Самая Умная Лошадь

Самая Умная Лошадь

Юрий Коринец

СУЛ

С  Самой Умной Лошадью я работал некоторое время в одном казахском колхозе, в бескрайней степи, под горою Семиз-Бугу. По-казахски это значит — Жирный Олень. Было это во время войны, в трудные годы. Всем тогда было нелегко, мне тоже, тем более что был я ещё почти мальчишкой, вырос в городе, а в колхоз попал случайно, без отца и без матери. Много я там перепробовал профессий — был и трактористом, и пахал на быках, и возил зерно, и скирдовал сено. Порою тяжёлый физический труд был мне с непривычки не под силу, и я от этого очень страдал.

Но бывали там в моей жизни и прекрасные мгновения, даже дни, когда я наслаждался свободой и одиночеством, правда, в границах горизонта и всё под тем же неусыпным взглядом горы Семиз-Бугу, но всё-таки. Было это на отгонной животноводческой ферме, где я год работал пастухом. Доярки меня жалели и ценили — от меня зависел надой — и подкармливали молоком. Пас я скотину зимой с утра до вечера, а летом круглые сутки. Летом мне было особенно хорошо! Дело в том, что я был тогда плохо одет, а в степи мне стесняться было некого. Смотрели на меня быки, коровы да овцы, но они смотрели добродушно, безо всякой насмешки. Во всяком случае, так мне казалось. И когда я говорю: наслаждался свободой и одиночеством, я имею в виду именно те часы, которые я провёл со стадом. Общался я там с быками и коровами, изредка с овцами переругивался — уж очень они бестолковы!- но больше всего разговаривал со своей лошадью. Людей на ферме было немного, и видел я их не так часто — когда отсиживался там зимой в буран или когда пригонял стадо. А в основном я пропадал в степи и был там призрачным хозяином самому себе и своей скотине.

Я мало что понимал в пастушестве. Но другого просто некого было назначить, и это меня спасло: в том смысле, что я остался в степи. К счастью, нашелся и мне прекрасный учитель: вороная кобыла. Недаром я называю её Самой Умной Лошадью, сокращённо СУЛ. Она, можно сказать, сделала из меня настоящего пастуха. Но вначале, как я говорю, не обошлось без недоразумений...

Одно такое недоразумение было очень грустным, и связано оно с самой СУЛ. с нашим первым выездом в степь. Случилось это ранней весной, в апреле, когда повсюду в степи ещё блестели острова снега и рябые от ветра сизые лужи, похожие на озёра. Несколько саманных домиков, кошара и конюшня на пологом сером холме утопали в растоптанной людьми и скотиной грязи. По этому месиву мне приходилось пробираться в казённых валенках, потому что сапог у меня не было.

В тот день я проснулся поздно, ибо не знал, что мне, собственно, делать — должны были перевести меня на другую работу.

Спал я на соломе, возле печки с вмазанным казаном, в котором варили и похлёбку, и чай из пригорелых корочек хлеба. Когда я открыл глаза, сумрачные облака уже щурились в маленькое серое окошко.

Тут меня позвал Касу — возчик сена. Он спал в соседнем домике в казахской семье и столовался там.

—           Пастухом будешь! — объявил мне Касу потрясающую новость, и мы вышли.

Над раскисшей степью носился ветер. Он налетал на наше сиротливое жильё, теребил на плоских крышах сено, которым казашки подкармливали своих коз и овец, рвал с верёвок развешанное для просушки разноцветное бельё, сбивал с деревянных карнизов звенящие сосульки.

У подножия холма, где высился колодезный журавель, толпились вокруг деревянных корыт быки и коровы. Они тыкались мордами в желоба, мычали, задирая хвосты и роняя в грязь дымящиеся лепешки. В стороне — на склоне — стояла кучка людей, среди которых я заметил и заведующего фермой, — все они смотрели поверх стада, в степь. Там пастух гонялся за какой- то лошадью, пытаясь поймать её арканом.

—           Пешком больше не будешь ходить, — говорил Касу, пока мы шли с холма к людям. — Верхом будешь ездить. Вон тебе новую кобылу ловят. На старой пастух в армию уезжает...

Я ничего не сказал, но было мне невесело, потому что я никогда ещё верхом не ездил. Когда-то, в детстве, на даче под Москвой, я ходил с колхозными ребятами в ночное и раза два взбирался на лошадь — но что это была за езда!

Я думал об этом, с трудом выдирая ноги из грязи, поспевая за Касу, которому было легче, потому что он был в сапогах. А мои валенки размокли, к ним прилипала глина комьями, ногам стало мокро и холодно.

Когда мы подошли к людям, кобылу уже вели из степи. Она задрала морду, взбрыкивала. Её держал под уздцы мой предшественник, брат заведующего фермой, сидя в седле на своем пегом, с которым он сегодня же отправлялся в посёлок, а потом в район и далее — на фронт...

Я смотрел на кобылу, которую он вёл, а все смотрели на меня, русские доярки и казашки, ухаживавшие за оцами, и казахи-возчики сена, и сам заведующий фермой Айтчан — кто с улыбкой, кто с неожиданным для меня интересом: ещё бы — новый пастух, это всегда событие!

Заведующий Айтчан был крепким казахом с тонкими мышиными усиками на смуглом лице, он недавно вернулся раненый с фронта, хорошо говорил по-русски, даже любил щегольнуть русскими словечками, правда, не без акцента и порой невпопад.

— Принимай кобылу! — сказал он. — Смотри, чтоб не укусила!

Моя кобыла оказалась чёрной как смоль молодой лошадью с белой звездой на лбу. Красивой я в тот момент не мог её назвать: уж очень худа она была, с отвисшим животом и кривыми ногами. Я шагнул вперёд с замирающим сердцем... Кобыла дёрнула повод в руке пастуха и повернулась ко мне задом... Я невозмутимо сделал второй шаг, и тут все закричали, а Касу бросился вперёд и отдёрнул меня в сторону...

— Ты что — никогда на лошадь не садился? — сердито крикнул Айтчан.— Спереди подходить надо! Покажите ему, посадите!

Все уже смеялись, предвкушая последующее, но никто не предугадал событий. Я тоже.

С мрачным отчаянием повернулся я к лошадиной морде. Касу стоял рядом. Я протянул левую руку и схватил дрожащими пальцами повод, глядя в огромные ультрамариновые глаза... Лошадь оттопырила чёрные замшевые губы с большими редкими волосами на них, оскалилась и, раздув дрожащие огромные ноздри, дохнула мне в лицо тёплой волной воздуха...

—Давай садись... хватай за холку, — сказал, тоже волнуясь, Касу.

Он набросил на спину кобылы старую, замасленную ватную фуфайку — седла мне не полагалось, я обнял теплую гривастую шею, лошадиная кожа под моими пальцами вздрогнула, Касу подсадил меня, перевалив на широкую вогнутую спину, и я очутился верхом.

Я сразу почувствовал себя в высшей степени неуверенно. Мышцы всего тела напряглись, будто я не на лошади сидел, а стоял на канате под куполом цирка. Глядя в улыбающиеся подо мной лица, я боялся пошевельнуться, со страхом думая о том, как вся эта махина сейчас двинется.

—           Чапаев! — сказал Айтчан. — Погонишь стадо вон туда, — он протянул руку на восток, — где в скирдах сено с Касу брали... да ты знаешь... ну, паняй.

Так он выговаривал слово «погоняй».

Я тронул поводья — едва-едва, осторожно, — и лошадь подо мной двинулась по склону холма к стаду — чёрт возьми! — она шла всё быстрей, норовя побежать, а я, трясясь на её спине, на дурацкой скользкой фуфайке, стал сползать на один бок. Стоящие позади внимательно наблюдали — я это чувствовал спиной, — я натянул поводья, пытаясь приостановить лошадь, но она шла всё быстрей, а я сползал всё ниже. Тогда я перевесился на другой бок, чтобы выровняться, и пополз в другую сторону — лошадь побежала! Но вдруг как-то странно упала на передние ноги, перелетев через голову, я через неё — произошло всё в одно мгновение, и вот я уже лежал в грязи на спине...

—           Держи! Убежит! — крикнули

Я вскочил и увидел, что она молча стоит передо мной в двух шагах — чудеса! — не думая о предосторожности, я подошёл к ней сзади и взял повод — она виновато смотрела на меня, за моей спиной раздался вздох удивления, и тут лошадь жарко шепнула мне в самое ухо:

—           Не бойся! Я не убегу... и не укушу тебя...

Но этого никто не услышал — даю вам честное слово! Я и сам тогда подумал, что это мне только кажется...

—           Ты смотри: точно Чапаев! — сказал Айтчан.

Другие тоже что-то заговорили — их голоса звучали как в тумане, — я понял только, что они не знали: смеяться им  или восторгаться, один лишь Касу искренне радовался.

—           Молодец! — подбодрил он меня, и я, осмелев, уже сам взобрался на лошадь и потрусил дальше, боясь снова упасть и размышляя про себя об удивительных лошадиных словах и о том, почему она так странно упала...

Забегая вперёд, объясню это грустное недоразумение: моя бедная лошадь была больна, у неё были ревматические ноги, которые плохо сгибались — так называемый шпат, — на ней слишком рано начали ездить, когда она, в сущности, была ещё ребёнком. Оттого она спотыкалась даже на ровном месте. Мы с ней и после постоянно падали. Со временем я к этому привык и только старался упасть половчее. Мне ее всегда было очень жаль.  Да и она меня жалела: только что вы сами в этом убедились. Никто не знал, что Самая Умная Лошадь умела говорить. И я никому об этом не сказал.

Я сам объясняю эту её способность тем, что она сильно болела и страдала и оттого стала намного умнее других лошадей.

Отчего же она заговорила именно со мной? Объясняю я это своим тогдашним особенным состоянием, развившим мои собственные способности, отчего я и научился её понимать...

Так я стал пастухом. Выгонял я скотину ещё затемно, когда гора Семиз- Бугу пряталась в сумерках, а ветер наощупь шарил вокруг саманных стен с маленькими окошками, за которыми слабо колебалось пламя коптилок. Стадо спускалось с холма, шумно дыша, спеша и толкаясь:  всем хотелось пожевать подснежной травы.

Солнечные дни становились всё чаще и длинней. Всё позже возвращались мы домой к обеду, всё позже к ужину. Но и тут не обошлось вначале без недоразумений.

Дело в том, что возвращаться надо было к определённому часу, когда доили коров и когда я поил стадо возле колодца. Но часов-то у меня не было — какие там часы в те голодные годы! - свои московские я давно променял на буханку хлеба, съел их. Да ни у кого не было часов, разве что у Айтчана. На них все на ферме смотрели как на ненужное чудо, потому что чувствовали время безо всяких часов. Все, кроме меня. И тут меня опять спасла моя лошадь.

 Опоздал я на дойку сразу же, во  второй день своего пастушества.

Первый день в расчёт не шёл, ибо в тот день я принимал стадо и крутился потом до вечера возле фермы. А на второй день я ушёл со стадом далеко за сопки, как и полагалось, и потерял там всякое чувство времени. Но это я понял только потом.

День с утра был мглистый, из обложных туч сыпал мелкий дождик со снегом, дул пронизывающий ветер. И хотя тучи бежали надо мной быстро, зато время тянулось нудно и медленно. Мой сыромятный полушубок без рукавов сразу раскис, и валенки тоже — ещё на ферме, когда я проходил в них по грязи, и сейчас, хотя я и сидел на лошади, ногам было мокро и противно. Хотелось хоть немного погреться у огня, поесть, выпить кипятку. Рассвет в степи долго не приходил, а когда пришёл, был похожим на сумерки.

Мои бедные быки, коровы и с полсотни овец тоже страдали от ненастной погоды и почти ничего не ели - им мешал ветер и дождь, хлеставший по мордам. Бедняжки пытались убежать на ферму, мне всё время приходилось их заворачивать. Тогда они начали «бастовать» — стояли сгрудившись, повернувшись к ветру хвостами, жалобно мычали и блеяли. Особенно пронзительно жаловались овцы. Мне казалось, что они дразнятся: всё время кричат «спа-ать!», «спа-ать!» тонкими дерзкими голосами. Мне и правда хотелось спать. Морды у всех были грустно-смешными: с подбородков капают капли, на мокрую шерсть садятся тающие снежинки, глаза тусклые. В этих глазах я, конечно, выглядел точно таким же. Только СУЛ держалась молодцом.

Так мы долго топтались на мокром снегу и льду. Когда стало уже совсем невтерпёж, я сказал СУЛ:

— Пора на обед, видишь, как все рвутся домой... пусть себе идут!

Но лошадь удивилась:

—           Что ты! Рано! Надо ещё погулять!

—           Уже двенадцать часов, — сказал я.

—           Не более десяти, — возразила СУЛ. — Можешь на меня положиться.

—           Ты с ума сошла! — рассердился

И они вон тоже чувствуют.

—           Ничего они не чувствуют, — обиделась СУЛ. — Ничего, кроме дождя и ветра! Я тебе точно говорю, что сейчас ровно десять!

—           Ну, знаешь! — вскинулся я. — Слишком много на себя берёшь! Сейчас ровно двенадцать. Заворачивай!

СУЛ ничего не ответила, двинувшись против ветра в конец стада, а потом позади стада назад, к ферме, уже в направлении ветра. Нам и подгонять никого не надо было: все радостно побежали вперёд.

Мы с СУЛ ехали молча, не разговаривая. Каждый думал о своём. «Как-то даже странно, что мы, только что подружившись, уже повздорили, — думал я. – Вчера после того, как она упала, и я сверзнулся через её голову, и когда мы остались наконец одни со стадом, мы с ней хорошо поговорили. И вот на тебе... Но это она уж слишком завоображала, — думал я. — Она, конечно. умна, спору нет, но и я не дурак: сейчас двенадцать!» Уж это-то я чувствовал! Особенно своим пустым желудком.

Говорила мне СУЛ о себе, что происходила она из древнего восточного рода. Какой-то её прапрадед был здесь, в степи, главным среди лошадей. И был у него огромный табун во много десятков кобыл и жеребят.

«Когда-то мои далёкие предки пришли сюда из-за высоких сопок, рек и озёр, — сказала она. — Было это так давно, что никто уже толком ничего не помнит», — закончила СУЛ.

Несмотря на то, что происходило всё в незапамятные времена, СУЛ гордилась прошлым и знала себе цену...

Обо всём этом я думал, вспоминая наш вчерашний разговор, пока она шла сейчас позади стада, а я сидел на ней верхом, весь промокший, мечтавший обсушиться.

Я смущённо оглядел её сверху, в затылок пока она так шла- молча кивая головой, позвякивая уздечкой, тяжело шлёпая копытами по снегу.

«Красивая голова!» — подумал я.

От породы СУЛ сохранила короткие, подвижные уши, огромные ноздри, прекрасные темные и выпуклые глаза…О чем-то она сейчас размышляла?

Потом она рассказала, что думала в тот самый момент обо мне, о ждущих меня на ферме неприятностях. Так оно и получилось... Как отчитывал меня на людях Айтчан, я даже не хочу вам рассказывать.

Но эти мои промахи, к счастью, вскоре забылись. Больше я на ферму не опаздывал и не возвращался раньше времени. Все удивлялись моей точности, даже Айтчан. Но никто, конечно, не подозревал, что этим я обязан лошади.

Жизнью своей я был теперь доволен. Я невольно стал держаться с большим достоинством, видя, что никто меня не ругает, что оносятся ко мне даже с уважением, спрашивают о поведении той или иной коровы, о росте травы за сопками, о количестве снега в степи, о том, в какую сторону лучше погнать стадо. Сам Айтчан меня об этом спрашивал, и в его голосе почти исчезли нотки презрения и насмешки. Но особенно хорошо теперь стали относиться ко мне доярки. Когда они меня о чём-нибудь спрашивали, я отвечал, что подумаю, потом, в свою очередь, советовался с СУЛ и только тогда отвечал на все вопросы. За каждой дояркой было закреплено несколько коров и доярки «болели» за своих подопечных, тем более, что скоро должен был начаться весенний отёл: ожидались телята. Они могли появиться в любой момент: и ночью в коровнике, и днем в степи. Если не уследить, новорожденные могли погибнуть: замерзнуть, попасть под копыта  или еще что… Ночью на ферме дежурили сами доярки - по очереди, а уж днем в степи за все отвечал я. Поэтому я тоже волновался, пожалуй, даже больше других: мне это великое таинство было в новинку.

Но СУЛ меня успокоила:

-Главное, не волноваться, - сказала она.- Когда телятки появятся, я помогу тебе. Быть тебе скоро крестным отцом!

Снегу теперь становилось в степи все меньше - солнце съедало его. Зато разливы воды увеличились, тянулись порой между сопок на сотни метров, как настоящие озера. В пасмурные дни они темнели, покрывались рябью, а на солнце блестели весело, отражая бледное небо и белые облака.

На степных возвышенностях промеж старой желтой  травы пробивались теперь зеленые росточки, а под корнями стыла грязь. Вернее, не грязь, а жидкая земля. Грязью она становилась, когда по ней проходило стадо. Многочисленные копыта отпечатывались в земле глубоко и ясно – теперь, если какая-нибудь корова отобьется от стада и уйдет за сопки, найти ее не составляло труда. Не то, что летом, когда следы на высохшей земле, заросшей травами, малозаметны и отыскать их не так-то просто, а потерять корову проще простого.

Зато летом тепло, а весной промозгло. В овчинной безрукавке меня здорово продувало, потому что ветер в это время почти никогда не спит - дует за милую душу!

Вот и сейчас я сидел верхом на СУЛ, а ветер несся над степью сплошным непрерывным потоком. Солнце пряталось в неслышной толчее бегущих за ветром облаков. День клонился к вечеру, облака вверху надо мной постепенно темнели, а над горизонтом, над черными силуэтами сопок они отсвечивали перламутром от низкого невидимого солнца.

Стадо двигалось впереди нас и позади, громко чавкая по грязи копытами, добирая перед возвращением домой дневную порцию травы, а мы с СУЛ медленно ехали в стороне. В голове моей вертелась нетерпеливая мысль о лете, когда можно будет наконец ночевать на вольном воздухе. А СУЛ – не знаю, о чем она думала – шла, поводя в разные стороны ушами: оглядывала растянувшееся стадо. Вдруг она остановилась и навострила уши, не отрывая взгляда от какой- то точки в середине стада. Я тоже посмотрел туда, но ничего особенного не заметил: несколько коров двигались там по болотистому берегу временного весеннего озера.

—           Телёнок родился, — тихо сказала СУЛ, не отрывая далёкого взгляда, и, сразу же, повернувшись, поскакала туда рысью.

Я молча вглядывался в даль, трясясь на её спине, пока не разглядел возле одной из коров хрупкий силуэт телёнка на фоне воды.

Когда мы подскакали, телёнок встретил нас дрожащим мычанием. Я соскочил наземь. Корова облизывала его, шумно дыша, а он тянулся к ней мордой и чмокал губами. Он смотрел большими выпуклыми глазами и дрожал с ног до головы, весь мокрый. Особенно сильно дрожали высокие тонкие его ножки: был он похож на какое-то насекомое именно из-за этих своих длинных дрожащих ног с непомерно толстыми коленками, которые всё время подгибались — вот-вот упадёт!

Был он беленький с рыжими пятнами – в мать.

— Корова вроде айтчанская, — неуверенно сказал я.

— Она, — кивнула СУЛ. — Можешь своего Айтчана обрадовать. Бери телёнка, и поскачем, сам он ещё до фермы не дойдёт.

Я подхватил его на руки, и он лизнул меня в щёку. Его длинные ноги болтались, как лапша. Корова тяжело переступила копытами, так что брызнула грязь, потянулась к своему сыну оттопыренными губами, взволнованно замычала. Я сам был взволнован.

Теленок у меня на руках судорожно дрожал, и его дрожание передавалось мне.

— Телячий папа! — сказала СУЛ,— Чего волнуешься? Спешить надо! Продует малыша ветром, простудится... Поскачем к Айтчану, а потом вернёмся за стадом.

— Я спрячу его за пазухой, — сказал я решительно.

Я расстегнул полушубок, придерживая телёнка одной рукой, расстегнул ватную фуфайку и сунул его, скользкого, за пазуху — к своему голому телу. На моей груди громко забилось телячье сердце — в перестук с моим. Как будто у меня два сердца. Потом я взобрался на СУЛ, и мы поскакали — сначала рысью, сквозь стадо.

Растерянная корова-мать побежала было за нами, неуклюже шлёпая по грязи копытами, вытягивала шею, тоскливо и оглушительно заревела на всю степь. Другие коровы, быки и овцы подняли головы и, пережёвывая траву, спокойно смотрели на эту сцену. Но, миновав стадо, СУЛ перешла в галоп, и корова отстала.

СУЛ неслась во весь опор. Ей, как видно, помимо прочего, хотелось просто согреться. Ветер свирепо дул навстречу, свистел в ушах. СУЛ прижала свои уши к голове. Я спрятал лицо от ветра в её густой гриве, она щекотала мне лицо. Телёнок ворочался на моей груди, дрыгал прижатыми ногами, постепенно согревался.

И вдруг произошло то самое, о чём я совсем забыл в этот ответственный момент, и СУЛ позабыла. Она споткнулась и полетела через голову, я вперёд через неё, прижимая к себе телёнка, стараясь упасть не на него. Перевернулся в воздухе и больно, так что ёкнуло в лёгких, шлёпнулся в лужу, разбрызгивая воду с грязью, спиной о кочку... но теленка не выронил!

Когда я встал, СУЛ медленно подходила ко мне с виноватым видом, вся забрызганная грязью. И у меня, наверное, был вид не лучше.

— Прости, — сказала СУЛ.

— Да что там! — сказал я. — Это я должен был тебя предупредить, чтоб поднимала ноги...

— Нет, это я виновата, — повторила она. — Как телёнок?

— Что-то затих, — сказал я.

Я расстегнул верхнюю пуговицу фуфайки: телёнок понимающе глянул на нас большим глазом и хмыкнул... Всё было в порядке.

Когда мы прискакали на ферму и поднялись на вытоптанный копытами, уже почти высохший холм посреди строений, СУЛ весело заржала, а я крикнул: