Помоги проекту - поделись книгой:
— Установить регламент,— прищурился Баталов.
— Не надо быть таким строгим, — взмолился гость. — Я и сам постараюсь короче короткого. Тогда в сорок пятом меня отправили за Волгу в один из лагерей военнопленных. Порядок там был настоящий. Кормили нас честно, по норме военнопленного. Мне иногда было даже стыдно оттого, что ваши рабочие получали такую же точно хлебную норму. Я был готов ко всему, и прежде всего к самой большой каре. Все было уже в прошлом. Надежды на радости были потеряны, будущее рисовалось как пропасть самого низкого падения и опустошенности. Хотелось даже, чтобы поставили к стенке и шлепнули. Мне казалось, что это было бы логично. Сражался за фашистскую Германию, сбивал в воздушных боях советские самолеты— это ли не самое веское обоснование! Но вышло по-иному. Мне разъяснили, что формула «военный преступник» на меня не распространяется и таковым меня считать не могут, потому что я ни в каких расправах над военнопленными и оккупированным мирным населением не участвовал, никого не пытал, к газен-ваген и концлагерям отношения не имел. О! Я убедился, насколько русские гуманны и добры. Это доброта великанов, которые никогда зря не карают. К тому яте им откуда-то стало известно, что я под Москвой спас от смерти красноармейца, вместо того чтобы его прикончить как возможного свидетеля моего побега. Меня приговорили к сроку наказания и зачислили в группу старших офицеров и генералов. Я работал и очень много читал о вашей стране, вашем народе и революции. Читал работы Ленина, Маркса, Энгельса, доклады и речи Сталина, и глаза открывались на то многое, над чем никогда не задумывался. А потом две беседы с фельдмаршалом Паулюсом, чьи лекции я когда-то слушал. Этот много переживший старик окончательно развеял все мои сомнения, и я твердо решил, что единственный для меня путь — жизнь во имя той новой Германии, от которой я раньше отрекался, считая красной, коммунистической и так далее.
Корнов замолчал и стряхнул с идеально отутюженных светлых брюк просыпавшиеся хлебные крошки. Баталов одобрительно покачал головой.
— Ничего не могу сказать, регламент выдержан точно, товарищ Отто.
— О, дорогой Антон, вы же действовали на меня методом принуждения, а не методом убеждения.
Баталов басовито расхохотался:
— Так ведь я же генерал, а не председатель Общества дружбы ГДР — СССР.
— Да, — улыбнулся гость, — когда есть советские генералы, Обществу дружбы ГДР — СССР как-то спокойнее работается.
— Прекрасно сказано, Отто,— кивнул командующий. — Староконь, еще пару луковиц и огурцов. Допьем остатки. Иди и сам сюда, старый солдат. Втроем выпьем. Цумволь!
Они чокнулись и поставили недопитые стаканы на место.
— Хочу спросить, товарищ Корнов, много ли осталось в живых из вашей особой группы асов?
Морщины как-то глубже прорезались на лице у бывшего летчика.
— Э, товарищ Антон, что об этом говорить. Группа наша была очень маленькая, всего тридцать персон. Семнадцать погибли, и все на Восточном фронте. Трое умерли после войны. Из десяти оставшихся в живых девять живут в Мюнхене, Гамбурге и Франкфурте-на-Майне и ведут несколько иной образ жизни, чем я. Все
они члены одного из реваншистских обществ. Год назад получил от них письмо за всеми девятью подписями. Оно начиналось словами: «Мы, бывшие асы отряда «Великая Германия», проклинаем тебя, изменника и предателя, продавшегося коммунистам». И прочий бред вслед за таким началом. А сколько анонимок я получаю оттуда! У меня целая коллекция в кабинете. Если когда-нибудь заглянете в гости, продемонстрирую. А впрочем, призовем на помощь восточную мудрость: «Шакал воет, а караван идет». Ну, еще по глоточку!
— Послушайте, Отто, — предложил вдруг Баталов, — может быть, вам хочется забрать что-нибудь из этих вещей? — Он кивнул на картины и мебель. — Так вы говорите, не стесняйтесь.
— Зачем? — печально махнул рукою немец. — У вас все в таком идеальном порядке. Как в лучшем музее. А для меня мое прошлое — уже давно музей. Я рискую показаться вам назойливым, но если сильная тоска засосет вдруг по родному гнезду, я напомню звонком о своем существовании и еще раз попрошусь в гости. И надеюсь, что мой бывший противник по двум воздушным боям не откажет.
— Что вы, что вы, Отто!
Немец благодарно кивнул и жадно затянулся сигаретой.
— Даже в неправильно прожитой жизни есть свои светлые пятна,— произнес он извиняющимся тоном. — Когда я смотрю на эти картины, прикасаюсь к багету или подлокотникам кресел, я ощущаю пальцы матери и отца, жены Эльзы и детей, погибших в Дрездене при бомбежке. И я думаю, что далеко не во всем были они виноваты, если попали в этот чудовищный водоворот войны.
Баталов ничего не ответил. Он не был согласен с Корновым, но решил его пожалеть. Про себя еще раз подумал: «Был бы ты подальновиднее и решительнее — сумел бы и тогда воспротивиться действительности».
Гость уехал так же неожиданно, как и приехал, оставив свой домашний адрес и телефон. А у командующего опять полетели дни, недели и месяцы в заботах о боевой подготовке и жизни гарнизонов на земле. Лишь к концу года, в канун праздника Октябрьской революции, поздно ночью, раздался звонок от Корнова, но не из города, где он теперь обитал, а из Берлина.
— Товарищ Антон, здравствуйте! От всего сердца с праздником! Я каждый год праздную ваш Октябрь, и это всегда как рождение большой правды века. Буду смотреть парад с Красной площади. Я все парады из Москвы смотрю, когда есть возможность.
— Спасибо, Отто. Что у вас нового?
— Что может быть нового у шестидесятилетнего старика?,
— Не прибедняйтесь.
Трубка молчала несколько секунд, затем Корнов сказал:
— Впрочем, у меня действительно есть одна новость, товарищ Баталов. Помните, вы меня спрашивали о судьбе нашего особого отряда асов? Они мне опять прислали письмо.
— Кто-кто?
— Эти девять, оставшихся в живых.
— И опять угрожают?
— Нет, нет, на этот раз тон очень миролюбивый. Приглашают на годовщину создания отряда в Мюнхен. Как вы думаете, товарищ Антон?
Комок жалости, и тревоги, и внезапного ощущения надвигающейся беды подступил к горлу Баталова.
— Дорогой Отто, откажитесь от этого приглашения! Боюсь, что это провокация.
— К сожалению, уже поздно, — донесся не очень веселый голос, — корабли сожжены. Придется ехать.
— Отмените свое решение, Отто,— заволновался генерал, — я вам очень и очень не советую ехать в этот бедлам.
Трубка молчала и после большой паузы деланно веселым голосом повторила:
— Уже поздно. И потом, вы знаете, я не умею менять своих решений. Тем более что мне очень надо сказать этим типам несколько слов на вашем родном языке.
— И все-таки я не советую, — мрачно заключил Баталов. — Ну а уж если обстоятельства побуждают, то ни пуха вам ни пера, товарищ Отто!
Через несколько дней вечером ему позвонила взволнованная Хильда Маер и заговорила по-немецки так быстро, что Антон Федосеевич вынужден был попросить ее повторить все сначала.
— Необыкновенная новость. Ваш фронтовой знакомец бывший барон фон Корнов наделал большой переполох. Его пригласили на большое сборище неофашистов и им сочувствующих. Прием происходил в огромном пивном баре. Туда понаехало много представителей иностранных газет, радиокомпаний и телевизионных студий. Председатель, предоставляя слово, говорил о Корнове, что он был подлинным солдатом великой Германии, наследником славного рода, непобежденным рыцарем, неподкупной совестью всей особой группы асов. А Отто вышел и заявил, что самыми мрачными годами своей жизни считает те, когда носил фашистский мундир, что он люто теперь ненавидит свастику и радуется тому, что ни в одной стране она никогда не станет государственным знаком. Начало его короткой речи было выслушано при гробовом молчании, а потом ветераны заорали, затопали ногами, засвистели.Но он их перекричал и заявил под занавес: «Будьте вы прокляты, фашистские подонки!» — и еще прибавил несколько таких крепких слов на русском языке, которые ни по радио, ни по телевидению передавать было невозможно.
— Его не побили? — рассмеялся Баталов.
— Нет. Он успел уйти и скрыться на такси. Вот все, что хотела я вам рассказать. Гутен нахт, геноссе Баталов.
Антон Федосеевич положил на рычаг отговорившую трубку и глазами столкнулся с фотографией аса. Стоя у самолета, барон весело подмигивал ему. Антон Федосеевич похлопал себя по крепкой шее.
— Ну и ну, — сказал он так, словно живой Отто Корнов стоял где-то рядом.
Но прошло три дня, и та же Хильда позвонила в одиннадцатом часу ночи, горестным голосом сообщила:
— В завтрашних газетах будет небольшая информация. В товарища Отто Корнова стреляли. Он тяжело ранен.
— Фрау Хильда! — закричал потрясенный Баталов. —Где он? Я сейчас же к нему поеду.
— О нет, — вздохнул по телефону далекий женский голос.— К товарищу Отто сейчас нельзя. Ему сделали очень тяжелую операцию. Он еще в плохой памяти. Врачи никого не допускают.
— Так я и знал, что этим окончится, — с горечью и досадой произнес генерал Баталов.
— Вот и вся история барона фон Корнова,— закончил свой рассказ Аркадий.— Теперь, Андрюша, ты должен понимать, почему отец никогда не расстанется с этими фотографиями.
— Да, понимаю. — Андрей Беломестнов так и сидел в кровати, обняв мускулистыми руками колени. На всем протяжении длинного рассказа он не изменил этого положения.
Люстра продолжала гореть под потолком, но свет ее начинал постепенно выцветать, потому что ночная мгла сильно поредела. В распахнутое окно врывался освежающий запах сирени, на немецкой земле уже пропели третьи петухи, и над островерхой крышей соседнего дома, покрытой широко распространенной здесь красной черепицей, небо откровенно зарозовело.
— Вот ведь черт, — зевнул Аркадий, — до рассвета с тобой просидели.
— А, ерунда, — отмахнулся досадливо Андрей. — Я вот о другом думаю. Какой геройский у тебя отец.
— Да. Герой Советского Союза,— вторично зевнул Баталов.
Андрей неожиданно взорвался:
— Ты в три ноль-ноль мыслишь категориями неандертальского человека. Задумайся о том, что такое Звезда Героя.
— Символ чести, доблести и отваги.
— Спасибо, растолковал, — вконец рассвирепел Беломестнов.
— Война — это работа. Тяжелая, кровавая, но работа. Звезду у нас дают за количественные показатели: налет, число сбитых в воздушных боях самолетов, количество разведок и штурмовок. Вот это и есть, по-моему, основной критерий героизма, — усмехнулся Аркадий.
Андрей, не соглашаясь, покачал головой.
— Опять не то говоришь. То есть формула твоя, конечно, правильная, но кавалер Золотой Звезды Героя — это одно, а «геройский» в моем понимании — другое. Есть подвиги, пронизанные романтикой, гордые, необычные. Если хочешь, так неповторимые. Они как новые страницы в книге о героизме. Слушаешь о них, и дух захватывает. История про фон Корнова мне теперь на всю жизнь в память врезалась.
Андрей соскочил на пол, принял привычную боксерскую стойку, разминая мышцы, сделал несколько прыжков вперед и назад, стал рубить воздух длинными и короткими ударами. Сбросив с себя усталость, остановился, опустив расслабленно руки вдоль туловища, но продолжал еще подпрыгивать.
— Аркашка... Что я подумал. А мы с тобой, ты или я, смогли бы быть такими, как твой отец?
— Иди ты, — в третий раз зевнул Аркадий, — перестань шуметь, иначе мы батьку разбудим. У старых летунов сон знаешь какой хрупкий!
БЕССОННИЦА
Аркадий был близок к истине. Он ушел от отца два часа назад, но командующий до сих пор еще не сомкнул глаз. Сон не шел, как поезд, где-то задержавшийся в пути. Ты ждешь его и не знаешь, на сколько часов он опаздывает. Беспокойные ночные мысли сменяли одна другую. Липкая дрема склеила было глаза, потом рассеялась, он долго лежал на спине, упершись глазами в потолок с затейливыми лепными украшениями — улыбающиеся ангелочки, увитые виноградными лозами. Фарфоровый ночник-филин щурился на него электрическим желтым глазом. В последнее время он все чаще и чаще становился свидетелем бессонных ночей генерала. Вот и сейчас, лежа с открытыми глазами, Антон Федосеевич испытывал настоятельную потребность в отдыхе, но возбужденный мозг одну за другой воскрешал в памяти сцены минувшего дня, задавал вопросы и тотчас же требовал на них ответа. А тут еще остро напомнила о себе тщательно скрываемая от других
хворь. Никогда бы раньше ни одному мудрому врачу не смог бы он объяснить, что такое боль сердца. Оно было его безраздельной, только ему подчиненной собственностью, исправным, четко работающим механизмом, таким же совершенным, как реактивный двигатель или автопилот. Лишь после своих пятидесяти, попав на глубокое медицинское обследование в один из московских госпиталей, после испытаний в барокамере и на центрифуге, он признал себя побежденным и согласился с лаконичной формулировкой: «Годен к полетам на всех типах реактивных и поршневых самолетов, исключая сверхзвуковые». Ему, командовавшему теперь огромным tотрядом воздушных бойцов, до тонкостей знавшему технику, хватало и этого, чтобы не порывать связи с небом. Пусть не совсем идеальными были кардиограммы и рентгеновские снимки, но пульс не выходил из железной нормы и давление крови было таким, что, осматривая его, флагманский врач Группы полковник Боровский, высокий краснолицый здоровяк, с которым шли они по фронтовым дорогам, частенько говаривал: «Дорогой Антон Федосеевич, да вам с таким давлением еще и в космос можно вслед за Береговым».
— Так за чем же остановка, Стефан Владиславович? — прищуривался генерал. — Космос мне уже ни к чему. Дай хоть на «иксах» еще полетать.
Но Боровский весело улыбался и отрицательно качал головой:
— И на «иксах» вам ни к чему. Есть целая область в науке, усталостью материала зовется. Вы прожили весьма нелегкую жизнь и сил в нашем небушке оставили столько, что и сказать страшно. Утомляемость от перегрузок уже налицо. Так надо ли вам, герою войны, прославленному военачальнику, летать по нормам сорванцов, только-только получивших второй класс военного летчика, и ощущать невозможность превосходить нынешних, вами же обученных асов? Вы уже вступили в возраст полководца, Антон Федосеевич, вот и надо вам полководческими делами заниматься.
— Хитришь, потомок Домбровского, — притворно ворчал Баталов, внутренне соглашаясь с этим решением.
Он еще крепился. Но, после того как стукнул ему пятьдесят второй, сердце стало заметно сдавать. Ни один медицинский прибор не мог еще определить этого. Допустимым был пульс, допустимым давление крови. Но ведь он-то, Баталов, сам прекрасно знал, что сердце — уже не тот механизм, на который можно полагаться, как прежде. После утомительного рабочего дня острые боли возникали по ночам в висках и затылке. А в груди на месте ритмично постукивавшего, хотя и немолодого, но исправного сердца порой на несколько часов
поселялась тупая, свинцовая боль. Сердце делалось невероятно тяжелым. Казалось, в левую сторону груди кто-то положил тяжелый камень с острыми зазубринами, и он давит, давит, давит. И тогда приходили невеселые мысли. Обливаясь холодным потом, командующий спрашивал себя: а имеет ли он право сидеть теперь за штурвалом того же поршневого двухмоторного «Ил-12», зная, что когда-нибудь очередная спазма лишит его сознания, подвергать опасности жизни людей, находящихся на борту и свято верящих в непогрешимость старого воздушного волка, в его, баталовскую, технику пилотирования? «Как же так, Антон,— со злостью говорил он самому себе, — вот ты — командующий и готов всегда жестоко наказать любого рядового летчика, если, отправляясь в полет, тот утаит малейшее физическое недомогание. А сам? Ты же ведь теперь — живая предпосылка к летному происшествию, как говорят про неполноценного летчика. Или не так?»
Чтобы больше не ставить самолет под угрозу, он вызвал к себе штатного командира экипажа этой машины, которого обычно оставлял на земле, если садился за штурвал сам, и решительно объявил:
— Вот что, Череватенко. По штату не я, а ты командир самолета «Ил-12». Значит, с завтрашнего дня всегда будешь находиться на борту, куда бы я ни решил лететь.
Но сердцу не стало легче от этой предосторожности. Оно тяжелело, наливая свинцом грудь, болью отдавалось в спине и предплечье. По ночам, если он забывался в недолгом, не в меру чутком сне, грезились какие-то кошмары. Или сам Антон Федосеевич кого-нибудь душил, или за ним гнались какие-то злодеи и вот-вот должны были настигнуть и уничтожить. Он просыпался в холодном поту от собственного сдавленного крика, грустно думал: «Черт побери! Вот как начинается у тебя вторая половина века. Чего доброго, когда-нибудь так и умрешь во сне».
Сегодня была одна из трудных ночей. Сказалось пережитое за день. И жестокий спор с Москвой по поводу замены командира полка, и бурное совещание по летной дисциплине, на котором он не во всем поладил с генералом Пушкаревым, и приезд сына, и даже эти выпитые за долгим ужином три рюмки. Сердце билось медленно, тяжкими толчками, затрудняя дыхание. «Ну хватит, хватит,— уговаривал его командующий. — Ты же умное, незачем тебе шалить, отпусти». И оно вдруг послушалось, перестало мучить. Какой-то острый зубец остановился и на неопределенное время замер. Антон Федосеевич виноватыми глазами посмотрел на портрет девушки со светлой прядкой волос и грустно прошептал: — Сознаюсь, Анна... пожить еще хочется. Вот и Аркашку надо на ноги поставить.
Глаза с портрета смотрели на него с бесхитростным одобрением, и морщинки в углах рта казались очень ласковыми. Да она и на самом деле была очень ласковой, милая Анка, ставшая навсегда самым светлым в его жестковатой жизни: Это от нее перешла к Аркашке застенчивость и ласковость, та добрая мягкость в обращении, что покоряет всех окружающих.
Анна, Анка! Как же тяжко было без тебя все эти почти четверть века! Вот спросил вчера сын, были или нет у него другие женщины, но что мог об этом рассказать генерал? Не о той же взбалмошной эстрадной певице Светлане, с которой отдыхали десять лет назад на Черноморском побережье. Она умчалась куда-то на север петь три свои коронные фронтовые песенки: «Синий платочек», «Тихо дремлют левкои» и «Давай закурим». Умчалась, не требуя никаких обязательств... Или о серьезной, даже немного суровой Ирине Николаевне — последнем его увлечении. Он к ней очень сильно привязался. Но разделявшие их восемнадцать лет были не столь уж легко преодолимой преградой, они оба это прекрасно понимали. И когда с далекого севера прислала она из геологической экспедиции коротенькое письмо, прося простить за то, что теперь у нее в жизни появился другой любимый человек, Антон Федосеевич долго думал, а так ли это и не выдуман ли этот третий ею как повод, чтобы поставить решительную точку в их отношениях. Она была очень честной и волевой и, вероятно, предвидела, как им станет тяжко, когда Баталову пробьет пятьдесят, а ее настигнет лишь тридцать третий.
Баталов любил шутить:
— Иринушка, ну что такое брак между полувековым старцем и такой юной серной. Шутки ради ты предложишь мне стометровку на какой-нибудь поляне, а я на тридцатом метре от инфаркта богу душу отдам. Или в лучшем случае в печенках-селезенках заколет.
Если бы кто-нибудь захотел описать личную жизнь генерала Баталова, он бы начал ее с Анны и Анной закончил. И это было бы правильно. Анна появилась впервые на их аэродроме под Прохоровкой в сентябре сорок третьего, когда уже отгремела Орловско-Курская битва. Небо было ясное, спокойное, битая ге-ринговская авиация в нем почти не появлялась. Лишь изредка с вороватым гулом на большой высоте проплывали двухмоторные разведчики. Восемь девчонок, присланных на укомплектование их штурмового полка в качестве оружей-ниц, спокойно разгуливали по летному полю, подходили к запрятанным в кустарнике «илам». Эту, всю светлую, с выгоревшей прядкой волос, выбившейся из-под пилотки, Антон приметил сразу. Был он тогда уже майором, имел за плечами пятьдесят два боевых вылета, командовал эскадрильей. Нахально заглядывая в темнозеленые глаза, спросил:
— Как тебя зовут, Василиса Прекрасная?
— Если я Василиса Прекрасная, — значит, мое имя тебе известно и спрашивать нечего, тем более что мне другой добрый молодец нужен, — отбрила она.
Баталов смутился и, сбив пилотку на лоб, почесал затылок.
— А к живому майору полагалось бы все-таки обращаться на «вы»,— напомнил он обидчиво.
Девушка расхохоталась и ослепила его ровными зубами, ямочками, вспыхнувшими и пропавшими на смуглых щеках. Простенькая гимнастерка ладно сидела на ней, схваченная по тонкой талии широким солдатским ремнем.
— А, по-моему, в уставе записано, что все военнослужащие обязаны обращаться друг к другу на «вы». Если вы обошлись со мной непочтительно, то и я ответила тем же. Долг платежом красен. Не так ли?
Баталов встретился с ее взглядом и вдруг сам рассмеялся, до того ее веселье было заразительным.
s — Скажи хоть, откуда ты? Где родятся такие Василисы Прекрасные?
— Да уж так и быть. Скажу, только не покажу, — окая, пропела она звенящим голосом. — Вол-жан-ка я, товарищ майор. Вол-жан-ка. Из Саратова. Ясно?
— Ясно, ящерица, — засмеялся и Баталов.
Девчонка остолбенела.
— Ящерица? А почему ящерица? — обиженно переспросила она.— Меня так никто из парней еще не называл.
— Плохие, значит, парни у тебя были, — нахмурил брови Антон. — А ящерицей я тебя потому назвал, что глаза у тебя зеленые. Как малахитовые изумрудинки. Понимаешь? — И, не дав ей опомниться, весело продолжал: — Ко мне в экипаж хочешь?
Она посмотрела на его ордена, звеневшие на выгоревшей гимнастерке, и просто сказала:
— Хочу.
...Первый раз он поцеловал ее в эскадрильской каптерке, когда она набивала пулеметные ленты. Перепачканная оружейным маслом, вся покрасневшая, она не произнесла ни единого слова, и Баталову стало обидно оттого, что это произошло так просто. Она у него была первой. А он? «Наверное, двадцать первый»,— зло подумал Антон и поспешил уйти, потому что к землянке веселой гурьбой подходили летчики.
В тот день во время штурмовки снаряд пробил над его головой фонарь кабины, и осколки поцарапали правое плечо и руку до локтя.
Поделиться книгой: