Самая Умная Лошадь

—           Ну, куда поскачем? — Он нетерпеливо вытер рукавом лоб. — Да! Вот хлеб.

Он развязал заплечный мешок и вынул оттуда огромную круглую розовую буханку — килограмма в четыре. У меня сразу живот подвело, так есть захотелось. Это был прекрасный пшеничный хлеб, из самой белой муки. Вкусный, как пирожное!

— Жаксы буханка! — сказал парень, поднеся её чуть ли не к самому моему носу.

— Поскачем вон к тому камню! — решительно сказал я, сглотнув слюну.

— Отэ жаксы! Очень хорошо! — повеселел парень и спрятал свою буханку обратно в мешок, завязав его аккуратно.

«Напрасно завязываешь! — подумал я. — Придётся тебе её снова доставать. Моя это буханка!»

Мы поставили наших лошадей голова к голове, хвостами к солнцу, так что синие тени покрыли траву впереди нас. Дул ветер, и казалось, что тени в траве шевелятся. Казах рядом сидел в седле, а я на голой спине СУЛ, но это меня не беспокоило — я уже привык без седла. Я боялся только одного: как бы СУЛ не споткнулась и не упала...

Перед нами лежала пёстрая от цветов долина, с красными разливами отцветающих тюльпанов, а там, вдали, в узком конце её, зажатом серыми склонами сопок, белел высокий круглый камень. Его я и назначил финишем.

Казах сощурил свои и без того узкие глаза под толстыми веками, взглянул на меня со сдерживаемой страстью...

— Давай! — прошептал я.

Парень взвизгнул — это было что-то непонятное мне, — и мы понеслись...

Он сразу вырвался вперёд, шагов на десять, — его конь шёл рысью. А СУЛ сразу перешла в галоп — так ей было легче поднимать ноги. Я прижался щекой к её шее, слившись с СУЛ в один мчащийся ком. Я вовсе не понукал её, мне это было ни к чему! Я думал только об одном: чтоб она поднимала ноги. Я крикнул ей об этом несколько раз, просто чтоб помнила. А казах, наверно, подумал, что я её подгоняю, — он-то действительно подгонял своего коня, взмахивая, как птица, локтями, и всё время колотил коня каблуками сапог. Наконец его конь тоже перешёл в галоп. Но тут-то он и начал отставать!

Мы с СУЛ быстро нагнали его и стали медленно обгонять. Помню напряжённое лицо казаха, проплывшее мимо. Парень что-то орал, его конь высоко поднимал тонкие белые ноги, делая вид, что выпрыгивает из кожи, а СУЛ действительно выпрыгивала из кожи! Она стала совсем мокрой, я слышал, как бешено колотилось её большое сердце — и вдруг она споткнулась! Я закричал, чуть не слетев с неё, вне себя: «Но-о-ги-и!» — но она не упала. Она проскакала несколько шагов как-то боком, потом выровнялась и опять полетела на невидимых крыльях. Теперь я слышал только топот её копыт. Конь с пастухом остался далеко позади.

Я смотрел на белый камень впереди, он тоже казался мне конём, которого мы нагоняем.

Камень всё рос в моих глазах, всё рос и рос, я уже видел на его боках синие с красными прожилки. Вдруг он промелькнул где-то в стороне. Впереди остался пустой, облысевший склон сопки, а над нею, в небе, улыбающаяся Се- миз-Бугу.

СУЛ медленно перешла на рысь, потом сбавила её, поднимаясь по склону, перешла на шаг, и мы остановились...

Зашелестели травинки, ветер запел в них тихую песню, забыв о свисте, которым он только что подгонял нас. Сияло

Мы етояли и смотрели, как казах грустно приближается к нам на белом

Момент был прекрасный!

—           Вот, — сказала СУЛ. — Надеюсь, ты доволен...

—           Молодец ты! — ответил я. — Замечательный молодец! И я тебя очень люблю!

Она благосклонно наклонила голову.

В этот момент я даже забыл о хлебе.

А парень уже вытаскивал его на ходу из своего мешка. Когда они с конём подъехали, его конь зашептался с СУЛ, а парень протянул мне обеими руками драгоценную буханку. Горячие глаза смотрели на меня с полным удивления уважением.

—           Твоя молодец! — проговорил он глухо. — Я не думал... И твой лошадь хороший... Однако моя в Каркаралы поехал. Быки догонять.

Быков его уже не было видно — они скрылись за сопками.

Во рту у меня опять слюна сбежалась. Но и парня было немножко жаль. Что ж, сам виноват! Он взял в руки повод, чмокнул губами и повернул коня в

—           Кош болыныз! — сказал он.

—           Кош! — сказал я. — Прощай!

Он медленно последовал на своём коне за невидимым стадом.

СУЛ прощально заржала им вдогонку, и белый конь ответил ей, чуть повернув голову.

Я спрыгнул наземь с буханкой под мышкой. Трава здесь, на склоне, была редкой и низкорослой. Она с трудом пробивалась сквозь серо-зелёную россыпь растрескавшихся от времени камней. А внизу, под склоном, трава росла высоко и густо.

— Пойдём отдохнём в траве, — сказал я.

Мы спустились и легли посреди облетающих тюльпановых лепестков на примятые стебли травы. Возле корней сквозила прохладная, пронизанная солнцем тень. Трава сразу загородила от нас отъезжающего вдалеке казаха и сопки,, и осталось только синее небо в шевелящейся сети растений. Я лёг на живот, а СУЛ привалилась на бок, и тогда я разломил буханку. Она пахла в разломе дрожжевым духом, а тёмно-коричневая нижняя корочка, присыпанная серым пеплом, с прилипшими в ямках чёрными угольками — древесным дымом. Половину буханки я положил в траву перед СУЛ, а в другую вонзился зубами сам.

Хлеб был необыкновенно вкусным, домашней выпечки. Мы долго ели его молча, вздыхая от нетерпения, боясь обронить в траву хоть крошку, глядя то на хлеб, то на шевелящиеся листики и стебли, на красные прозрачные лепестки тюльпанов, сквозившие солнцем, на ползающих в траве букашек, не обращающих на нас внимания.  Спину припекали теплые лучи, животу было прохладно от мягкой земли. Ветер тихо шелестел мимо ушей, в траве. И вскоре буханки не стало – она перекочевала в наши отяжелевшие животы.

СУЛ первая нарушила блаженное молчание.

 — Умеете же вы, люди, делать вкусные вещи! — сказала она. — Никогда не ела такого чудесного хлеба!

— Я тоже, — промычал я, дожёвывая кусок. — Единственное, что меня смущает, так это что мы не совсем честно выиграли байгу!

— Почему нечестно?! -Возразила СУЛ , - Я старалась изо всех сил! Не виновата же я, что у меня больные ноги. Да и его конь согласился с радостью… он меня любит.

— Ты говоришь, вы раньше знали друг друга?

— Мы росли с ним в одном табуне, в соседнем колхозе. Это я уже потом сюда перешла. Меня продали за пшеницу. Хочешь, я расскажу тебе, что он мне говорил?- спросила она.

— Конь?

— Он умел красиво говорить, - кивнула она головой, — За это я тоже любила его, хоть он и старый. Он очень умный.

— Что же он такое умное говорил?- спросил я весело.

— Только ты не смейся, - попросила СУЛ, — Ночью, когда мы убегали от табуна и бродили посреди черных сопок, и когда гудел ветер и развевал мою гриву и хвост, и когда мы были сыты вкусной травой и водой из ручья, он говорил мне: « Ты чиста как ветер! И быстра как он! Твой взор ясен и зрение так остро, что видит каждую былинку. Из рук друга ты принимаешь пищу, а врага бьешь копытами в лицо. Поступь твоя так спокойна, что на полном скаку человек может выпить на твоей спине полную чашу, не расплескав ни капли…» Вот как он говорил,- закончила она восторженно, глядя на меня чуть смущенными большими глазами, в которых я увидел самого себя, повторенного на фоне синего неба и тончайших травинок.

— Ну, что ж!- сказал я серьезно,- Он прав и я могу повторить то же самое. Ты моя Самая Умная Лошадь.

— Не говори, что я твоя лошадь, - попросила она, -Скажи, что я твоя сестра.

— Ты моя сестра.

— Вот так, - сказала она довольная.

— А тебе приходилось когда-нибудь бить врага копытами в лицо?,- спросил я.

— Бывало, - ответила она скромно . — Но не будем об этом говорить. В такой счастливый день.

Я посмотрел на неё с уважением и погладил по чёрной блестящей шерсти, нагретой солнцем. Я ещё не знал, что скоро сам буду свидетелем её борьбы с врагом.

А пока наши дни тянулись счастливо и медленно, хотя лето в конце концов промелькнуло быстро.

Степь вдруг помрачнела, потеряв яркие краски, сопки посуровели, трава повсюду, где она не была скошена, обрела жёлтые и рыжие оттенки. Красно-рыжим окрасились одинокие кустики над нашей речкой. Вода в реке потемнела, стала ледяной, и мои курорты со стирками прекратились.

Гора Семиз-Бугу всё чаще нахлобучивала на голову тучевую папаху — к осенним холодам, потому что они там ранние. Особенно по ночам. Да и днём тоже. И улыбалась гора намного реже и сдержанней. Зато воздух стал прозрачней, и все морщинки на лице старой горы виделись чётко.

Спал я всё так же в копнах сена, иногда в новых скирдах, и мне всегда там было тепло. Сено теперь было не то, что весной- свежее, мягкое, пахучее! Вот вылезать только по утрам ещё больше не хотелось! Особенно когда на всем лежал белый иней: на траве, на камнях, на крыше моего сенного дома. Но СУЛ всегда безжалостно будила меня — когда дело касалось работы, она была точна и неумолима.

И была,  конечно, права: стадо не могло ждать. И день тоже.

Но один раз она разбудила меня ночью.

Я проснулся оттого, что СУЛ теребила меня зубами за штаны, чуть не стаobd их.

Когда я вылез из-под громко шуршащего сена, я увидел, что ещё совсем темно, сопки затаились на фоне бледных зарниц, небо пересыпано звёздами — яркими, бледными, маленькими и большими, мерцающими и горящими ровно... но всё это я увидел как бы между прочим. Главное — СУЛ была рядом, она казалась огромной чёрной массой, загораживающей полмира, и в этом полмире творилось что-то неладное. Позади СУЛ стоял странный шум: это стадо глухо топталось на месте, и мычало, и блеяло, и стукалось рогами о рога... Я обнял СУЛ за шею и почувствовал, что она вся дрожит.

Вдруг она сверкнула в темноте глазами, полными звезд и гепнула громко:

— Волки!

И сразу я услышал вой, противный, наводящий тоску и страх, возникший где-то позади меня и улетавший к звездам.

«Несдобровать, если волк зарежет овцу или корову!» — пронеслось в голове.

— Что же делать? — спросил я растерянно.

— Я собрала их всех в кучу, — прошептала СУЛ дрожащим от возбуждения голосом. — Они было удирать вздумали. Но это не поможет. Садись, поедем туда.

Она кивнула в сторону, противоположную той, откуда выл волк.

— Волки же там, сзади, — сказал я, усевшись верхом.

— Это волчица сзади, — возразила СУЛ, шагнув в темноту. — Уж я-то их знаю - вечно хитрят: волчица отвлекает, а волк притаился в другой стороне... Он нападает неожиданно...

Я ничего не ответил. Моё дело, понял я, телячье. Разберись-ка тут, в этой загадочной ночи, где волк, где волчица и что вообще делать... Я напряжённо всматривался вперёд в ожидании близкого, неотвратимого несчастья. В глубине души я положился на СУЛ, что она что-то придумает... Но кто знает! «От судьбы не убежишь!» — прошептал я сам себе. А волчица продолжала выть позади нас,  то вроде справа, то слева...

СУЛ выступала медленно, всё время вздрагивая, вытягивая голову, — уши у неё работали как маленькие локаторы! — прошла мимо смятённого стада навстречу маячившим впереди расплывчатым кустам саксаула. Она шла почти неслышно — кралась, — осторожно ступая копытами по сухому осеннему ковылю, как огромная чёрная кошка, готовая к прыжку. Да, именно кошкой назвал бы я её сейчас, а не лошадью!

Мои коровы и быки продолжали топтаться, тесно прижавшись боками, пряча под собою телят, а овцы пролезли под их ногами в середину стада и сбились там в один шевелящийся ком, давя друг друга. Никто уже не мычал и не блеял — все онемели от страха. Там слышалась только толкотня, стук рогов и дыхание. Проходя мимо СУЛ не обратила на них внимания. Она вглядывалась в черные кусты, чуть шевелившиеся от слабого ветра, но я ничего не мог там разглядеть.

Страшный, угрожающий вой опять раздался за моей спиной, стадо шарахнулось в нашу сторону, некоторые кувырком. Я уж было крикнуть хотел: «Назад! Поскачем назад!» —как вдруг СУЛ прижала уши и взвилась на дыбы.

— Держись крепче! — заржала она. — Вот он!

Я уже и так прижался щекой к её гриве, обхватив горячую шею руками.

В следующее мгновение она поскакала вперёд. Громко застучали копыта по земной груди, захрустели под ними кусты.

Мелькнули — или мне это почудилось? — два зелёных уголька внизу.

Я услышал рычание и злобный визг, а СУЛ яростно плясала на месте, и всё плясало под её восторженное ржание: кусты, трава, сопки, звёзды. Вдруг СУЛ резко остановилась — и остановилось всё…

 Стало очень тихо, даже ветер смолк в эту минуту.  И воя волчицы как ни бывало. Только тяжёлое лошадиное дыхание.

— Конец!- сказала СУЛ. Я заметил, что с нее текут струйки пота.

— Посмотри на него…

С бьющимся сердцем спрыгнул я наземь, наклонился в поломанных кустах над чем-то рыжевато-чёрным, распластанным, присыпанным землей: ноги…хвост…голова… оскаленные зубы уткнулись в песок.

СУЛ стояла рядом, высоко подняв голову. Она широко раздувала ноздри, в огромных глазах блестела встающая луна. Теперь СУЛ не была похожа на кошку — скорее на льва! Вздохнувший ветер развевал на ней гриву и хвост.

— Жаль, — сказала СУЛ. — Он был храбрым, не бежал от меня... Ты видел, как я ударила его в лицо? — спросила она гордо.

— А волчица? — спросил я.

Мне не хотелось говорить, что я толком ничего не разглядел.

— Волчицы давно и след простыл!— заржала СУЛ. — Это он был храбрым, а вообще-то волки трусливы... когда дело для них складывается плохо.

— Как ты их чувствуешь? — спросил я. — Как узнаёшь, рядом они или далеко, когда ни зги не видать?

— Сама не знаю! — удивлённо сказала СУЛ. — Пахнут они, правда. Но это когда ветер от них дует... А иногда я их просто чувствую — и всё! Знаю, что они здесь, а когда потом думаю — как угадала — сама не пойму! Будто вижу я их... и не вижу... А этот был красавец! Сильный, высокий!

— Надо будет его потом на ферму забрать, — сказал я. — То-то Айтчан обрадуется... шикарная шкура!

— Давно я таких не видывала, — подтвердила СУЛ.

— Мне его тоже жаль, — сказал я. — Но если бы он зарезал овцу или корову- что тогда?

Мы оба замолчали, переполненные случившимся. Да и надо было отправляться вослед за двинувшимся к реке стадом.

Я не подозревал в тот момент, что  наша  разлука не за горами.

Вот и все, что я хотел рассказать вам о Самой Умной Лошади. О том, как мы с ней расстались, я вспоминать не люблю. Я стараюсь думать, что Самая Умная Лошадь всегда со мной.