Самая Умная Лошадь

— Телёнок!

Доярки выбежали из своего домика, за ними вышли женщины, ухаживавшие за овцами , и еще несколько рабочих во главе с Касу. Все тесно обступили нас, только Айтчана не было.

Я спешился, выпростал из-за пазухи телёнка и осторожно поставил его на тонкие ноги, как диковинную игрушку.

Доярки тянулись к новорождённому, поглаживая его по чуть кудрявившейся шерсти. Я гордо стоял, застёгиваясь опять на все пуговицы. Одна из доярок, Варя, молодая женщина с румяным лицом, взглянула в этот момент на меня и всплеснула руками.

— Ба-атюшки! Да ты ж совсем без белья!

Я смутился.

— Чей телёнок? — спросил Касу. — Не колхозный?

Доярки смотрели выжидательно.

— Нет, — пробормотал' я. — Телок айтчанский... от его пегой.

— Точно! — подтвердила одна из доярок. — Как я сразу не узнала? Казашки заговорили о чём-то на своем языке и пошли по домам.

— Ну, поздравляю! — сказал Касу. — Теперь ты настоящий пастух!

—           Дело пошло, — весело сказала одна из доярок. — Теперь вскорости жди и наших.

Они тоже пошли, громко обсуждая случившееся, за ними ушли и рабочие с Касу, а я взял телёнка на руки и пошёл к Айтчану. СУЛ побрела за мной.

Я шёл и думал вовсе не о телёнке, который дёргался в моих руках, стремясь упасть наземь, а о том, что у меня нет белья и доярки заметили... неприятно было.

—           Сиди! Чего дёргаешься! — тряхнул я телёнка, подходя к домику Айтчана. — Сдам вот тебя хозяину, тогда бегай, лупоглазый...

Телёнок хмыкнул.

СУЛ осталась на дворе, а я вступил в низкую дверь сеней, завешенную рогожей... В тесноте куры кинулись из - под моих ног врассыпную, оглушив меня кудахтаньем. Я нашарил одной рукой ручку второй двери, дёрнул её... В лицо пахнуло теплом, запахом чая, и я увидел Айтчана с семьёй — его старуху мать, жену, двоих мальчишек, сидящих за низким круглым столиком на ковре, скрестив ноги.

— Телёнок ваш, — сказал я. — Вот, родился...

— О! — радостно сказал Айтчан, не вставая с места. — Молодец!

Старуха важно поднялась и приняла у меня телёнка, унесла в другую комнату. Мальчишки сразу убежали туда же. Айтчан сказал что-то вполголоса.

— Ну ладно, пойду, — сказал я, повернувшись к двери.

— Подожди, — сказал Айтчан. — Возьми вот у неё... поешь...

Молодая протянула мне две лепёшки и кусок мяса в них.

— Спасибо, — сказал я.

— И смотри, чтоб ни один голова не погиб! — строго сказал Айтчан. — Сейчас телята посыпят... Стадо пригнал?

—Еду за стадом.

—Давай, давай, и сразу назад!

Я вышел.

СУЛ, встретив меня возле порога, обнюхала лепёшку. Одну я сунул ей, а другую, с мясом, стал жевать сам, присев на завалинку. Лепёшки мы съели быстро и молча. СУЛ чувствовала, что у меня плохое настроение. Я посмотрел  в сизую степь — там стало темнеть.

—  Надо ехать, — сказал я, проглотив последние крошки.

Мы стали медленно спускаться с холма, и тут я заметил в стороне обвеваемую ветром одинокую фигуру — я узнал доярку Варю. Я тихонько шлёпнул СУЛ по шее, и она прибавила шагу. Варя что-то закричала и замахала руками, побежав в мою сторону. Пришлось остановиться и подождать.

—           У тебя что, правда белья нету? — спросила Варя, подходя и придерживая руками платье от ветра. — Или у тебя грязное — так я постираю! Ну, чего молчишь?

—           Не надо, — сказал я.

—           Ты не стесняйся! — быстро заговорила она, сама стесняясь и видя, что я хочу трогать. — А если нету, скажи. Я своё дам. У меня от мужа осталось, похоронку я получила, погиб он летось, бельё от него осталось, я тебе дам...

Я опять хлопнул СУЛ ладонью, и она шагнула с холма.

— Ладно! — крикнул я, обернувшись. — Там посмотрим! Спасибо тебе! — и поскакал в степь.

И вот как-то вечером, когда я ещё ночевал на ферме, пришла в мою каморку Варя и принесла привезённое из посёлка мужнино бельё… Она вручила мне его почти насильно. Да и стыдно было отказываться - понял я потом – когда это от души.

Весна в тот год прошла необыкновенно дружно, и сразу наступило жаркое лето. Уже запестрели в траве первые цветы, и среди них много красных, как кровь, тюльпанов. Гора Семиз-Бугу всё чаще весело улыбалась нам, сняв тучевую папаху, на фоне ярко-синего безоблачного неба. «Жизнь прекрасна! — говорила гора. — Ты молодой и здоровый! Впереди много зим, но и вёсен тоже! И солнечного лета! Живи и радуйся!»

В ожившей степи появились птицы— тяжёлые дрофы, и гуси, и утки, а возле небольшой речки и кулики. Часто в небе кружил коршун, высматривая в траве хлопотливых сусликов. Разных букашек стало тьма-тьмущая, по вечерам зазвенели кузнечики.

Пришёл наконец тёплый и звёздный вечер, когда я не вернулся со стадом на ферму — после дойки мы завернули обратно в сопки. Началась моя поистине привольная жизнь. Теперь я бродил в степи допоздна, когда коровы и быки уже ложились в траву отдыхать; долго беседовал с СУЛ под горящими звёздами, а потом заваливался спать в прошлогодние стога со слежавшимся, почерневшим за зиму сеном. У меня было в степи несколько таких домиков, в которых я вырыл себе сенные пещеры. Сено в стогах давно уже высохло, и спалось там прекрасно. Жаль только, приходилось мало спать по ночам, потому что стадо просыпалось рано: в три часа утра, с рассветом, коровы и быки вставали, за ними овцы, и все принимались за еду, уходя по травяному ковру вдаль. Ели они теперь много и хорошо и быстро нагуливали утерянное за зиму.

Невольно двигались за ними и мы с СУЛ. И я всегда мечтал в это время ещё поспать. Зато я отсыпался днём, после обеда, когда стадо отдыхало, пережёвывая жвачку, возле маленькой степной речки. Здесь все купались, в том числе и мы с СУЛ. А я, кроме того, ещё стирал.

Стирать приходилось в холодной воде, да и мыла не было. Вместо мыла я брал белую глину, которую набирал тут же, в степи, — в те годы ею пользовались многие, — или стирал цветами, похожими на высушенную белую сирень. Эти цветы - я уж не помню, как  они назывались, — давал мне Касу: он называл их «казахским мылом». Я долго и тщательно тёр ими или глиной своё бельё, расстелив его на песке возле воды. Ткань после такой стирки оставалась «застиранной».

И всё-таки стирка была наслаждением. Стирал я, сидя на песке или стоя по колено в реке, а потом развешивал пахнущее речной водой выжатое бельё на ивовых кустиках и загорал, пока оно высыхало. Про себя я называл эти стирки «курортом». И это действительно было так, потому что моё тело отдыхало от пропотевшей одежды, и потом, когда я опять надевал стираное, мне было спокойней и легче.

Когда СУЛ не рвала поблизости траву, она всегда лежала рядом на берегу, на своём излюбленном зелёном обрыве над водой и наблюдала за моей деятельностью.

—           Смешные вы, люди-человеки! — говорила она. — Надо же иметь такую гладкую белую кожу без волос! И приходится вам надевать сверху ещё другую, чтобы не замёрзнуть! То ли дело моя, — в этот момент она всегда склоняла голову набок и пощипывала себя зубами.— Моя кожа одна: она всегда на мне, не боится ни грязи, ни холода, сама обновляется каждую весну и осень. Видишь, блестит как новая!

Что я мог возразить? Она была права.

Иногда мы разговаривали не только об одежде. Я рассказывал ей о Москве, в которой родился, о том, что там вся земля закована в камень и дома из камня, и СУЛ всегда поражалась. Но когда я однажды сказал, что в детстве до войны у меня всё было по-другому, что было много запасной одежды и что еды было вдоволь, СУЛ почему- то не удивилась.

В детстве всегда все по-другому, — сказала она спокойно. — В детстве все мы пьём молоко. А потом всё это кончается, молока больше нет, и едим мы одну траву да сено. И работаем. Так устроена жизнь, так оно было и всегда будет...

—  Ну, не говори! — возразил я. — Можно всю жизнь пить молоко. Когда оно есть. Или почти всю.

— Не рассказывай сказок, — сказала СУЛ.

— Хочешь, я принесу тебе молока? — рассердился я. — Возьму у доярок и принесу! Честное слово!

— Я знаю, ты меня любишь, — кивнула СУЛ. — Это нам просто повезло, что мы друзья в этой степи. Тем более что ты человек, а я лошадь! И что мы понимаем друг друга. В этом наше счастье!..

— Почему ты не ударила меня, когда я сзади подошёл в тот первый раз, как я стадо принимал? — спросил я.

— Сначала мне тебя просто жалко стало, — смущённо сказала она, —

Я поняла, что ты здесь новичок... И ничего не понимаешь в лошадях и вообще в нашей жизни. Ну а потом... а потом я тебя полюбила!

— Мне тебя тоже очень жалко стало, когда ты упала, а потом так тихо ждала меня, не убегая... Правда, я не совсем уверен был, что ты меня не ударишь: о тебе ведь бог знает что болтали! Что ты злая, кусаешься, бьёшь всех копытами.

—  Да ну их! — весело перебила СУЛ. — Вот Касу — хороший. Я когда-то с ним работала. Он лошадей любит. Он всегда обо мне заботился. И нагружал поменьше, и подкармливал.

Так мы разговаривали от нечего делать, и в этом тоже была своя радость.

Как-то на рассвете, предвещавшем безоблачный день, появились из-за сопок одинокие быки, откуда я их совсем не ждал. Я принял их за своих, для меня быки и коровы всё ещё были до какой-то степени одинаковые — все на одну морду — тем более издалека. А СУЛ сразу поняла, что это не наши.

— Вон чужое стадо, — кивнула она головой.

— Ты уверена? — спросил я, приглядевшись.

Пятеро красных быков паслись далеко в стороне — я решил, что это мои туда забрели, и уже хотел их заворачивать.

— Абсолютно уверена! — ответила СУЛ, взмахнув хвостом. — А вон и ихний пастух идёт.

Действительно, из-за сопки показался всадник на белой лошади. Он шёл ко мне рысью... Подумать только! Целое приключение в моей одинокой степной жизни.

Я смотрел, загородившись от ещё низкого солнца ладонью, как он нёсся навстречу, как развевался его плащ и мелькали ноги лошади, как она вскидывала голову — очевидно, ржала: звуков ещё не было слышно.

Тем временем позади возникли ещё быки: белые, чёрные, пегие, будто из-под земли вырастали...

Не доезжая до меня, пастух осадил коня и приблизился шагом. Это был молодой казах с тёмным румянцем на блестящих скулах. Одет был добротно: ватный костюм, сапоги, брезентовый плащ и огромный лисий треух на голове. Чёрные узкие глаза смотрели весело. На лбу выступили блестящие капельки пота. Становилось жарко, но я знал, что казахи и в жару тепло одеваются. «Когда потеешь, становится прохладней», — говорят старые казахи.

— Амансыз ба — здравствуй! — произнёс парень с видом превосходства после того, как оглядел меня с головы до ног. Наши лошади, как я заметил, тоже поздоровались.

Молодой казах сразу узнал во мне приезжего, к этому и относились нотки превосходства в его голосе.

— Эвакуированный?

Я кивнул.

— Чай есть? — И этого вопроса я ждал: в те годы все казахи охотились за чаем. В магазинах он бывал редко.

— Чая нет, — сказал я. — Я давно приехал. У меня ничего нет.

В его глазах мелькнуло сожаление. — А ты как здесь очутился? — спросил я, в свою очередь. — Здесь мы пасём. Айтчанская ферма. Знаешь Айтча-на? Тебе здесь нельзя пасти. Айтчан ругаться будет.

Он засмеялся, закивал головой.

— Айтчана знаем! С фронта пришла... Не будет она ругаться, родственник наша: я быки в Заготскот гоню, — он махнул рукой на солнце. — В Каркаралы.

— Ну разве что, — сказал я важно.- Здесь луга наши.

— Ты скакать хорошо умеешь? — спросил он вдруг, глядя на СУЛ, на её ноги.

— Умею, — сказал я. — Немножко...

— Немножко! — засмеялся он опять: весёлый был парень, глаза так и сверкали. — Давай устроим байга! На чай! Я первый буду — мне пачка чай! Ты первый — буханка хлеба тебе! — он тряхнул заплечным мешком.

— Да говорю же тебе, что чая нет! — рассердился я.

Я видел, что он поверил мне. Но он не тронулся с места.

—  Зачем твоя сердится? — сказал он вдруг примирительно. — Нет чай — не нада! Ничего не нада! Вот буханка хлеб есть! Давай байга? Ты первый придёшь — твоя хлеб!

Смешной парень! Я понял, что ему очень уж хотелось устроить со мной байгу — скачки в степи. И ещё я понял, что буханку он потерять не боится: уверен, что меня обгонит. Недаром он так смотрел на ноги моей лошади и вот опять смотрит... Куда уж нам с ним тягаться, с казахом! Вон какой у него конь: высокий, длинноногий...

Вдруг я заметил, что СУЛ кивает головой, дёргая повод, и просительно косится на меня тёмным глазом.

— Видишь, и твой лошадь согласный! — засмеялся парень.

— Не знаю, — ответил я неуверенно.

СУЛ опять дёрнула повод: она явно хотела что-то сказать, но стеснялась этого парня.

— Сейчас я заверну быки! — решительно сказал парень. — В сторону Каркаралы... Потом вернусь и будем байга делать! — Он резко повернул коня и поскакал прочь к своему растекавшемуся стаду.

— Соглашайся! — взволнованно сказала СУЛ, как только он ускакал. — Ты не бойся — я обгоню!

— Не безумствуй! — возразил я. — Помни про свои ноги. Ты видела, как он на них смотрел?

— Видела, ну и что? — упрямилась СУЛ. — Его конь старый. Я немножко поднажму, а он, наоборот, отстанет... Он добрая душа! Я с ним знакома, с его конем, когда-то он в табуне за мной ухаживал. Уж мы договоримся- добавила она таинственно.

— Ну, если так, - ответил я поражённый. — Если ты с ним знакома...

— Я ж тебе говорю, — подтвердила она весело. — Всё будет в порядке! Вон уже скачут. Соглашайся, и буханка твоя!

От нетерпения она стала ходить по кругу, похлёстывая себя хвостом.

— А ты смотри не забывай ноги поднимать! — напомнил я.

— Постараюсь!

Парень между тем подъехал ко мне галопом, сам запыхавшийся. Всё его лицо блестело от пота. Конь под ним тоже блестел, потемнев. Теперь я обратил на него внимание и понял, что конь действительно старый, даже поседевший. Однако парень не жалел его, заворачивая своих быков, — настолько он был уверен в победе.

Быки, которых он согнал вместе, уходили вдалеке на юго-восток, через красное море тюльпанов.

Наши лошади встали рядом. Они нежно покусывали друг дружку за уши, за холку, тёрлись скулами и пофыркивали, перешёптываясь. Всё это я с удовольствием отметил про себя. Иногда белый конь поглядывал в мою сторону, кивая головой, и мне казалось, что он улыбается. Дело шло на лад! Парень, конечно, ничего не замечал.