Лейтенант сразу сник, а строй застонал.
— На вашем примере мы проведем показательное мероприятие, а потому помимо меня и комбрига в нем будут участвовать члены партийной комиссии и комитета комсомола, ожидается прибытие корреспондента флотской газеты и инспектора политического управления! — продолжал рубить фразу за фразой, вошедший в раж политработник. — Завтра будет составлен план и назначенные ответственные за каждый пункт! Невесту с женихом, родителей и прочих я буду посписочно инструктировать лично! Опыт первой безалкогольной свадьбы будет обобщен и распространен во всех соединениях флота!
Когда поникший лейтенант встал в строй, тот отшатнулся от него как от чумного. Минет перестройка, канет в лету реформация, растает как талый снег демократия, но до конца своей службы лейтенант Пупынин так и останется для всех "лимонадным Джо".
Увы, все происшедшее в тот теплый майский день на причале ОВР было только первой перестроечной забавой — борьбой за всеобщую трезвость.
Буквально спустя несколько дней зоной тотальной трезвости был уже объявлен весь Балтийский флот, а заодно и Латвийская республика. Что это означает на практике, все очень скоро почувствовали на себе. Первым делом прикрылись все питейные заведения и соответствующие магазины. На весь город был оставлен лишь один дохлый магазинчик, очередь в который занимали едва ли не с вечера. Но и это не все! Внезапно сверху в массы упало некое постановление, в коем говорилось, что гражданам в спецодежде водки в руки не давать! А потому, когда, отстояв несколько часов в гудящей и галдящей очереди, овровские ходоки, наконец-то, протянули свои мятые рубли в вожделенное окошечко, их оттуда послали куда подальше:
— Видите написано: «В спецодежде не выдавать», а вы, куда в форме своей за водкой лезете! Идите отседа, пока милицию не вызвали!
— Но ведь это военная форма, а не какой-то там рабочий комбинезон! — пытались, было, слабо протестовать, огорошенные услышанным, ходоки.
— Все одно спецодежда! А потому вам отпускать товар не велено! Так что не держите очередь, отходите! Я из-за вас неприятностей иметь не желаю!
В родной же бригаде, тем временем, все поголовно дружно подписывались на новомодный журнал "Трезвость и культура". Груды этих журналов валялись теперь повсюду. Читать их, впрочем, можно было только по утрам, да и то тем, у кого нервы покрепче. Вечернее чтение грозило обернуться ночными кошмарами. Дело в том, что содержание "трезвостей и культур" составлял жутчайший подбор душераздирающих историй из жизни алкашей и их детей-олигофренов с неизменными красочными суицидами в конце каждого повествования. Еще страшней были иллюстрации, с которых на перепуганных читателей скалили зубы, потерявшие человеческий облик монстры. Теперь на политинформациях, лекторы устраивали диспуты о том, какая статья сегодня является более злободневной: "Жизнь в белой горячке" или "Смерть на дне бутылки"? Что касается матросов, то им новый журнал, несмотря на всю рекламу, не понравился. Сделанный из толстой лощеной финской бумаги, он был очень жесток, плохо мялся, а потому совершенно не подходил для употребления.
Машина борьбы за трезвый быт тем временем набирала все новые и новые обороты и все с замирание сердца ждали, кто же окажется ее первой жертвой? Шли дни, однако показательной жертвы все никак не могли найти. Бригада словно вымерла. Жертва явно не хотела попадаться. Даже самые отпетые алкаши ходили теперь трезвее грудных младенцев и только глаза их, полные невысказанной муки, говорили о том, что терзало ныне их души и сердца. Комбриг и начпо нервничали. В соседних соединениях уже провели пару-тройку показательных четвертований над попавшимися с запахом. Наверху это было оценено как проявление бдительности и принципиальности. На робкие же доклады овровского начальства, что у нас, дескать, пока все спокойно, сверху слышался командирский рык:
— Не верю! Не может быть, что бы ваши алкоголики так быстро перестроились! Вы или плохо ищите, или занимаетесь очковтирательством!
И то и другое в то судьбоносное время звучало почти как приговор. А потому бедный начпо теперь почти дневал и ночевал на кораблях, обнюхивая всех, кто попадался ему на пути. Для этого он с каждым встречным утомительно долго здоровался, и что-то задушевно распрашивая, одновременно, что есть силы, втягивал носом воздух.
— Ну что? — выспрашивал его комбриг, после очередного рейда. — Отыскал хоть одного!
— Прячутся, заразы! — горестно сокрушался начальник политотдела. — Но от меня не укроются, я и под землей найду!
— Может закусывать чем-то стали! Они ж, сам знаешь, какие у нас хитрющие! — размышлял вслух комбриг, машинально крутя в руках покрывшуюся пылью рюмку. — Ты по глазам смотри. У кого блестят, того и хватай!
Но и глаза в ОВРе не у кого теперь не блестели. Да и с чего им было блестеть, когда вся жизнь для обитателей бригады превратилась отныне в сплошное воспоминание о далекой и счастливой жизни, когда все было дозволено.
— И почему люди не верблюды! — горестно вздыхали в кают-компаниях, давясь осточертевшим компотом. — Налили бы себе шильца в горбик загодя, а сейчас и кайфовали помаленьку!
Что же касается жертвы, то она все же была найдена, однако, при обстоятельствах о которых ни комбриг, а уж тем более начпо, никак не могли и предположить.
Все случилось на бригадной научно-практической конференции "Пьянство — враг боевой готовности". Какой вклад в мировую науку собирались внести бригадные ораторы, так и осталось для всех загадкой, но сама конференция шла довольно бойко. Каждый из выступающих, как мог, клеймил все плохое и хвалил хорошее, перемежая свою речь сочными цитатами из вступлений Генерального секретаря. Комбриг искоса поглядывал на сидящего рядом командира военно-морской базы. Адмирал привычно подремывал, сохраняя суровое выражение лица. Начпо тоже поглядывал на сидящего в президиуме инспектора политуправления, как мы мол, дескать, громим треклятое пьянство. Инспектор, однако, в ответ лишь кривил рот:
— Перцу! Перцу в выступлениях маловато! Задор комсомольский не чувствуется!
Какого перцу хотелось инспектору, начпо так и не уяснил, а что касается задора, то тут же принялся искать глазами в зале своего помощника по комсомольской работе.
Лейтенант Шура Кельбус, тем временем, мирно посиживал в глубине зала, наслаждаясь чтением рваного журнала с окончанием романа о детях Арбата. Ни начала, ни продолжения романа Шура не читал, а потому теперь, силился проникнуться пониманием тягостей судеб книжных героев, которых все почему-то не любили и за что-то устраивали по ходу сюжета всяческие пакости. На душе помощника начальника политотдела по комсомольской работе было чисто и светло. Свою задачу на конференции Шура уже блестяще исполнил. Перед ее открытием он, поднялся на трибуну, и хорошо поставленным голосом объявил:
— Предлагаю избрать почетный президиум нашей конференции в составе Политбюро ЦК нашей родной коммунистической партии во главе с неутомимым борцом за перестройку, демократизацию и трезвость генеральным секретарем товарищем Горбачевым!
Слова его заглушил шквал запланированных аплодисментов, после чего Шура сказал:
— Позвольте ваши аплодисменты считать за единодушное одобрение моего предложения!
На этом его миссия на сегодня считалась завершенной, а потому чтению о трудной и опасной жизни московских юношей Шура предавался с чувством исполненного долга. Когда же он случайно, подняв глаза, и внезапно встретился взглядом с пристально смотрящим на него начпо, то просто онемел, не в силах понять, что же от него еще требуется. Меж тем начпо недвусмысленно кивнул своему помощнику на трибуну, а затем, привстав, и изобразив предельную веселость на своем лице, объявил:
— А вот тут комсомол наш еще руку тянет, выступить хочет! Тоже есть что сказать! Дадим, товарищи, слово комсомолу? Слово предоставляется лейтенанту Кельбусу!
Соседи по ряду с неодобрением поглядели на Шуру. Время было уже вечернее, конференция явно близилась к своему завершению и еще один неожиданный, тянущий руку выступающий был всем неприятен. Шура же, услышав даденную ему команду, отложил в сторону рваный журнал, бодро встал и поспешил к указанной ему трибуне. Что и о чем говорить, он не имел ни малейшего представления. Единственное, что он успел вспомнить, поднимаясь к трибуне, это то, что пьянство — враг боевой готовности. С этого тезиса он и начал свое выступление. Повторив его несколько раз, Шура на минуту задумался, о чем же еще можно поведать залу. Начпо был мрачен, комсомольского задора явно не получилось, а инспектор, наоборот, что-то обрадовано строчил в свою книжечку.
— Ну а как боретесь с пьянством лично вы? — начал подсказывать своему помощнику начпо, краем глаза следя за полетом инспекторской ручки.
— Как я!?
В голове Шурика что-то прошуршало, а затем щелкнуло. Он внезапно обвел глазами и зал и президиум, а затем, ударив себя кулаком в грудь, заголосил, почти крича:
— Товарищи! Помните, когда я в прошлом месяце не вышел на службу, сказав, что у меня болел зуб! Обманывал я вас тогда! Никакой зуб у меня не болел, Просто с вечера я так перебрал в ресторане, что утром не мог подняться! А помните, когда я две недели назад пришел утром с фонарем под глазом! Не упал я тогда в темном подъезде, а подрался по пьянке! А когда я от простуды слег на той неделе! Так-то я достал самогона и так напился, что провалялся всю ночь в подворотне! Но теперь на нашей конференции я все осознал и так много больше пить не буду, потому что пьянство — враг боевой готовности!
Из глаз Шурика брызгали слезы искреннего раскаяния. Зал потрясенно молчал. Комбриг и начпо сделались белее снега. Командир военно-морской базы, проснувшись от наступившей тишины, недоуменно оглядывал всех, а инспектор что-то писал с утроенной скоростью, приговаривая себе радостно под нос:
— Это же натуральный инспекторский факт! Иш, в политотделе собственного алкоголика взрастили!
На мгновение, оторвавшись от записей, он приободрил поникшего начпо:
— Готовьтесь, голубчик на парткомиссию флота! Эко вы тут у себя змия пригрели!
К середине следующего дня Шурик Кельбус был снят со своей должности и отправлен в ссылку замполитом в строительную роту. Непонятый и обиженный, он все еще никак не мог понять, за что же на него обрушились этакие несчастья. Сослуживцы ему тихонько сочувствовали, помогая собраться в неблизкую дорогу, а комбриг, подойдя и положив руку на плечо, сказал с отеческой теплотой в голосе:
— Ты у нас, как Юрий Гагарин, самый первый! Он страдал за человечество, а ты за перестройку! Но не волнуйся, следом за тобой пойдут и другие! Перестройка только начинается!
— А я и не волнуюсь! — вздохнул Шура, засовывая в чемодан рваный роман об арбатских детях, чья горемычная судьба казалась ему теперь куда счастливей собственной.
Была весна 1985 года, и все на самом деле еще только начиналось…
Виктор Белько
Супружеский долг и все-все-все!
Был у меня друг — теперь он навсегда остался в 2018 году, так уж сложилось, "нас уже не хватает в шеренгах по восемь!" И уже много и многих… Светлая ему память!
Он, как правило, добродушно ворча, отвечал жене на вопрос, чем же таким он был занят сегодня. Ну, конечно, кроме досадного пребывания на рабочем месте и спасения мира от дураков.
Как правило, разнообразием версий он не отличался: " — А я исполнял свой супружеский долг! — Ну, и как? Успешно исполнил? — Ну почти! По объективным причинам не успел завершить!!! Мусор — вынес, ковер из спальни — выколотил на снегу, а вот с картошкой хуже — магазин закрылся! Вот пойду на обед завтра, по дороге куплю и занесу…"
Но, как всегда, у жены — у жен — есть претензии к исполнению супружеского долга. А супружеский долг — это вам не только вынести мусор, принести картошку и еще много чего!
Ага, еще! Так вы об этом? О таинствах брак? Нет, братва, даже не думайте! Это не долг, это — вам вроде поощрения, как снятие ранее наложенного взыскания на военной службе…
Там много чего еще, например — сменить сгоревшую электролампочку, починить розетку, сантехнику… А, кстати, вы не обращали внимания, что лампочки перегорают, всякие электроприборы выходят из строя, сгорают утюги и дохнут батарейки, а на кранах и душе летят прокладки и резьба исключительно после воздействия нежных ручек жены. А если вдуматься — то именно на них выясняется, что дома кофе вдруг закончился, или там шоколад, конфеты… Нет, водка — нет, это уже из другой оперы!. Вот, именно поэтому, у большинства ураганов ласковые женские имена!
Мужики — наши сослуживцы, сотрудники и соседи — конечно, "мастаки!" Некоторым по силам подковать блоху, соорудить модель "Двенадцати апостолов" с невероятной деталировкой, выгнать в гараже исключительный самогон и правильно его настоять на целебных травах — от всех болезней и даже землетрясения спасает, или там оборудовать гараж, и разобрать свой автомобиль — как словно мясорубку старой модели.
Но! Лучше обзавестись полезным знакомством среди слесарей своего участка, а не то — соседи в опасности… Вот у нас механик — корабль всегда в исправности держал, а попросила жена как-то в туалете бачок починить. Запросто! — отвечает, и вместо того, чтобы купить новый, современный, решил реанимировать старый заслуженный. Как итог — жители третьего, второго и даже первого этажа тренировались в борьбе за живучесть! Во-как! а ведь совсем-совсем "не рукожоп". Но — не так карта легла!
Нет, мужики в гарнизоне тоже … с головой и руками, через одного — инженеры! А все претензии к ним потому, что — нет времени, то дефицит сил, то — упадок желания. А что — чаще всего бывает — всего вместе не хватает катастрофически!
Знаю пару-другую приятелей, которые, — когда страсти накаляются — собирают и разбирают дежурную розетку. Или выключатель, как трехлинейную винтовку или автомат Калашникова.
С умным видом! Даже высунув кончик языка от усердия. Станиславский от зависти дар речи потерял! Театр одного зрителя! Жена видит — мужик-то делом занят! Хозяйством! Хозяин — однако! И все во имя родной боевой подруги! Короче — работает!
И вот тут … Вот слушай, для иллюстрации! Запоминай, молодой, пока мы живы! С таким приемом лучше запоминается, так наука гласит!
Значит так, была одна хорошо знакомая мне пара. Где? Да неважно, в каком таком-растаком городе-гарнизоне. Везде, плюс-минус! А у них в квартире вдруг что — то стала самостоятельно открываться дверь в ванной. Не то — подсохла очень, зима, батареи шпарят, как котлы в аду! А не то отсырела, мало ли… И прибил хозяин на дверь кусок резины-уплотнителя. Вроде исчерпан инцидент, но хватило не на долго.
Жена открыто советует, усмехаясь, и угнетая мужнину инженерную мысль: — Дима, ты бы просто шпингалет бы взял и прибил — с внутренней стороны, с ушком, и всё!
Но как-то руки не доходят — неделю, другую..: Раз даже купил этот самый шпингалет, но оставил его где-то в команде, на службе… А там кто-то ему ножки приделал. Бывает! Сопрут всё, что не приколочено, а если и приколочено — то сопрут, конечно, а гвозди хоть останутся…
— Что? Спрашивает Дима. Где и когда? — Жена уже рычит: — Вот смотри, замочек не сделаешь — вот схожу в "Палую" найду любовника — он-то быстро поставит! Шпингалеты и прокладки — куда и сколько угодно!
Опять — клятвенное обещание! А с утра вдруг в море — срочный выход! Кто бы мог предположить! Все просто, как апельсин: — На соседней лодке — кто-там по его специальности срочно заболел, прямо с причала "Скорая" увезла. А Дима по этому же самому причалу идет себе, и не чувствует даже, что отъезжающая в сиреневом дыму госпитальная таблетка лягушачьей окраской проехалась не по причалу, а по его беспечно — радужным планам. Ага! а вон уже торпедист из его боевой части догоняет, пыхтит, как паровоз от усердия! короче, с причала удрать не успел, набрал себе кое-каких запасов на выход, все остальное командир "соседки" пообещал выдать — минер тут не виноват! А через четыре часа лодка уже прошла узкость. Вышли-то на 45 суток, а вернулись — через два месяца. На "сменщице" потек перископ и его долго и безуспешно ремонтировали. Тоже "рукожопы" попались на заводе.
Вернулся муж домой, по пути отбился от приятелей, навязывавшихся в гости. — Нафиг пошли! Жену два месяца не видел, а тут ваши рожи на халяву пить и трескать будут! Успеется! Куда я от вас денусь? А сегодня мне встреча с родной боевой подругой куда как дороже банальной пьянки, пусть и поле двухмесячной абстиненции!
Дома! Вот Дима — дома, в конце-концов, стол накрыт, честь-по — чести.
— Здравствуй, дорогая жена! — скорее — в ванную, мыться, приводить себя в порядок, сбросить форму, в которую въелся напрочь, неистребимые запахи железа и соляра. В лодке к ним привык, а здесь…
И заходит в ванную комнату, там уже готово чистое полотенце, свежее нательное белье и …. Вдруг смотрит минер — а на двери-то новенькие шпингалеты. Целых — три …
— Р-р-р! — проворчал старый, опытный фокстерьер Чарли — что, видимо, означало: — А ведь предупреждали тебя, а ты — не внимал, отмахивался, да сдвигал свои действия "вправо", как планы на службе!!! А жизнь-то — она тебе не служба! не все можно сдвинуть-то "на потом". Он знал, видимо, что говорил!
Виктор Белько
Дела давно минувших дней… Когда метель за окном качает старый, скрипучий фонарь…
Север, полярная ночь, начала рабочего дня.
У военных — все не как у людей! Например, вы знаете, что Новый год у них начинается 1 декабря, а не как у всех порядочных людей с 1 января? Ну, то-то! Это, конечно, имеется ввиду «Учебный год в боевой подготовке». Во — как! Вообще-то — разумно! На кораблях и в частях успеют закрыть все текущие административно-технические вопросы, подготовить документацию, устранить все залипухи и замечания. Которые не успели — до 1 декабря. И вот тогда — и только тогда — они смогут со спокойной совестью и с чистыми руками сесть за праздничный стол с 31 декабря по … Штурман, кстати, а по какое у нас в этом году будут выходные на Новый год? Ага, ну — в самый раз! Новогодняя ночь с 31 на 8. Сразу оговариваюсь — это уж кому как повезет! Те кто на кораблях — у тех свои календари и графики!
Итак, зачеты — необходимая деталь служебного роста и существования…
Под дверью одного высокого военачальника (где-то 194 см роста) скопилось несколько корабельных офицеров — собираются закрывать какие-то зачетные листы, у него лично, по грозному требованию адмирала. Никого пока к нему не пускают. Офицеры нервно листают шпаргалки. Тут же стоят два старших офицера — штабной и командир лодки, видимо — на инструктаж. Непроинструктированный командир — опасен, не проинструктировавший — преступник!
Дверь, наконец, открывается, оттуда выходит капитан 2 ранга — рука — на перевязи, на лбу — ссадина, на лице — слегка кровавый пластырь, и довольно свежий «фонарь. Из глубин кабинета слышится напутствие — Лечись, как следует! Слушай докторов, они у нас правильные! От опеки жены удирать не спеши! Дней через пять вызову, если что! А так — отдыхай. сил набирайся!
Офицеры недоуменно переглядываются. Подводник, уловив, настроения младших офицеров, похлопал «инвалида» по здоровому плечу: «Держись, Саня, все нормально будет! Отпуск от деда Мороза тебе подвалил!». Когда тот скрылся в коридоре, командир лодки заговорщицким тоном, полушепотом пояснил: — Третий раз Саня не может зачеты сдать! Достал адмирала! Ну и вот … Тот слегка погоречился… Он как-то со своим водилой «уазик» из кювета вдвоем вытаскивали! Вместо трактора, который застрял …
В эту минуту выходит контр-адмирал, спортивного вида, ростом 190 — не меньше, устало потягивается и говорит:
— Кто там следующий смелый и отважный?
В рядах соискателей — замешательство. Заметив подводника:
— Здорово, Потапов! Да, со своей ныряльщицей-свиньей мороженной потренировал ты вчера водолазов из ПДСС! Молодец! Без подвигов — никак! Наслышан!
— Уже застучали меня, товарищ адмирал!? — фыркнул командир лодки?
— Не застучали, а — доложили! Вот застучали — это когда меня. А если — мне — произвели своевременный доклад, вот! — назидательно махнул рукой начальник. — Ладно, дело житейское! И не такое бывает! Как-то целый преобразователь поставили на заданную глубину…Бывает, ибо кому — не везет, у кого руки — не оттуда растут! Пройдет, Давай-ка ты, со своими бумагами, я тебя по-быстрому отпущу. Остальным взбодриться и молиться! Не листайте эту муть зеленую — пред смертью все равно не надышишься — говорит наш мудрый народ! У нас вот так!
…На самом деле, слегка помятый капитан 2 ранга просто попал в аварию, в их машину с разгона въехала гражданская «хлебовозка» из другого городка, не сумев вовремя затормозить на заледенелом спуске. Ну, а подводник никак не смог не разыграть младших офицеров … Для поднятия тонуса… Даже кусая себя за язык — против традиций не попрешь! Флотская подначка никогда не спит, только дремлет, призывая к бдительности.
Виктор Белько
Рассказ № 3
А был такой случай: Жеребчиков и шкипер
… Начальник штаба дивизиона Эдуард Геннадьевич Нивин, уезжая в академию, подарил Жеребчикову свою домашнюю канарейку вместе с шикарной клеткой. Вот взял и подарил. На добрую память. И не от щирокой души — у Николая тут сомнений не было, он даже иногда сомневался — была ли у того душа вообще, а просто бедолагу девать было некуда. Верно, «душа у НШа» все-таки была!
Говорят, она еще и пела когда-то, но видимо, обладала снобизмом и скверным характером, и просто никак не хотела петь новому хозяину и его друзьям в простой корабельной каюте.
Отнести канарейку домой было пока нельзя — во-первых, был еще «кобелиный сезон», и жена с сыном еще не прибыла в Загрядье с любимых ею Юго'в. Во-вторых, его боевая подруга вовсе не радовалась перспективе кормить желтенькую птицу и, особенно, чистить за ней клетку.
Так и жила эта птичка, чистый «лимон на ножках», в клетке над командирским столом. Нет, понятно — в период высоких посещений клетку прятали в пост к «шаману» или еще куда — иначе начальники бы не поняли и удивились. Но большей частью…
И вечерами, при свете настольной лампы, Коля Жеребчиков курил папиросы «Казбек», выпуская дым кольцами, рядом с ним устраивался кот Шкипер, в отличие от наглой птицы искренне любивший своего командира и лишь его признававший хозяином, и они вместе — Коля, Шкипер и канарейка, коротали вечером редкое свободное время. В море доставалось от качки и коту и птице… но — все терпели друг друга. Может быть, и с трудом. До поры, до времени… Клетку, понятное дело, чистил не Жеребчиков (еще чего!), а приборщик каюты, тот же корабельный «шаман»-СПС. Кота тоже кормили вестовые, но иногда и сам Коля — в знак особой признательности в статусе Великий Кормитель.
Бывало, что Николай хвастался друзьям и знакомым, как дружат Шкипер и птичка. Действительно, как только появлялся Шкипер, канарейка начинала метаться по клетке, вскрикивать. «Радуется!» — восхищался Жеребчиков. «Да нет, пятый угол в круглой клетке ищет!» — возражал мудрый замполит Володя Нешевелин. Он-то знал — работа с личным составом — пусть пока и недолгая — напрочь отучила давать своим наблюдениям светлые прогнозы. Тут не ошибешься! Кроме того, политработник почему-то находил много общего в поведении матросов и в повадках этих шкодливых и вороватых домашних животных в красивых меховых пушистых шубках. Чем ближе узнаешь людей тем больше нравятся… даже коты! Это точно, каждый командир приходит к этой мысли быстро.
А кот всегда устраивался перед клеткой и смотрел своими желтыми пронзительными глазищами на прыгающую по клетке птичку. Он даже когда спал, то одним своим желтым глазом, не мигая, подсматривал за канарейкой. Контролировал!
— Смотрите, как он ее любит! — хвастался командир.
— Ага! Только думает, что без перьев она будет и лучше. и вкуснее! — опять ехидничал замполит. И — накаркал, записной злыдень!
Хитрый котяра, используя богатый корабельный опыт, научивший его открывать разные двери и ящики, даже крючки на дверцах шкафа на камбузе сбрасывать умел, ворюга генетический, смотрел и смотрел на птицу и людей и делал кое-какие выводы. Кстати, Шкипер уже умел даже открыть кран в умывальнике, когда хотел пить. Вот закрывать его он не умел или не хотел — может, и назло. Тогда Жеребчиков сидел в море без воды, которая вытекала напрочь из бака-накопителя. Но — терпел, что взять с полосатого обормота?
Так вот, улучив момент, кот все-таки сумел открыть нехитрую защелку на клетке, а уж распахнуть дверцу и достать оттуда птицу… короче, когда Жеребчиков спустился с ходового мостика и открыл дверь каюты — там были только довольный Шкипер и кучка желтых перьев. Кровь бросилась командиру в голову, он схватил своего пушистого друга, так надругавшегося над его верой в торжествующую любовь и выбросил в иллюминатор.
Как он потом страдал! Как материл свою вспыльчивость! Точно говорят, что гнев — кратковременное безумие! Но поздно пить «Боржоми», когда почки уже отвалились! Не приклеишь! Нет пока такой машинки, чтобы открутить время взад!
Когда Коля, одумавшись, успокоившись — хищник есть хищник, пусть и комнатный, но работа у него такая… решил спасать бедолагу, он кинулся на верхнюю палубу, но нигде-нигде не было следов его друга Шкипера, певшего ему вечерами такие уютные песни… Утонуло в холодной воде бедное животное, преданное любимым хозяином! Совесть злой крысой грызла очерствевшую душу командира.
— Если совесть мучает — значит, она, все-таки есть у командира! Странно! — злорадно заключал Бобровский. Оставаясь на борту корабля старшим пять дней в неделю из семи, он оч-че-нь сомневался в наличие у своего отца командира этого самого рудиментарного органа — совести, морали или души — как кому нравится.
Забегая вперед, справедливости ради скажу, что, став командиром корабля, и, наконец-то, обзаведшись молодой женой, Дима Бобровский очень любил ходить на сход при любой возможности и совсем разлюбил свою уютную каюту. Сначала было именно так. И тогда старпом его сидел на корабле по шесть дней… Дима совестью вовсе не мучился, считая, что уж онто свое полностью «отсидел»… А вот когда у него появился маленький ребенок, Дима делал добрые жесты — щедро отпуская старпома на берег — и два, и три раза, даже — было — четыре! А для чего, понятно? Всё верно — чтобы самому, наконец, спокойно поспать… Целую ночь, часов шесть подряд — такое счастье, какая роскошь!! У кого были маленькие дети, родившиеся в период корабельной службы — тот поймет. Но вот это все будет потом — года через три… а пока…
А тут вдруг Коля Жеребчиков, обходя свой «крейсер» в ночное время и озирая его командирским оком, вдруг как-то увидел… призрак кота Шкипера, который прошмыгнул из двери камбуза прямо в матросский кубрик.
«Да, загрызли меня муки совести… поделом, однако… усталость, опять же!» подумал он. Человек-то он был не злой, даже — вне кораля — добродушный. А злые поступки совершал только исключительно оправдываясь своим суровым статусом.
Это помогало побеждать некий внутренний психологический дискомфорт, свойственный порядочному человеку, нарушившему моральные нормы, привитые еще в детстве гуманным воспитанием.