Взлет против ветра

— О нет! — тихо рассмеялся фон Корнов. — Ваши солдаты не виноваты. Они отходчивые, как дети. Это я сам, когда вылезал из кабины. Вы меня загоняли на вертикалях. Ведь я уже старик по сравнению с вами. Как-никак сорок пять. — У него еще ниже опустились плечи, мертвенная бледность покрыла щеки.

— Вам плохо, фон Корнов?

— Нет, — попытался приободриться пленный. — Просто я ничего не ел и не пил с утра, а после этой бешеной гонки в небесах немножечко кружится голова.

Баталов нажал на вделанную в письменный стол кнопку. Дребезжащий звонок огласил высокие своды кабинета. На пороге появился адъютант.

— Староконь, немедленно две чашки кофе и чего-нибудь закусить барону. От рюмки коньяку не откажетесь? — повел он бровями в сторону пленного.

Командир полка кивнул асу на потерявший свой первоначальный цвет диван с выпирающими пружинами и теплее сказал:

— Садитесь. В ногах правды нет.

— Отличная русская поговорка, — отозвался фон Корнов и с благодарным выражением сел на диван. — И вообще русские отличные люди.

Баталов недобро усмехнулся:

— Зачем же вы против них воевали?

Фон Корнов со вздохом пожал плечами:

— Я вам отвечал на этот вопрос еще под Москвой. Мой род своей древностью восходит к нашим предкам, которые завоевали Рим. Служить оружием великой Германии — его святой долг. История меня заставила идти против вас, так же как вас против нас.

— Историю делают люди, — веско возразил Баталов, и глаза у него сурово потемнели. — Если бы не ваш бесноватый фюрер, мы бы никогда не воевали с Германией. А теперь видите, к чему привело ваше знаменитое «хайль Гитлер». Вы тут обронили слова, что у нас общее в том, что оба мы дожили до последних дней войны. Ваша правда. Дожили. Только я до славной победы, а вы — до позорного краха!

Вошел Староконь и поставил на стол поднос с двумя стопками коньяку, небольшим трофейным кофейником и бутербродами на тарелке.

— Берите, барон, — кивнул пленному Баталов. ^

Фон Корнов нерешительно поднял вверх стограммовый шкалик, но сказал упрямо:

— И все же за то, что мы оба дожили. Вы — в славе, а я — в отчаянии, но дожили. И еще раз хочу повторить, что я очень рад, не поймите, что лицемерю или, чего доброго, заискиваю... в нашем роду заискивающих не было. Я очень рад, что сложил оружие в бою с вами. Вы достойный противник. Форвертс1 — И он залпом опорожнил стопку.

— Странный вы человек, фон Корнов,— задумчиво произнес Баталов. — Вот и пьете не как барон, а как русский солдат. Эх, если бы вы добровольно перешли к нам в сорок первом. Давно бы уже полком командовали и воевали за новую Германию.

В кабинете командира полка на одной из стен висели портреты Тельмана и Вильгельма Пика. Пленный кивком указал на них:

— За эту, что ли?

Баталов кивнул.

— Нет, эта Германия не для меня.

— Как знать, — неодобрительно заметил Баталов и выпил свою стопку, наблюдая за тем, с какой жадностью немец уплетает бутерброды. Покончив с ними, барон взял тонкой холеной рукой чашечку кофе, с наслаждением глотнул ароматную жидкость и прикрыл глаза тяжелыми, набрякшими от усталости веками.

— Кофе чудесный. Настоящий, кажется?

— Да. Не эрзац третьего рейха.

— Еще один глоток — и я готов идти даже на расстрел.

— О расстреле говорить повремените, — усмехнулся Антон Федосеевич и задумчиво посмотрел на седого, усталого летчика, на его безвольно повисшие Железные кресты. — Странный вы человек, фон Корнов. Никак не могу понять, почему в сорок первом, когда вам удалось бежать, вы не прикончили тяжело paненного конвоира? Даже рану ему перевязали. Надеюсь, этот эпизод остался в вашей памяти?

— О, герр Баталов,— встрепенулся фон Корнов. — Разве забывается такое? — Он поднес к глазам ладонь и сквозь расставленные пальцы поглядел на подполковника. — Этот мальчик остался жив?

— Остался жив.

— О, какое счастье! Увидит свою муттер, женится на красивой девушке. И сделает в жизни много такого, чего обесчещенный рыцарь червонного туза уже никогда не сделает.

— Да, но вы могли пырнуть его ножом, задушить, — волнуясь, проговорил Баталов.

Немец сделал протестующее движение и поднял руки.

— О! Что вы говорите!..— воскликнул он.— Если вы хотя бы немножко меня знали, вы бы ни за что не произнесли этих слов. Что же, по-вашему, я так сразу и родился в этом синем майорском мундире офицера гитлеровской армии? О нет. И у меня было детство, и колыбельная песня матери, и сказки, где добро побеждало зло. Я не собирался в детстве становиться истребителем. Настоял отец. Помню, я учился в школе пилотов, у нас загорелся сарай, а на крыше оказалась кошка. Мечется во все стороны и всюду натыкается на пламя. Мне так ее стало жаль, что даже глаза на секунду закрыл от боли. А другие гоготали как ни в чем не бывало. Вот тогда я и бросился за лестницей и спас эту кошку. У нас был очень строгий командир капитан Крамер. Он подошел и сказал: «Курсант фон Корнов. Вы действовали смело. Однако настоящий немец не должен вздрагивать при виде чужих страданий». Когда я увидел вашего раненого конвоира, я вспомнил историю с кошкой. Вероятно, я так и не стал настоящим немцем в понимании командира нашей курсантской группы капитана Крамера. Так разве с такими задатками я бы смог, как живодер, расправиться с бесчувственным вашим солдатом?! Нет, герр Баталов. Отто фон Корнов все-таки рыцарь. Я сражался против вас без животной ненависти к крови. Моя сфера была только небо и воздушный бой. В тот день, когда меня повезли на грузовой машине, в нас попала бомба. Меня оглушило и отбросило в сторону, засыпало землей и снегом. Но я сразу почувствовал, что жив и невредим, и быстро выбрался. Ваш солдат, который был за рулем, лежал мертвый, осыпанный стеклом, а конвоир без сознания стонал рядом. Я наклонился и увидел нежное, как у девушки, лицо. Он был совсем мальчик. Вся его грудь была залита кровью, а рядом валялся, как это у вас называется... индивидуальный перевязочный пакет.

— Да, такие пакеты выдают нашим солдатам, — подтвердил Баталов.

Немец согласно кивнул головой и допил кофе. По лицу его медленно растекся неяркий румянец.

— Я еще не принял решение, что делать, но пальцы уже как-то сами собой разматывали этот стерильный бинт и расстегивали на солдате гимнастерку. Когда-то в нашей эскадре среди пилотов я занял на соревнованиях лучшее место по оказанию первой помощи раненному в бою и знал много, как это... манипуляций. Солдат глухо стонал, потому что из раны хлестала кровь и маленький осколок торчал сверху. Выдернуть его не было большим трудом. Солдат на мгновение открыл глаза, и я увидел в них застывший ужас. Он, как и вы, очевидно, решил, что я готовлюсь его отправить на тот свет. А я всматривался в его лицо, видел родинку на левой скуле, пушок на бледных, ни разу не бритых щеках и думал, что когда-то его муттер целовала эту родинку, качая на руках своего киндера, пророчила ему много лет жизни. Когда я кончал эту маленькую операцию, мне в голову и пришла мысль переодеться в его платье. Сделал я все это быстро, а дальше помог великий русский язык, на котором говорили Пушкин, Толстой, Достоевский. Я стал пробираться к линии фронта, обращался к попутным машинам, и они меня подвозили. Под большим селом Середа, где стоял штаб дивизии, меня пустила переночевать крестьянка, у которой наши солдаты убили двух дочерей. Если бы она знала, кого пригрела, она бы ночью перерезала мне горло и была бы трижды права. А на следующий день я перешел линию фронта. В сумерках затесался в боевые порядки какой-то вашей оборонявшейся роты и, симулировав ранение, остался лежать на снегу, когда ваши отступали. Так я снова очутился у своих. А потом путь до Смоленска через захваченные города и села. Туда, оказывается, отвели на отдых нашу группу асов. Я тогда понял, что прав был этот ваш геркулес-командир, который хотел пустить в мою голову табуреткой. Под Вязьмой я увидел двух голых русских девушек, застреленных и облитых ледяной водой. Они лежали в кювете, и никто из проходящих наших солдат и офицеров не сделал попытки засыпать их тела хотя бы снегом. В Вязьме я заночевал у нашего коменданта, опознавшего меня по портрету в « Фелькишер Беобахтер». Вечером была приличная попойка, а на рассвете он меня разбудил с веселым хохотом. «Пожалуйста, поднимайтесь, господин барон. Сейчас мы поедем в одну деревеньку. Туда всего два километра». — «Зачем?» — спрашиваю я. «Да так, — отвечает комендант. — Надо совершить одну небольшую формальность, расстрелять десять Иванов».— «Они партизаны?» — «О нет. Это бабы, старики и подростки. Но они давали хлеб партизанам, и в целях профилактики их надо уничтожить. Чтобы тихо было в округе и немецкому мундиру лучше повиновались». Когда я решительно заявил, что не поеду, он нахмурился и злобно сказал: «Брезгаете, господин барон. Чистеньким хотите выглядеть, а всю черную работу на нас переложить». — «Расстреливать мирное население — это не черная работа, — возразил я,— это подлость». Комендант покачал головой и с откровенной ненавистью сказал: «Вот как! А как вы думаете, господин барон, что о вас скажет гестапо, узнав о такой точке зрения?» Они уехали, и через какой-нибудь час в ночной тиши прозвучали выстрелы. Но это не было самым страшным. Сутки спустя на одной из дорог я увидел огромную колонну военнопленных. Голодные, раздетые, страдающие от ветра и мороза. Кто-то закричал: «Москва не сдастся!» — и тотчас же раздались автоматные очереди. О, герр Баталов! — Тонкими пальцами фон Корнов сдавил свое горло, и плечи его задрожали. — Этот путь в Смоленск, куда на отдых была перебазирована наша особая группа асов, был для меня дорогой тяжелого прозрения. Розовая повязка упала с моих глаз, и я понял, что до сих пор воевал в лайковых перчатках, боясь прикоснуться к голой и страшной правде о фашистской армии на войне. Но что я мог поделать? В этой жестокой войне меня закружило, как щепку. Иногда хотелось врезаться на своем «сто девятом» в землю, но я гнал эту мысль, непонятно на что надеясь. Потом эта история с покушением на Гитлера. Не буду вам лгать, герр подполковник. Среди участников заговора я не был. Воли не хватило. В воздухе было все проще: увидел противника — атакуй и сбей. Вот какое назначение имперского аса. А на земле начинались душераздирающие противоречия. Оправдывал себя одним: я — фон Корнов, отпрыск древнего рода, рыцарь воздуха. Я принял присягу на верность великой Германии и честно ее выполняю. Один из моих друзей как-то намекнул о готовящемся заговоре. Я его никому не выдал, но к ним не пошел. Друга расстреляли, а меня за то, что был с ним близок, но ничего не сообщал никому о его намерениях, разжаловали в майоры, оставив гуманную возможность смыть кровью позорное пятно. — Фон Корнов нервно рассмеялся и вздохнул: — А теперь все к черту! Нет ни великой Германии, ни старого отца Бруно, ни моей Эльзы с двумя дочерьми. Они в Дрездене во время налета американских «летающих крепостей» погибли. И вот я стою перед вами униженный, опозоривший самого себя, готовый к самому суровому ответу. Даже к смерти.

Баталов пожал плечами, негромко проговорил:

— Меру наказания определяю вам не я. Я только могу сообщить свое мнение.

— Да что там ваше личное мнение, — вдруг взорвался немец, — очень я вас уважаю, герр подполковник, и как воздушного бойца, и как человека, но милости никакой не прошу. Потому что не достоин никакого снисхождения.

В числе сорока двух сбитых мною самолетов есть и советские. Значит, должен я отвечать перед вами по всей строгости. Да и зачем об этом говорить? Готов я к расстрелу, потому что и так уже труп.

Вечером на связном «Ли-2» барона отправили в штаб фронта. Поднявшись по лесенке, прежде чем исчезнуть в люке транспортника, он бледно улыбнулся и помахал рукой:

— Герр Баталов, прощайте. Теперь мы уже никогда не встретимся. Спасибо за доброе внимание и честное отношение.

...Прошло пятнадцать лет. В звании генерал-майора авиации Антон Федосеевич был назначен командующим авиацией Группы войск, части которой располагались на территории Германской Демократической Республики. Он приехал в гарнизон, где размещался штаб, вместе со своим адъютантом Тарасом Игнатьевичем Ста-роконем и, приняв дела, пошел осматривать особняк, из которого только что выехал его предшественник. Поднялся на второй этаж по винтообразной деревянной лестнице, отворил дверь в одну из комнат и ахнул. На стене висела большая фотография. У остроносого «мессершмитта», запрокинув голову, стоит фашистский летчик с Железными крестами на груди. Узкое волевое лицо. Глаза из миндалевидных гнезд полунасмешливо глядят в небо. Ошибки быть не могло. Фон Корнов в лучшие дни его карьеры!

— Откуда это? — спросил Баталов у одного из сопровождавших его офицероз, старожила этого гарнизона.

Тот удивленно расширил глаза:

— Вы про фотоснимок? На нем немецкий ас какой-то изображен. Барон из древнего рода. Я даже фамилию его слышал, да забыл. Говорят, у его предков было несколько родовых имений. И под Гамбургом, и под Дрезденом, и в Лейпциге. А здесь только особняк. Старый командующий рукой махнул и сказал: пусть остается. А вам не нравится, товарищ генерал? Может, к чертям все это повыбрасывать?

— Только попробуйте, — поднял руку Баталов.— Гвоздя чтобы не меняли в обстановке.

— Да неужели вам нравится эта стряпня? — показал майор размашистым жестом на картины и портреты. — Терпеть не могу помпезной прусской живописи. Вы посмотрйте, какие спесивые каменные подбородки и пустые глаза.

— Ладно, ладно, искусствовед, — проворчал генерал.— Всегда надо помнить, что искусство хорошо лишь в том случае, когда оно сообщает правду о своей эпохе.

И Баталов поселился в особняке. Часто, когда попадалась на глаза фотография барона фон Корнова, угрюмо думал: «Ну что, Отто? Вот тебе и реванш. Я вынужден обитать в твоем особняке, а ты неизвестно где». И в такие минуты Баталову даже несколько жалко становилось немецкого аса. «Черт побери! Ведь талантливейший летчик и неглупый человек! На какую бы светлую дорогу мог выбраться, если бы в свое время порвал с коричневой заразой!»

Но время шло, армейские дела и заботы заполняли дни Баталова, и даже среди ночи приходилось часто вскакивать к телефонам и, стряхивая сонную истому, мчаться в штаб или на аэродром, если того требовали обстоятельства. В свободное от службы время он много читал, словно желая наверстать упущенное, причем очень любил немецких писателей. В книжном шкафу у него корешок к корешку стояли тома Гете и Шиллера, Гауптмана и Гейне, Анны Зегерс и Бернгарда Келлермана. Книги заставляли его пристальнее всматриваться в жизнь, помогали лучше понимать обычаи и нравы жителей города. Частые встречи с командирами национальной немецкой армии, партийными и общественными работниками демократической Германии пополнили его лексикон, и бывали беседы, когда Баталов пытался говорить исключительно по-немецки. Звонки от немцев раздавались довольно часто и в кабинете и на квартире. Хильда Маер, секретарь городского комитета СЕПГ, взяла за твердое правило осведомляться о жизни Баталова раз в неделю и сообщать свои новости.

Вот почему генерал нисколько не удивился, когда поздним июньским вечером раздался звонок от дежурного по штабу.

— Товарищ командующий?

— Да. Я вас слушаю,— басовито откликнулся Баталов.

— Здесь вами немецкие товарищи интересуются. Переключить на квартиру или сказать, чтобы позвонили завтра в рабочее время?

— Зачем же? Переключайте, — согласился Баталов и услышал в трубке четкий голос, выговаривавший русские слова с той старательностью, с какой их произносят иностранцы, стремящиеся говорить без акцента.

— Товарищ генерал. Я звоню из городской ратуши. Мне бы очень хотелось с вами повидаться. Хотя бы десять — пятнадцать минут. Я в вашем городе проездом и завтра этого сделать не смогу. Простите, я не представился, это говорит председатель Общества германосоветской дружбы города Эдель.

Баталов шумно задышал в трубку. Он чертовски устал за этот день и мечтал о часах отдыха и тихого чтения. Но отказывать было неловко, тем более что позвонивший сказал о том, что не может зайти в иное время.

— Хорошо, приходите минут через пятнадцать на квартиру, — согласился он устало. — Вам сказать, где я живу?

— О нет, — сдавленно рассмеялся говоривший. — Данке шен. Большое спасибо. —. И трубка смолкла.

Баталов едва успел сменить синюю пижаму на военный костюм, когда у решетчатых железных ворот замер на тормозах светло-коричневый лимузин. Из него вышли трое: пожилой мужчина в светлом костюме, шофер и молодой человек, облаченный в легкий пыльник, по всей видимости, сопровождающий. Они двинулись все вместе к калитке, но человек в светлом костюме сделал удерживающий жест. Быстрой, легкой для его возраста походкой взбежал он на крыльцо как раз в ту минуту, когда адъютант генерала Баталова майор Староконь открыл дверь, вежливо говоря:

— Прошу на второй этаж. Генерал Баталов ожидает вас в гостиной.

— Зер гут, — откликнулся немец и очень уверенно стал подниматься по деревянным ступеням винтовой лестницы.

Генерал Баталов сидел за старомодным журнальным столиком в мягком зеленом кресле, держа в руках для видимости газету. Другое точно такое же кресло стояло напротив для собеседника. Баталов поднялся навстречу вошедшему, жестом пригласил садиться.

— Я вас слушаю.

Человек в светлом костюме с минуту молчал и вдруг голосом, сразу всколыхнувшим память, выговорил:

— Вот мы и в третий раз встретились.

Баталов вздрогнул от этого голоса и только

теперь узнал заметно пожелтевшее и постаревшее узкое лицо с прищуренным взглядом темных миндалевидных глаз, тонким носом и резко очерченной челюстью.

— Барон фон Корнов! — воскликнул он, потрясенный. — Вы!

— Да, это действительно я, а не мой призрак, — вдруг рассмеялся бывший ас, явно наслаждаясь замешательством Антона Федосеевича. Его цепкий, натренированный взгляд опытного летчика-истребителя бежал по стенам, теплел от встречи с дорогими его сердцу картинами и портретами, с обстановкой, которая была такой же точно, как и несколько лет назад. Печально вздохнув, фон Корнов заключил: — Не находите ли вы, генерал, что люди стареют гораздо быстрее, чем окружающие их вещи: дома, деревья, улицы? О, я вам очень благодарен за то, что вы сохранили мое жилище и эти фамильные ценности. Я имею в виду портреты и картины. Все-таки они были в свое время написаны достойными мастерами кисти.

Баталов широкими от удивления глазами наблюдал за неожиданным посетителем. Почему он здесь? Зачем? Откуда? Что ему дает право держаться так вольно, без всякой скованности и неловкости? Скорее всего, отбыв положенный срок наказания, он возвратился в родные места и решил проведать свое родное гнездо.

— Садитесь, — пригласил Баталов довольно сухо. — Вот сигареты. Наши, советские, с фильтром.

— О да, — откликнулся немец, — я с удовольствием воспользуюсь вашим любезным предложением.

Он взял сигарету и стал очень старательно разминать в тонких длинных пальцах. Он явно медлил, искоса поглядывая на Баталова смеющимися глазами. Долго шарил по карманам.

— О, доннерветтер. Это уже возрастное. Склероз во всей его откровенности. Никак не могу вспомнить, куда сунул зажигалку.

Потом зажигалка нашлась. Бесхитростная, не новая. Гость несколько раз чиркал, прежде чем высек огонь, не торопясь, раскуривал сигарету. Баталов уже терял терпение и первыгл это выдал.

— Как нам теперь обращаться друг к другу?

Немец весело рассмеялся и снова стал шарить по карманам.

— Это действительно резонный вопрос, и давайте его сразу разрешим. Ах, вот они, — извлек он из кармана несколько визитных карточек и протянул Баталову. — Я вас очень прошу, генерал. Одну... на память.

Баталов крепкими узловатыми пальцами взял визитную карточку и прочел на немецком;

— «Отто Корнов. Председатель отделения Общества дружбы ГДР — СССР, член окружного комитета СЕПГ».

И потеплело на душе у Антона Федосеевича. Он и подозревать не мог, что, несмотря на все непримиримые противоречия, обрекавшие их на отношения врагов, в душе он носил чувство жалости к этому искалеченному временем наивному и отважному человеку.

— С удовольствием возьму, — сказал он, улыбаясь, и зычно позвал: — Староконь, сюда! Быстро!

— В чем дело, товарищ генерал? — откликнулся адъютант.

— Да шевелись ты быстрее! — с деланной суровостью закричал Баталов. — Бутылку лучшего коньяка, какой только есть в нашем холодильнике, и закуску. Для меня и товарища Отто.

— Для господина барона? — выпучил глаза Староконь.

— Для какого такого барона! — захохотал Баталов. — Был когда-то барон, да весь вышел. А сейчас товарищ Отто Корнов. Ветеран войны, антифашист, член СЕПГ. Понял?

— Понять-то понял, Антон Федосеевич, — растерянно пробормотал Староконь, — буду насчет закуски соображать.

— Так что же? Рукопожатие не отменяется? — улыбнулся бывший барон»

— Не отменяется! — воскликнул повеселевший Баталов. — Я рад, что третья наша встреча складывается подобным образом, товарищ Отто. Сейчас я попрошу два ужина, и мы...

Гость назидательно поднял палец;

— Момент! А ведь я и с этим товарищем должен поздороваться. Он, вероятно, помнит, как угощал меня коньяком с кофе, на Одере в сорок пятом году. А сейчас я коньяк не хочу.

— Коньяк ереванский, это я как истребитель истребителю говорю! — угрожающе произнес Баталов, но на тонких губах Отто Корнова сверкнула отвергающая усмешка:.

— О нет. Кто же посмеет усомниться в высоких качествах армянского коньяка. Но сегодня я бы хотел отметить нашу встречу иным образом. Чисто по-русски. Одним словом, не найдется ли у вас маленькой рюмки русской водки и какой-нибудь луковицы?

— Староконь, поищи «Столичную», — весело скомандовал генерал, и через две-три минуты на журнальном столике стояли бутылка и тарелка с черным хлебом, двумя разрезанными луковицами и свежими огурцами. На другой лежала осетрина, сыр, масло и черная икра. Генерал кивнул на рюмочки, но Корнов отрицательно покачал головой;

— Если можно, давайте из стаканов.

— Просьба гостя для меня закон. — Баталов поднял стакан, и они троекратно чокнулись. — За нашу третью, самую приятную встречу. Однако... — Он скосил серые глаза на гостя и уколол его неожиданным вопросом: — Однако как же вы примирились с новой Германией и нашли в ней свое место? Помнится, вы говорили: «Эта Германия не для меня».

Отто Корнов с хрустом разгрыз луковицу, откусил от корочки ржаного хлеба и, улыбаясь, заговорил:

— О, дорогой товарищ Антон. Об этом так долго надо рассказывать.