Помоги проекту - поделись книгой:
— Дадут! Я, бля, прямо здесь тебе отпуск дам! Скоко патронов спалил? Твою в душу! Меня Костиков повесит на яйцах за них! Вместе в «отпуск» отправит на губу! — Мичман с караулом ещё долго шарят по густющей субтропической траве, добросовестно собирая клещей. Из темноты периодически доносилось «Ой, бля!» Это они падали, запнувшись о старый ящик или наступив на ржавый обруч от бочки, что ещё больнее, чем на грабли. «Учения» проводили при завидном совпадении вахт наиболее «почитаемых» начкаров. Снимать, а тем более наказывать нас запретил САМ строевой школы майор Костиков. Его побаивался даже капраз Эпштейн-начальник школы, характеризуя подчинённого: «Напьётся — зверь!»
Самыми паскудными постами были те, что в самом штабе. Там, особенно днём, стоишь, как «три тополя на Плющихе»: даже до ветра не сбегать. Их «продавали» за четыре пайки сахара или масла. Хочешь махнуться «на вольные хлеба» у складов ГСМ или химимущества — гони сахар! Отстоять за меня в долг «оловянный солдатик» Кондыбин не согласился: «Да ну вас, скоро сам золотуху лечить буду! Вот отосплюсь на складах, тогда и отъедаться начну. Копи масло, корефан!» И пошёл я гладить суконку и брюки первого срока: на мою долю выпало стоять в штабе. Что поделаешь: сахара с маслом в рационе учебки за один рубль и пятак в сутки, равно как и хлеба с компотом недоставало всем. Мне есть хотелось даже во сне: культуризм требовал калорий.
Стояли по два часа через четыре по стойке «смирно». Ночью — аналогично. Три поста и дневальный у входа. Его, как не принявшего присягу, а это был «парень с гор и в тюбетейке», научили самым необходимым словам на русском. Привожу перечень с переводом, чтобы не повторяться. Если чего перепутаю, то будьте снисходительны: я вырос в Сибири, где учился с казахами и немцами. Так что не обессудьте и попробуйте на досуге найти словарь или разговорник бурятского, или адыгейского языка. То-то же!
А потом ведь не мемуары слагаем, а байки «травим».
С развода чётко печатаем шаг к чугунному парапету и мраморной брусчатке штаба. По дороге успел подобрать пару «жирных бычков»-окурков: курева за 80 копеек не больно накупишься. Про СПИД в те времена не слышали. Не брезговали и «стрельнуть». Ночью покурим втихаря. Нельзя, конечно, но ночью особенно хочется затянуться дымком, вспомнить о доме… Развели: арсенал, секретка, знамя. Все одеты по «форме три» — парадной. Чехлы на беске белёхонькие-муха не сидела! Её средина, продавленная затылком при «отдыхе» в караулке. Там, как известно, подушек не выдают. Так что, будьте любезны: головку на бескозырочку. А под бочёк сосновые доски, крытые кузбаслаком в прошлом столетии. Сооружение скромно именуется топчаном (не путать с нарами — это в полуэкипаже и там одеяло на троих выдают).
И ведь надо же: к старости человек совершенно теряет вкус к жизни. Ему даже на мягчайшем матрасе без инородных катышей и пуховой(!!) подушке не спится. Ну не уродство ли?! Помнится, только сменишься, затолкаешь «кирзуху» (перловую кашу) в ливер, прольёшь стаканом чая и… Хоть стреляй над ухом: ни один мускул не дрогнет, за исключением любовного, да и то по молодости.
Опыт стояния в карауле у штабных дверей и знамени в чехле из плексигласа (оргстекло) был и немалый. Где-то к 19–00 кабинетных служак «как Фома буем» сметал. Дежурный по отряду уходил из штаба на «государеву службу», становясь оперативным «всея школ и окрестностей». Получалось, что его функции на ночь выполнял «парень с гор» у телефона на тумбочке. Ему даже разрешалось сидеть.
У оперативного же была где-то неподалёку «оперативная изба», там благоразумно предусмотрели диван в полный рост лёжа. Подушка, правда ватная, но имелась в соседствующем шкафу. Дежурь себе и не горюй. И не мешай нести вахту другим. Так нет…
Местное время 21–00, может позже. Сон на посту-преступление. Но Штирлиц-то спал! Хотя делал это по-особому и недолго. И мы старались не нарушать… в принципе. Расклад такой: дневальный (тот самый) запирает двери на швабру и дремлет в пол глаза, сидя за столом. Те двое, что у дверей, намотав ремень автомата на руку, сидя на газете и ковровой дорожке умудрялись прикрыть полтора глаза. У знамени вообще не дремал: не тот пост. В разводе через раз на недреманном посту будет бдеть следующий из трёх караульных. Всё бы так, только…
Часа в три ночи входную дверь дёрнули. Затем ещё раз и посильнее. Батыр Салтынбеков (вымышленное) даже не дремал, а вовсю наслаждался во сне картинами цветущих лугов предгорий. Я стоял «во фрунт» с автоматом шагах в десяти от спящего. Но был полностью убеждён, что сын гор видит отроги Памира и не меньше. Как мог тише и внятней попытался внедриться на альпийские луга: «Батыр, курку!! Кель монда!» (Батыр, полундра, иди сюда!). Но, увы: изуродованная, но всё-таки родная речь сделало его калмыцкую физию ещё шире: он улыбался. Ничего не оставалось, как перейти на казарменно флотский сленг старшин: «Батыр, твою в душу и отверстия для вентиляции — подъём!!»
Тем временем в дверь начали стучать уже ногой с истошным криком: «Вахта, вашу в душу! Открывайте!» И ошалевший дневальный чуть было не вытащил из ручки швабру, но осёкся, услышав: «Куда, твою мать, кет эргэ! Анда ёкларга кораллы за углом!» (Назад, разбуди часового за углом!). Но караульный у секретки уже смекнул и свистнул в полумрак коридора, добавив: «Мишка, атас, дежурный!»
Мгновение и сложенные газеты убраны под дорожку, физиономии разглажены.
«Батыр, ач, ач арга башлык!» (Батыр! Открывай, начальнику быстрей!» Он и открыл. На пороге стоял офицер с повязкой дежурного. Парень, кланяясь на восточный манер, испуганно залепетал: «Урын бар дневалиня Султанбеков! Бик якши, башлык! Рахмет… Чаепле, башлык! Яш, яш чаепле!» (Дневальный Султанбеков! Всё хорошо. Спасибо. Виноват, начальник…Не знаю. Молодой ещё). Но проверяющий, выслушав этот бред, рявкнул: «Смир-рна!» И тотчас пошёл по коридору вглубь штаба.
По сути-он шёл без начкара или разводящего. Грубое нарушение Устава караульной службы. И я взял автомат на изготовку: «Стой!» — Я т-те постою! Всех посажу! Спят, понимаешь, закрылись… — Стой, стрелять буду! — и тут же дослал патрон, клацнув затвором. Этот звук знает каждый военный и уважает его, как никакой другой. — Да ты что, гадёныш, ослеп? Я де-жур-ный! Дай пройду!
Но здесь капитан «сам себя высек»: зная, что не прав, полез на рожон. А это предписывало часовому стрелять. Что и было сделано: классически одиночным выстрелом и в воздух, то бишь в потолок.
Ужасный грохот отозвался эхом во всём штабе. Осыпавшаяся штукатурка и пыль покрыли ковровую дорожку. Дежурный присел «на карачки», дневальный и вовсе упал, и закрыл голову ладонями. С автоматами наизготовку из полумрака коридора выскочили Мишка и Стас. Теперь уже три ствола смотрели в сторону покрытого пылью штабиста. И он, трясясь на полусогнутых ногах, несвязно бормоча: «Нет, нет, нельзя! Вы не посмеете! Я сейчас уйду… ухожу уже…», прошёл вдоль стены к выходу. И исчез в ночном поёме двери.
Но на улице ошалевший дежурный заорал: «Караул! Караул, ко мне!» Дважды грохнул выстрел из ПМ (пистолет Макарова). Потом крики и топот яловых ботинок, именуемых «гадами». «Ну и ладно, подумаешь, цаца какая! Штабной, а устава не знает. Де-ежурный! Видал я такого дежурного…» — Размышлял я, вполне реально готовя себя к гауптвахте: кто он и кто я. «Гусина кака»-так говаривала моя бабушка. Тем временем просунулся в дверь начкар.
— Начальник караула ко мне, остальные на месте! — зученно прохрипел от волнения я.
— Ты эта, Валера, поставь флажок на предохранитель! А то сдуру и в меня пульнёшь! Да убери ты автомат за спину! Во! — совсем по свойски попросил мичман. Конечно же, убрал я этот чёртов АК.
— Товарищ мичман, я ему всё как надо сказал. А он всё равно идёт. А так нельзя. Ведь знает, поди! Ну я и…ведь не ранил даже!
— Ты успокойся. Утром разберёмся. Тебя уж через полчаса менять надо. Остаёшься? Да патрон из патронника убери. Уже убрал? Ствол подними и нажми на курок. Ну и всё. Не балуй боле! А вы чего рты раззявили, басурманы хреновы!
Это седой начкар выдворил двух, сопровождающих его вооружённых караульных. Ушёл и дежурный капитан. Всё стихло. Вскоре пришла смена караула. Начкар, мичман Шевелёв уже ждал нас, «штабную» троицу: «Ну, соколики, повеселите старого мичмана! Уже и по-ихнему бормотать наловкались? А кто научил «батыра» швабру в дверь воткнуть?! Еле отбрехался. Да и вы помалкивайте. Хрен с ним, с этим капитаном! Батька у него больно высоко сидит. Вас-то послезавтра ту-ту на теплоходе «Союз». Уже приказ есть: старшины-срочники за вас стоять будут… Так-то! Ну, чисто «абреки»! Отдохнём хоть от ваших фокусов.
А по прошедствии суток мы стояли на плацу школы с вещмешкаи за спиной и слушали приказ. Сопровождающим до Камчатки назначили нашего преподавателя по дозиметрии старшего лейтенанта Хрипунова. Это был на редкость лояльный к курсантам офицер. Мы ему отвечали взаимностью. И, вопреки сложившейся традиции, мы не выпивали все трое суток пути. Вне каюты, конечно, потому как охота и деньги были.
Постоянно до одури хотелось спать. Дневальный из молодых едва мог добудиться, чтобы построить заступающих в караул. В отместку его тумбочку водрузили на вершину горы из коек. Этот «Эверест» он брал бессчётно, бегая в промежутках с докладом к входным дверям.
Прибывали молодые матросы из полуэкипажа сразу человек по сто. И, чего сроду не бывало, стали набирать парней из азиатских республик. И это на такие корабли, как наши! Случались и среди них кто пошустрее, но по-русски-то они практически все бельмим никак, то есть не понимали. И нам вменили учить их самым необходимым словам. Негласно, конечно.
Вот мы и учили. Посчитали, что самыми главными совами следует считать: камбуз, гальюн, старшина, дневальный, есть-так точно и, конечно же, — «виноват». Педагоги, прямо скажем, были из нас аховые. И мы больше ржали над ними, нежели учили азам. Нас это безмерно веселило, смеялись, глядя на нас и «учащиеся». Уж они-то относили смех к безусловным своим успехам в познании «великого и могучего». Но им было смешно до коликов, когда мы повторяли ихние слова.
Некоторые сложности упускали напрочь. Такие положения как: «жи-ши пиши через «и», суффиксы очек-и ечек-. Не стали открывать тайну в различии глагола и существительного. Отказались вдалбливать прелесть троекратных повторов, гиперболы и вводных предложений. Так что о деепричастиях и наречиях и заикаться не стоило: коли офицерам надо-пусть попробуют сами. С трудом разъяснили разницу между «был», «была» и «были». Но они нашли для всех трёх случаев универсальное слово «биль». Как могли, пояснили, что «билль»-это американское слово, а им нужны русские. А уж коли брать русское «бил», то это прошедшее время от глагола «бить». И их бить нельзя ни в каком времени. Сошлись на «биль» во всех родах. К примеру: «старшина биль». Ну, «биль», так «биль», и она с оно — тоже «биль». Курсы-то ускоренные!
В итоге мы научились кое каким словам из ихнего языка. Причём ученики чуть ли не захлёбывались от смеха над нашим произношением. Продвигались в педагогике и мы. Так что вскоре появилось немалое количество модификаций таких слов, как дневальный: девальни, дывална, днемаля и т. п. От смеха мышцы на наших животах укреплялись лучше всякого занятия штангой. Дальше-больше. Перешагивали словесный барьер уже математическим методом аппроксимации (приближения с максимальной возможностью).
Большинство из нас были призваны из технических ВУЗов. Вполне резонно, что «приёмами» педагогическими мы обходились минимальными. В результате родился незатейливый русско-узбекско-казахский разговорник с азербайджано-киргизским уклоном в условиях Предгорий Памира. Так что новенькие обогатили наш лексикон словами: «мая»-мой, моё, наше; «галын»-гальюн, «кабыз, кубыз, камуз» — камбуз и тому подобное в достаточном ассортименте.
Но, если по правде, то наши выученики научились понимать нас куда лучше, нежели мы их. Кое что помнится доселе: бельмес, бельмим — не знаю; бутенляй тиле-придурок, совсем дурак, сам дурак; нича кыч красын — кричит, как баба; сонын — потом; онламым — не в курсе, не моё. Для нас тяжелее всего давались их замысловатые фамилии. Судите сами:
Курбангулыбердылихамедоглы. Были и попроще, отчаянно доказывали своё родство чуть ли не с самим Пророком Мухамметом.
В принципе мы могли с таким же успехом утверждать Адама с Евой нашими прародителями (кстати, негры-тоже). В стихийной языковой лаборатории был хороший элемент внедренческого характера-дневальный. На этот пост подбирали наиболее податливых к изучению языка варягов. Офицеры обходили наш «гадюшник», предоставляя надзор старшинам учебного отряда и старшине роты.
В казарму заходит главстаршина Овчинников. У входа матрос-мусульманин, относительно сносно отдав честь, орёт: «Рёта, атас-с! (наша школа) Стащина-бабай, мая дывальна».
Валерий Граждан
Трусы для Геши
— Миш, спроси у Овчинникова, может сводит нас в культпоход на пляж по робе. Хотя бы на Патрокл! — спросил изнемогающий от Владивостокской июльской жары курсант Сазонов.
— Спохватилась Меланья, когда ночь прошла! В увольнении наш товарищ главстаршина. По парадной с утра приоделся. А его роба во-она, на вешалках сохнет. К ночи, поди, причапает, вот и искупнёшься…Под душем у забора. А может в самоход? — тут Мишка посмотрел в мою сторону. С ним я не единожды хаживал за забор к местным девчатам. Но это было поблизости и после отбоя в выходной: минимум начальственных глаз. А тут…
— В принципе, мысль неплохая. А наглость-второе счастье! Значит, идём на Патрокл! Кто ещё изнемогает и до смерти хочет воткнуться в волны Амурского залива? Замечательно, значит весь взвод. А кто обожает гауптвахту? Странно: ведь вполне реально при нашей затее именно туда и попасть. А вы нос воротите! Хотя, если будете слушать меня как и Овчинникова, то риска почти никакого. Сазончик, тащи сюда робу главного!
Суть авантюры была проста: строимся, берём лопаты, мётлы и идём «убирать территорию» за забором учебки. Это был наш объект и номер должен пройти как по мастерству, так и художественно-артистически.
— Значит так: шаг делаем предельно строевым, а петь как на праздничном смотре. И не дрейфить ни в коем случае! Даже если встретим патруля от авиаторов. Ведь мы, как есть подводники!
Уже через пять минут вся наша «джаз-банда» была готова в «культпоход» с мётлами и лопатами в положении «на пле-чо!». Я напялил робу Овчинникова с погончиками главного старшины.
— Стано-вись! Р-ряйсь, смирно! Ша-аго-ом марш!
В роте, кроме нас, последних из отбывающих по распределению на Камчатку, не было ни души. Если не считать дневального и его сменщиков, да дежурного по роте. Хотя и роты в обычном понятии-не было, одно название, да молодёжь для приборки.
— Р-рясь, р-рясь, р-рясь, два, три! — входил я в старшинский раж. Голосом бог не обидел и командных ноток было не счесть. Вот только лычек не было…своих.
— Левое плечо вперёд! Не частить! Р-рясь, р-рясь. Два, три!
Вышли на плац. Здесь желательно по-шустрому: упаси бог кого из знакомых офицеров увидеть! Хотя маловероятно: кто в отпуске, кто на сходе, а прочие в отъезде за молодым пополнением со старшинами. Но, бережёного бог бережёт.
— Запевай!! — Тут ребята переглянулись, не лишка ли дал новоиспечённый «старшина»? Хотя тут же исправили заминку и загорланили что есть мочи:
«Куда уж дальше: до бухты и обратно, если повезёт!» — Невольно подумалось мне. Но, чеканя шаг и держа «шансовый инструмент» почти «во фрунт», строй благополучно достиг ворот части. Здесь следует пояснить «режим» пропуска через КП (контрольный пункт). Если идет офицер, либо мичман, а того хлеще, гражданский, то следовало: «затребовать пропуск, сличить фотографию, удостоверится устно, позвонить…» итого на 2–4 листах инструкции. Но, если идёт строй бравых матросов под предводительством куда более бравого старшины срочной службы, то…
Ничего этого в инструкции нет и быть не могло: строй-дело святое! Так что мухой открывай пошире дневальный ворота. Да не забудь строю честь отдать, а то и наряд схлопотать недолго. Так оно и было. Разве что на вахте недостаточно резво «мухой» среагировали. Видно, спорили, чья очередь открывать. Служба-то знакомая: сам не раз стоял. Но для порядка рявкнул:
— Кому спим, мать вашу в дых! Давно гальюн не драили!!
Бедный матросик, как видно из свежеприбывших, застыл по стойке смирно, побелев от страха быть наказанным. То-то! Знай наших! И строй промаршировал уже за ВОРОТА.
— Направляющий, правое плечо вперёд! Марш! И р-рясь!
Далее дорога очень даже знакомая: мимо складов и на раздолбанную шоссейку. Главное-замаскировать мётлы с лопатами. Благо, бурьяна в этом году, как, впрочем, и в предыдущие выросло достаточно. Так что управились запросто. А спустившись с сопки, надо было непременно прошмыгнуть через городской квартал. Хорошо, что не забыл два красных флажка у дневального в тумбочке взять. Это чтобы строй обозначить по всей честь-форме. Оп-па: патруль! И откуда он только здесь объявился! Да ещё от летунов, наших исконных врагов по увольнениям. Они вылавливают моряков, мы — голубопогонников. Закон моря! Не нами заведён и не первый год.
— Строй, смир-рно! Равнение направо! Взво-од!!
И какая-то злость овладела всеми, вроде как: «Врёшь, не возьмёшь!!» Ко всему выдался кусочек асфальта без колдобин и наши прогары чётко выдавали безукоризненный строевой шаг. Будь бы здесь лучший строевик Владивостока, наш ротный мичман Баштан, то не избежать ему восторженных рыданий и слёз радости.
Видно, прониклись и патрульные, увидев такой букет почестей в их адрес и все трое застыли в отдании чести. Хрясь, хрясь, хрясь-рясь-рясь! — чётко отдавался эхом от сопки Дунькин Пуп наш исключительный хоровой топот.
— Кажется, пронесло! «Запевай!!»-поспешил упредить события «глвстаршина» в моём лице. А рассудил я так: «А ну, да как вздумается догнать нас, и пошерстить! Уж лучше песняка: всё не так подозрительно. Одним словом-повезло. Так что вскорости мы разоблачались на золочёном пляже бухты Патрокл. Робы благоразумно разместили поблизости в кустиках.
Пляж пестрел разноцветными купальниками молоденьких приморочек.
— Эх-ха! Вот где разгуляться! А, братишки?!
Чуть не задыхаясь от восторга воскликнул Геша Колеватов, наш ротный Геркулес. Хотя среди нас хиляков не наблюдалось, как и «стропил» под два метра ростом. Ясное дело: медкомиссия своё дело знает. Но добряк Геша был необыкновенно крепок с фигурой «аки Аполлон». И всё бы хорошо, если бы не одно «но»: трусы парень носил те, что выдала Родина в лице ротного баталера.
А чтобы было понятней, то Геша в военно-морских трусьях очень даже напоминал клоуна Олега Попова в годы безденежья. Свои же трусы мне удалось ушить в первый же день. Не у мамочки рос и со швейной машинкой знаком не понаслышке. Были у меня и вполне приличные плавки. Самтрестовские и с завязками на боку. Очень даже удобные при отсутствии пляжных кабин: подсунул под трусы и завязки на бантик.
Колеватов, хотя и сельский, но природным умом сообразил, что мои ушитые на нем будут как плавки.
— Валер, ты мне свои трусья не одолжишь?
— Да на, носи на здоровье, пока не накупаешься.
Наш Аполлон тут же исчез в кустиках, откуда вышел с лицом Геракла после очередного подвига. В подтверждение сходства он сделал колесо и прошелся на руках. Девчата неподалёку захлопали в ладошки.
— Браво, браво, бис! — Это было адресовано нашему другу. Девчат было четверо, а посему почти все пошли осуществлять «вековую мечту народов»-купаться. А у Геши начался внесезонный гон. Встав на руки он двинулся к пассиям. И, если кто из вас пробовал себя в этом нелёгком номере, то знают, что спина при движении направлена вперёд. То есть и ягодицы в трусах-тоже. Так вот на них, о ужас, прямо по центру начал разъезжаться шов! Как видно нитки у баталера оказались если не гнилые, то очень даже лежалые. Но девчата, увидев оказию, заходились, захлёбывались в смехе. Геша относил это к несомненному успеху, предвкушая вечернее рандеву, а то и вовсе-приглашения в гости.
— Гешка, Колеват!! — безуспешно взывал я и ребята тоже. Но наш Дон Жуан лишь раззадорился и крутнул колесо чуть ли не на половину пляжа. Дырка затрещала оставшимися нитками и бесстыдно распахнулась… Почувствовав неладное, из воды вышли почти все наши явно без энтузиазма. Смеяться уже не было сил, а на наши крики Геша не реагировал. Миша рискнул образумить парня. Получилось… И мне было уже не до купания. Неудавшийся ухажёр во всём обвинил, конечно же-меня. Назад в учебку шли хотя и строем, но без песни. Ворота нам открыли уже другие дежурные, но мой руководящий пыл иссяк. Так и хотелось подытожить: будь прокляты этот «культпоход», трусы, гнилые нитки, баталер и вся наша затея с купанием. Уже позже плавание в бухте Авача длительного удовольствия никому из нас не приносило. Даже в модных, фирменных плавках — холодно.
Владимир Шигин
О пьянстве
Перестройка пришла на флот, как обычно приходит чума: внезапно и беспощадно. Вначале на построении 118-й бригады охраны водного района (ОВР) комбриг с металлом в голосе объявил во всеуслышание, что водка — это страшный яд. Зная давнюю и стойкую приверженность самого комбрига к зеленому змию, все его речью были несказанно удивлены.
— Наверное, головой заболел! — подали голос сочувствующие из задних рядов.
— При твердом рассудке до такого ни в жисть не додумаешься!
С задними рядами немедленно согласились и передние:
— Скорее всего, вчера и перебрал!
Лаконичного и грустного комбрига, тем временем, сменил куда более словохотный оратор — начальник политического отдела. Призвав к авторитету партии и, обрисовав в общих чертах всю сложность и противоречивость международной обстановки, а также агрессивность блока НАТО на Балтийском театре военных действий, он затем, ни с того ни с сего, но решительно, объявил бригаду зоной тотальной трезвости.
Тут уж развели руками даже видавшие виды мичмана.
— Какой такой трезвости? — не мог никак уразуметь сказанного древний ветеран дивизиона тральщиков старший мичман Анисимов, помнивший еще легендарные наркомовские сто граммов.
— Тотальной! — повторили в ухо старику.
— И удумают же! — поник головой ветеран. — Сколько прослужил, но такого что-то и не упомню!
— Это когда все друг за другом следить будут, чтоб никто лишнего не принял! — объяснил ему доходчиво суть устрашающего термина дивизионный минер.
— Вот сподобил бог дожить до страшных времен! — горестно вздохнул ровесник Кронштадтского мятежа и тайком перекрестился.
На своем веку герои-овровцы видывали, казалось, немало всякого и удивить эту отпетую публику было чрезвычайно трудно, однако, на сей раз выступление начальства потрясло всех.
— Если это не понарошку, а всерьез, то через пять лет от нашего родного ВМФ останутся рожки да ножки! — провидчески высказал глубокую мысль известный теоретик и аналитик дважды снятый и трижды разжалованный капитан-лейтенант Пигулевский.
— Как же мы после морей без кабаков-то будем? — не на шутку заволновалась бесшабашная офицерская молодежь.
— Как же мы теперь без шила? — взгрустнули растревоженные душой и сердцем командиры кораблей.
А с трибуны неутомимый начпо все говорил и говорил хорошо поставленным голосом:
— Все мы отныне проводники трезвой линии. Каждый из нас теперь должен испытывать классовую ненависть к алкоголю как к американскому империализму, ибо последний и есть главный распространитель этой общечеловеческой заразы! Вступая на путь решительной борьбы за здоровый образ жизни, генеральный секретарь требует от нас пить как можно больше фруктовых соков и проводить вечера трезвости! Ну а для особо несознательных мы заменим этиловый спирт на метиловый! Пейте за наше здоровье и вываливайтесь быстрее из перестроечных рядов на кладбище истории!
Последняя фраза вызвала сдавленный стон в тесных рядах овровцев. Такого неслыханно-подлого коварства, как замена родного этила на смертельно ядовитый метил, не ожидал никто. Теперь даже для отъявленных скептиков стало очевидным: случилось нечто страшное и непоправимое. Услышав о надвигающейся спиртовой катастрофе, тоскливо дернулся и поник головой даже комбриг.
— А где у нас тут лейтенант Пупынин? — продолжал, тем временем, свое аутодафе начальник политотдела.
— Я! — высунулся из строя розовощекий пухлый лейтенантик.
— Ты у нас, говорят, жениться собрался? — насупил брови начпо.
В ответ несчастный Пупынин промямлил что-то нечленораздельное. Ряды военморов невольно всколыхнулись. Внезапный переход от алкогольной темы к свадебным делам вызвал живейшее участие, хотя связь пьянства с женитьбой не смог уловить никто. Непонимание, как известно, рождает смятение и страх, а потому морской люд напрягся в ожидании неизбежного и не ошибся, ибо услышанное превзошло самые мрачные ожидания.
— Отныне мы начинаем проведение кампании по внедрению трезвости в наш быт и свадьба лейтенанта Пупынина будет первым опытом в решении данной проблемы. Мы с комбригом лично посетим вашу свадьбу, и не дай бог увидим хотя бы одну бутылку пива на столе!
Комбриг, стоящий рядом с начпо, подтвердительно кивнул головой, но скорбное выражение его лица явно не соответствовало торжественности момента.
— Что же тогда нам надо пить? — робко пискнул лейтенантик.
— Соки, только соки! — гневно бросил недогадливому главный политработник бригады. — Хотя можете, разумеется, добавить и газировки с лимонадом!
Поделиться книгой: