном миксере. «Утюги за сапогами, сапоги за пирогами…». Утюгов, к счастью, не было, но мне прилетело в затылок пластиковой канистрой с маслом, а за Мэри-Лу погнался увесистый лоцманский атлас, кровожадно щёлкая переплётом. Хорошо еще что посуду мы её стараниями моем после, а не до, еды, а то бы еще и «Федорино горе» проиллюстрировали, хотя мне уже виденного в салоне хватило с избытком. Да-да, уважаемый читатель, признаюсь честно, я сбежал от прыгучих бутылок и летучих полотенец, на волю, в кокпит, оставив Судовладельца и Мэри-Лу бороться с вещами и Ника — предаваться самолечению пуэрториканскими запасами. Снаружи всё так же выл ветер и били волны, но паруса были зарифлены, вещи закреплены, и Пол держал курс, с усилием, но ровно ведя катамаран наперерез волнам.
Тем временем настало утро, и невидимое за тучами солнце взошло, осветив небо у горизонта, и показалось мне, что это задник исполинской сцены. Кулисами здесь были дождевые шлейфы туч, а зрителями были мы. И на этой сцене шло представление — на ней танцевала нечеловечески гигантская фигура, похожая на куклу из палочек, но огромная, достигающая головой туч. Одетая в водяную пыль, она изгибалась, как в восточном танце.
— Твистер, водяной смерч — сказал мне в самое ухо Данил. Только сейчас я заметил, что он одет, как и все мы, в ветровку, жилет и сбрую.
Тут из-за кулис выплыла вторая извивающаяся колонна, и они начали медленный танец, обходя друг друга. А дальше, за пеленой дождя, виднелись ещё, и ещё. Свистел ветер, бушевали волны, а мы чувствовали себя детьми, которые попали на таинственный праздник неведомых существ и, не дыша, во все глаза смотрят на происходящее.
До полудня шторм стих так же быстро, как и налетел, оставив после себя несущиеся рваные клочья туч, ветер на шесть баллов с порывами и резкую короткую волну. Как объяснил Данил, к северу от нас большие океанские валы дробятся на рифах и рождают этакую рябь, с полутораметровыми злыми волнами. От их ударов катамаран гудел как барабан, но держался.
Мы подсчитали потери. Можно сказать, дёшево отделались: одна погнутая леерная стойка, подтекающие иллюминаторы на правом борту, ненадёжный автопилот. Ещё одну потерю обнаружила Мэри-Лу, собираясь готовить завтрак: не работал холодильник. Тридцать литров его были загодя набиты всяческой снедью, которую мы расходовали экономно, понемножку на все шесть дней пути. Теперь всё это богатство разморозилось и больше одного дня не проживёт. Ко всему прочему, перелечившийся Ник поставил обратно незакрытую бутылку, и она упала от качки. Теперь холодильник предлагал нам на выбор колбасу с ромом, сыр с ромом и проспиртованные сосиски. И колбаса, и сыр по американскому обычаю были куплены уже нарезанными, и поэтому сейчас в пищу годились весьма условно.
Ник, мучимый совестью и похмельем, вызвался сварить обед из сосисок и макарон, но плита, пыхнув желтым огнём, отказалась зажигаться. Дело житейское, кончился газ в баллоне, у нас было еще два, в Пуэрто-Рико заправленных доверху. Пол сноровисто поменял баллоны, но и с новым дело не заладилось: плита молчала и не зажигалась. Данил подключил третий — та же история. Похоже было, что какой-то шакал из яхтсменов ночной порой поменял наши заправленные баллоны на свои, пустые, очернив душу кражей и сэкономив себе двадцать долларов. В довершение всего наши запасы галет промокли натёкшей из иллюминатора морской водой.
Чипсы и сосиски (холодные), сосиски и чипсы! — вот каково было наше меню на оставшиеся два дня перегона. Надо сказать, что теперь, когда гидроусилитель штурвала не работал, вахтенному приходилось трудиться всерьёз, чтобы удержать наше судно на курсе. Четыре часа усиленной мышечной нагрузки, пусть даже и сменяясь — калорий уходит прорва. Сменившиеся с вахты молотили наше скудное меню так, что треск стоял, и даже заспиртованные помидоры уписывали с благодарностью во взгляде. Мэри-Лу, глядя на это, страдала всей душой. Порывшись в куче барахла, оставленного в рундуках с чартерных времён, она разыскала там блесну совершенно психоделического вида и, наживив, отправила за борт. Судя по окраске и дредам, блесна была предназначена для ловли раста-рыбы, которая так далеко от Ямайки не водится, поэтому разнообразить меню не удалось.
Тем временем мы уже прошли узость Багамского канала и повернули на север, к Флориде. Толкотня волн закончилась, нас подхватил на свои могучие плечи Гольфстрим. Цвет воды изменился, стал густо-синим, среди волн часто просверкивали косяки летучей рыбы. Ночью, когда мы с Питером стояли вахту, рыбки искрами проносились над палубой. То ли ходовые огни их привлекали, то ли еще что-то. Во время обхода я обнаружил, что палуба ближе к носу буквально кишит летучими рыбами. Вот так улов, сам идет к нам в лодку! Недолго думая, я собрал их в ведро и залил морской водой. Меня они не впечатлили: вылитая мойва, хоть и с крыльями.
На следующее утро Мэри-Лу действительно обрадовалась улову и, тщательно выпотрошив каждую рыбку, выложила их на противень. Среди оставленной от чартерных времён всякой всячины она обнаружила пакет с углем, а монументальных размеров гриль с тех же времён украшал наш кормовой транец. Ветер раздул огонь под решеткой, на краткое время превратив наше судёнышко в пароход, а еще через пять минут, привлечённая запахом, на кокпите собралась вся команда. Последним появился Данил. Узнав, что именно печется на углях, он скривился:
— Ой, напрасно вы это делаете. Гадость эта летучая рыба: костлявая, и пахнет рыбьим жиром. Давайте лучше сосисок запечём, всё ж разнообразие!
Узнав, что сосисок больше нет, тяжело вздохнул:
— Вот вечно так: как ни возьмусь перегонять, фунтов пять сброшу.
Мэри-Лу тем временем выложила рыбу на бумажное одноразовое блюдо. Действительно, пахло от рыбы странно: если бы я сам собственными руками не ловил её этой ночью, подумал бы, что она «спит» уже третий день.
— Э — эх! — сказал Данил, открывая пакет с чипсами — А ведь совсем недалеко от нас была Куба.
— И что, Куба? — забеспокоился Судовладелец — нам на Кубу нельзя! Судно-то американское.
— Видите ли, — улыбнулся Данил — тут есть тонкости. Дело в том, что весь Багамский канал находится в пределах территориальных вод Кубы. Так что, хочешь не хочешь, а все суда проходят через них. С другой же стороны, кубинские рыбаки, наловив, к примеру, лангустов, чуть-чуть отплывают от берега, и вот они уже в судоходной зоне.
Глаза его прикрылись Данил размечтался.
— Идешь, бывало, Багамским каналом, чуть принял к югу — и вот они, рыбаки. Кричат: «Лангуста! Лангуста», и на вытянутых руках показывают во-от таких зверюг! — тут Данил развёл в стороны руки. — И валюты никакой не надо, сплошь бартер: ты им пива, они тебе лангуста, расходимся довольные!
— И тем самым нарушаете закон о торговом эмбарго Кубы — в голосе Пола Джексона сквозило ехидство — А если кто узнает?
— Вот потому американские яхтсмены строго блюдут законы, и никогда не меняют на пиво этих вкусных, только что выловленных, мясистых лангустов — сказал сурово Данил и решительно пододвинул к себе тарелку с летучей рыбой.
Ну вот и последний, шестой день нашего путешествия. Удивительно спокойный, надо сказать. Разношерстная наша команда втянулась в ритм, мы уже не стучимся об углы, даже в ночной темноте салона, и без будильника просыпаемся на вахты. Ветер как был так и остался, почти семь баллов, но мы к нему уже привыкли. Нам помогает течение, и Пол с гордостью уже дважды выводил в журнале скорость в девять узлов. Мы приспособились-таки кипятить воду на гриле, и я соорудил на обед макароны по-флотски, правильные, с тушенкой. Даже раны, полученные в плаваньи, у всех зажили, несмотря на влажность и постоянную нагрузку. Только я шкандыбаю на хромой ноге как Джон Сильвер.
Под вечер шестого дня появилась сотовая связь, первым у Данила на старомодном, но до жути мощном аппарате с внешней антенной. К нему тут же выстроилась очередь «на позвонить». Я тоже дождался и обменялся счастливыми репликами с семьёй. Слышно было всё еще плохо, но радость в голосе родных было не скрыть. Почти сразу же забеспокоился Пол: ему могли звонить заказчики по поводу многочисленных его проектов, включил свой телефон и отправился на левый борт, как будто разница в четыре метра могла помочь.
Близость берега чувствовалась в воздухе, несущем запах пальм и бензина, в криках чаек и снова изменившемся ритме волн. Все наши распаковывали сумки, вывешивали сушиться или клали под матрас «гладиться» рубахи. В гальюнах брились, расплёскивая неприкосновенный запас воды. Мэри-Лу в салоне сосредоточенно красила ногти, и от ударов волн дребезжала на столе косметика.
Мы с Данилом обходили катамаран вдвоём, составляя список поломок для страховой компании. Список получался длинный, но всё по пустякам.
— Не стоит это предъявлять страховщикам — рассуждал вслух Данил — Они, конечно, выплатят, но потом страховой взнос задерут. Мы лучше сами.
С этими словами он полез в машинное, откуда через минуту вернулся озадаченный.
— Иван, попробуй запустить второй дизель! — попросил он. Я нажал кнопку, повернул ключ… Дизель не запускался!
— Сдохла пусковая схема, причём, где-то закоротило — поставил неутешительный диагноз Данил. — Пусковые аккумуляторы разряжены в нуль. — Да уж… Выходит, мы дойдем на одном только дизеле…
— И если он заглохнет, его больше не запустить.
Как-то мне фатально не везёт на двигатели в пути. Не первый, между прочим, случай.
— Land ahoy!! — выкрикнул Пол с борта, и кокпит над головой задрожал от топота бегущих ног. Вылезли и мы. Право, на это стоило посмотреть: на фоне закатного солнца прямо из океана вставали небоскрёбы Майами.
— Ну вот, мы у цели — сказал Данил — Еще четыре часа — и дома.
Четыре часа мы шли вдоль постепенно меркнущей линии заката и разгорающихся огней. Фары машин, вспышки рекламы, линии фонарей вдоль улиц — а мы, похоже, отвыкли от всего этого. К причалам Форт-Лодердейл мы подошли уже поздно, в самый отлив. Данил пригласил Судовладельца к штурвалу.
Маневрировать в тесном канале против отливного течения — дело и так не простое, в порывистый ветер, да на одном дизеле — сложнее в разы. Мы чудом разминулись с буксирами, волокущими плавучий док, потом долго нацеливались под мост. Данил, кажется, пожалел о своём опрометчивом решении. На лбу Судовладельца выступили крупные капли пота. Остальные могли только сочувствовать и стоять по бортам с кранцами, на всякий случай. В очередной раз промазав мимо створа, Судовладелец не выдержал и взял рацию.
— Pan-pan, pan-pan. Катамаран …, маневрирую в канале против сильного отлива, имею проблемы с двигателем. Прошу помощи.
В ответ рация чихнула и сказала сонным голосом:
— Катамаран, вы к первому пирсу сами причалите, или вам нужна помощь?
— Причалим, причалим! — сказали, показалось мне, мы все хором.
— Хорошо, чальтесь там. Эту ночь забесплатно. Пришлю к вам таможенника, а завтра посмотрим что и как.
Дважды просить нас было не надо. Катамаран был немедленно притёрт бортом к свободному месту на пирсе № 1. Тут же был прокинут электрокабель и шланг с водой (бесплатно же!), и мы, будто не было долгого стояния с кранцами, зашуршали по судну со швабрами, отмывая его от сантиметровой толщины соляной корки. Заправившись водой под пробку, сошли на берег. Как же это странно, быть на берегу после недели в море! Земля стоит под тобой и совсем никуда не двигается, а вокруг всё какое-то пёстрое, быстрое и маленькое. Даже голова кружится с непривычки. Решил пройтись вдоль пирса и адаптироваться, Данил присоединился к прогулке.
Первый пирс Форт-Лодердейла — это ярмарка тщеславия, выставка напоказ воплощённой американской мечты. Наш кораблик (сорок пять футов длина, двадцать метров мачта) не просто потерялся среди стоящих громадин: его невозможно было разглядеть! И ведь все эти суда — чьи-то частные яхты, буквально, лодочки для покатушек. “Я говорил“ — продолжает разговор Данил — “Тузик надо брать самый большой, который только можно упихнуть на палубу. Вот смотри!“ — и показывает на одну такую яхту. Там на кормовой шлюпбалке висит тридцатифутовый катер. Хмм, а на верхней палубе вообще вертолёт: “Предводитель команчей живёт в пошлой роскоши“. Дошли до ночного кафе, посмотрели в меню, разглядели ценники, крякнули. Что ж теперь, возвращаться к нашим с пустыми руками? “Зачем же с пустыми?“ удивился Данил — “У меня здесь машина на стоянке, прокатимся“. На даниловой машине, старом пыльном джипе с брезентовым кузовом, мы посетили пару магазинов и, вернувшись, устроили настоящий пир, первый на твёрдой земле. На следующий день нас ждал ремонт, перегон на финальную стоянку, а меня — обратная дорога.
Я вернулся домой загорелый до черноты, хромой, привезя для маленькой дочки красивую розовую раковину. “Хорошо походил?“ — спросила меня жена, и на мой утвердительный кивок загадочно прищурилась: “Это важно, потому что следующие полтора года у тебя не получится“. Так я узнал о грядущем прибавлении в семействе.
Прошло время, и за это время много интересного и разного случилось в моей жизни. Из той моей команды только Судовладелец подаёт о себе весточки: из Вальпараисо, Гонолулу, Сиднея… Судя по всему, дела у него идут неплохо. Данил устроился на работу, опять по специальности, только уже без командировок в Россию. Мои детки подросли достаточно, чтобы самим читать (и сочинять!) истории про пассаты, шкоты, кильблоки и прочие жвакагалсы. Этой весной мы с ними решили пройти по Карибам. Я думаю, нам будет о чем написать.
Сергей Черных
Не воруйте у штурмана карандаши
Как оперативно обнаружить и ликвидировать бардак в Военно-морском флоте
Последнее воскресенье июля — День Военно-морского флота (ВМФ). С чем всех причастных, как всегда, поздравляю. Бывших моряков, тем более военных, не бывает. И без разницы, сколько лет ты отдал службе — два года, десять, двадцать или еще больше. В любом случае это годы, о которых вспоминаешь всегда. Даже если это были нелегкие годы. Потому что со временем плохое забывается, а хорошее помнится всю жизнь. Хорошее — это флотская дружба, верность товарищей, их готовность стоять за тебя, защищать тебя и не сдавать. Это девушка или жена, которая ждет, когда ты вернешься из похода. Это флотский юмор, без которого служба невозможна. Это когда после визита к начальству ты приходишь на корабль, обвешанный, как елочка, взысканиями, а сосед по каюте говорит: «Не волнуйся, не ты первый, не ты последний. Начальство останется на берегу, а мы по-прежнему будем ходить в море. И чихать нам на начальство. Нам надо дело свое делать».
Поделиться книгой: